Текст книги "Одиночка. Том V (СИ)"
Автор книги: Дмитрий Лим
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Услышав фамилию, прораб лишь деловито отметил что-то в планшете.
– Хорошо. По срокам… Предварительная оценка: расчистка территории – три дня. Параллельно – проект реконструкции от наших архитекторов. Как только вы его утвердите, закупка материалов и начало основных работ. Если без серьёзных сюрпризов, через дней пять-шесть сможете заселяться в часть помещений. Полная готовность – через месяц.
– Меня устраивает, – сказал я, глядя, как ковш экскаватора аккуратно выравнивает груду обгорелого кирпича. Появилась странное чувство: не надежды, а, скорее, точки опоры. Первой за долгое время.
– Отлично, – хлопнул меня по плечу Крог. – Значит, план таков: ты живёшь у меня, каждый день наведываешься сюда, чтобы строить недовольную мину и говорить «это не тот оттенок мрамора, Виктор». А вечерами мы будем планировать, как правильно интегрировать тебя в местное общество.
Проблема моей жизни в доме Крога стала очевидна к вечеру второго дня. Она заключалась не в милитаризованном быте и не в гипотетической кошке Кати. Проблема была фундаментальнее: как, чёрт возьми, мне качаться в своём разломе?
Объективно, вызвать Разлом Путешественника в своей комнате я не мог.
Во-первых, даже самый сфокусированный разлом, вероятно, начнёт пахнуть землёй, тухляком или чем похуже. Да к тому же и сиять так ярко, что наверняка вызовет совершенно ненужное мне внимание.
Во-вторых, я был практически уверен, что пол подо мной бетонный, а в потолок вмонтированы балки. Прохождение разлома такой мощности могло вызвать непредсказуемые структурные колебания. Одно дело – случайно спалить свой особняк, и совсем другое – привести в негодность инженерное чудо Дмитрия Крога. Такой долг я отблагодарить бы не смог.
Ситуация усугублялась тем, что мне срочно нужно было не просто поддерживать форму, а пройти башню и получить, наконец, специализацию. Но открывать разлом на охраняемой территории – в саду или, упаси боже, в тире – значило привлечь внимание не только Димы, но и его бдительных сотрудников.
Выйти же за периметр без сопровождения или веской причины было невозможно. Крог, хоть и не запирал меня на ключ, дал чёткие инструкции: любое перемещение – только с его ведома или с кем-то из его людей. Я оказался в золотой, высокотехнологичной и абсолютно душной клетке.
Мысль пришла неожиданно, когда я разглядывал из окна своего спартанского номера комплекс подсобных сооружений. Среди гаражей, складов и того, что выглядело как собственная котельная, мой взгляд уловил неприметную дверь в полуподвальный уровень отдельно стоящего кирпичного здания. Это напомнило мне старые бункеры или резервуары.
На следующий день, под предлогом ознакомления с устройством хозяйства на случай «а вдруг прорвёт трубу», я выпросил у Димы короткую экскурсию. Он, похоже, счёл это разумным и поручил одному из инженеров провести меня.
– А это у нас старый резервуар для воды, ещё с царских времён, – пояснил техник, открывая массивную стальную дверь с герметичным обтюратором. – Сейчас не используется, стоит на консервации. Толщина стен – метр с лишним кирпича и бетона. Сверху – два метра грунта и плита перекрытия гаража. Тишина абсолютная.
Я спустился по железной лестнице. Воздух был сухим и прохладным. Помещение цилиндрической формы диаметром метров десять и высотой около пяти оказалось пустым. Его стены, покрытые местами отслаивающейся краской, не имели окон. Единственный вход – та самая дверь. Акустика была мёртвой, звук гасился мгновенно. Моё сердце забилось чаще. Это было идеально. Изоляция – полная. Никаких датчиков, ибо смысла в них тут не было. А главное – никаких критических конструкций, которые можно было бы повредить. Только земля и толстенные стены.
План созрел мгновенно, но детали его реализации заставили крепко задуматься. Старый резервуар был идеален с точки зрения конфиденциальности и безопасности, но добраться до него, не оставив цифровых следов, было задачей со звёздочкой.
По периметру усадьбы, как я успел заметить, камеры висели чаще, чем листья на деревьях. Система, без сомнения, была умной, с датчиками движения и, возможно, даже тепловизорами. Пройти незамеченным днём – немыслимо. Ночью – ещё сложнее, ведь ночной режим для такой охраны обычно основной.
Всё упиралось в два момента: прямое наблюдение и логика системы.
Камеры смотрели на подходы, на двери, на периметр. Но следили ли они за дверью в неиспользуемый, законсервированный резервуар так же пристально, как за главным входом? И если кто-то уже находится внутри охраняемой зоны – не вызовет ли его исчезновение с радаров на десять минут больший переполох, чем его появление в слепой зоне?
Нужно было стать для системы фоном, ошибкой округления, цифровым призраком.
Мысль о навыке «стремительности» грела душу. С его помощью я мог бы, теоретически, промчаться от двери особняка до того самого полуподвального входа за какие-то секунды, оставив на камерах лишь смазанный, нечитаемый силуэт, который охрана могла бы списать на сбой, птицу или игру света.
Но для этого нужна идеальная траектория, знание мёртвых зон, и главное – уверенность, что в самый ответственный момент я не врежусь в стену или в садовника, вышедшего покурить в три ночи. Рисковать было нельзя.
Поэтому я начал рекогносцировку. Под видом прогулок по территории для «освоения и вдохновения» я не спеша обходил каждый угол, мысленно составляя карту. Вот гараж с внедорожниками, от его северного угла до куста сирени – семь метров, чистая прямая. От сирени до стены котельной – пять, но там фонарь.
Его датчик движения срабатывает с задержкой в секунду после пересечения луча – значит, нужно быть быстрее. Я высчитывал дистанции, засекал время патрулей (да, здесь они были: два человека с собаками, проходившие по чёткому маршруту каждые сорок минут) и изучал режим работы ламп освещения. Оказалось, в два ночи часть декоративной подсветки отключалась, создавая более глубокие тени.
Дверь резервуара, как я обнаружил при ближайшем рассмотрении, запиралась на простой механический замок – старый, но надёжный. Электроники нет, что было ключевым моментом.
Но чтобы открыть его, мне требовалось попасть в эту слепую зону, минуя камеры на подходе. Мои «прогулки» позволили выявить узкую полосу безопасности: если двигаться строго вдоль стены котельной, под козырьком её кровли, камера на южном фонаре теряла объект на последних трёх метрах. Именно там, в нише, скрывалась стальная дверь.
План был готов. Дождавшись ночи, когда патруль с собаками завершил свой круг и удалился в сторону главного дома, я вышел из своей комнаты. Внутренние камеры коридоров были известны – я просто не смотрел в их линзы, двигаясь естественно, как человек, решивший пройтись перед сном.
Вышел в сад. Система ночного освещения создала идеальный коридор теней вдоль моей запланированной трассы. Я замер, ощущая, как энергия навыка «стремительность» начинает заполнять мышцы – не физически, но как готовность, как сжатая пружина. И бросился.
Это был не бег. Это было мгновенное смещение пространства. Мир сжался в узкую трубку, звуки исчезли, остался лишь ветер, бьющий в лицо. Семь метров до сирени – и датчик движения фонаря лишь начал мигать жёлтым, когда я был уже далеко. Пять метров до стены – и я прижался к кирпичу, сливаясь с тенью.
Последние три метра вдоль котельной я сделал почти ползком, но скорость всё ещё была нечеловеческой. Замок. Слабый щелчок, давление на рычаг – и тяжёлая дверь, вопреки ожиданиям, открылась без скрипа. Я скользнул внутрь, закрыл её за собой.
Абсолютная темнота, тишина, сухой холод. Я стоял, слушая собственное дыхание, пока сердце не успокоилось. Здесь, в этом кирпичном коконе, я был свободен. Никаких камер, никаких Крогов, никаких гипотетических кошек. Только я и мой Разлом.
Екатерина Капризова. S-ранг. Гатчина
Катя стояла неподвижно, пока эхо от хлопнувшей двери не растворилось в тишине кабинета. Тяжесть их аргументов, холодная логика страха – всё это было теперь лишь фоном для огненной строки, выжженной перед её глазами.
Уничтожить. Десять дней. Её собственное сердце в качестве таймера. Всё её тонкое философствование о явлениях и экосистемах превратилось в чудовищную иронию. Она не натуралист. Она такой же охотник, как и те, кого он испарил. Просто её ошейник был невидим, а кнут – тиканье биологических часов.
Она не стала терять ни часа.
Наблюдение за территорией имений Крога, куда Громов удалился после инцидента с охотником, лишь подтвердило худшие опасения близняшек, но уже с приватным, смертельным уклоном. Попасть туда незамеченной было физически невозможно.
Любое вторжение, даже самое изощрённое, было бы расценено как акт агрессии. И тогда её миссия закончилась бы, не успев начаться: он бы не стал разбираться в намерениях. Он бы просто почистил зубы. Её единственным преимуществом было то, что он о ней не знал. Пока.
И тогда Катя приняла решение, в котором сошлись холодный расчёт и отчаяние загнанного в угол зверя. Она должна была перестать быть наблюдателем. Она должна была стать оружием, способным нанести один, но абсолютно гарантированный удар. Её жизнь была недостаточной ставкой; нужно было поставить всё. В тот же день она вернулась в Петербург.
Ей нужно было стать ещё сильнее, и её целью стал S-ранговый разлом.
Катя не стала мудрить. Она вломилась в S-ранговый разлом под Выборгом не как охотник, желающий нафармить разлом и получить кучу редких мана-камней, а как бульдозер.
Она дралась с мобами, как гопник в подворотне: грязно, беспринципно и с полной готовностью бить ниже пояса. Катя уничтожала тварей, ломала мини-боссов, не реагировала на свою команду.
Убивала всех сама, желая получить каждую каплю опыта. Это было изнасилование собственного потенциала.
И через сутки она вернулась в Новгородскую область, к границам владений Крога, уже другой. Прежние осторожность, тяга к незаметности остались в прошлой жизни. Теперь она следила за усадьбой с холодной, почти открытой наглостью. Она хотела, чтобы он вышел. Один. Но Громов, словно почуяв новую угрозу, не появлялся без своего маленького войска. Он перемещался с двумя машинами сопровождения, а по периметру имение постоянно патрулировали группы с серьёзными, недвусмысленными лицами и тяжёлым вооружением.
Прошло уже три дня из десяти. Время, которое должно было работать на её подготовку, работало против неё, беззвучно отсчитывая секунды в её груди.
Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга
Барнаульское главное управление «ОГО» встретило его молчанием панельных стен цвета промытой глины и запахом старого линолеума. Никакого сравнения с московской штаб-квартирой – здесь всё дышало провинциальной, но оттого лишь более беспощадной серьёзностью.
Вызов был не на ковёр, а на гранитный пол. Полковник Александров, хороший приятель и человек с лицом, как у замшевой перчатки, набитой гравием, вёл беседу без предисловий. Его голос был ровным, как тон пилы по металлу.
– Твои сделки по новгородским активам покойного брата аннулированы. Всё. Решение принято на уровне наблюдательного совета.
– Серёг, да как такое возмо…
– Юридические основания есть, и они железные, – перебил его «друг». – Ты слишком торопился, Савелий. Слишком много шума. А теперь ещё и этот инцидент с наёмниками – мы его, конечно, формально не видим, но запах уже разносится. Дело, откровенно говоря, дрянь. Тебя не трогают пока только благодаря прошлым заслугам и текущему… состоянию здоровья. Но крыша над твоими операциями дала течь. Ремонтировать её будем мы. Путем демонтажа.
Савелий слушал, глядя в безжалостные, как шлифованные камешки, глаза полковника. Возражать было бессмысленно. Это был не разговор, а озвучивание приговора с отсрочкой исполнения.
Он вышел из здания, ощущая, как за спиной вместо былого авторитета теперь зияет пустота, продуваемая всеми ветрами. Его империя ещё стояла, но несущие конструкции дали трещину.
Не успел он вернуться в дом, как пришлось ехать в другую клинику – частную, но столь же бездушную, как и государственные учреждения. Его тело, и так считавшее себя обиженным, теперь подвергли тотальному аудиту.
После московских пункций и уколов последовал настоящий анатомический террор. Биопсия печени – тупая боль, глубокий удар изнутри, после которого весь день дышать было преступлением против рёбер.
Трахеальная аспирация – унизительное ощущение, будто тебя душат из благих побуждений. Колоноскопия, после которой Савелий твёрдо решил: если ему суждено умереть, то только не с трубкой в таком месте.
Он лежал на очередной койке, слушая, как за дверью совещается консилиум. Шёпот был красноречивее крика.
Потом вошёл главный – человек с видом бухгалтера, подводящего печальные итоги года.
Он не смотрел Савелию в глаза, изучая стопку бумаг. Диагнозы сыпались, как град по жести: запущенный аденомиоз печени, стремительно прогрессирующий спондилоартроз, подозрение на криоглобулинемию, последствия старой контузии, дающие теперь знать о себе кластерными головными болями…
Список был длинным, техничным и абсолютно бесчеловечным. Вывод был прост: Савелий Громов – не жилец. В лучшем случае ему отводился год относительно сносного существования, потом – стремительная инвалидизация и мучительный конец. Лечение предлагалось паллиативное, то есть призванное не спасти, а чуть подсластить пилюлю, которая в его случае была размером с бильярдный шар.
Выйдя из больницы, Савелий не чувствовал ни страха, ни ярости. Он чувствовал абсурд.
Его, Короля Севера, того, кто только что обрёл вкус к новой охоте, только что осознал в племяннике достойного противника, система списывала со счетов, как сломанный инструмент.
Его амбиции, планы, жажда реванша упирались в диагнозы, написанные сухим врачебным почерком. Смерть становилась не абстрактной угрозой где-то на горизонте, а настырным, въедливым партнёром по бизнесу, который уже засучил рукава и приступил к работе.
Ирония была в том, что он теперь боялся не пуль бывших друзей или промаха племянника. Он боялся, что загнётся от этого «спасительного» лечения раньше, чем успеет что-либо предпринять.
От химии, выжигающей печень, которая и так еле работает. От обезболивающих, которые превратят его в овощ. От бесконечных процедур, высасывающих последние силы. Мир сузился до размеров больничной палаты и аптечки.
И в этом новом душном мирке ему предстояло выстраивать свою последнюю, самую отчаянную игру. Кот встретил его равнодушно. Ему было всё равно, умирает ли его хозяин от пули или от чистой, беспримесной злости. Главное, чтобы миска вовремя наполнялась. И, глядя в эти вертикальные зрачки, Савелий вдруг понял единственную по-настоящему мудрую философию.
Нужно есть, пока дают. И кусать, пока есть зубы. А зубы, как ни странно, ещё оставались.
Он набрал номер помощника, человека, которого в последнее время чаще видел в роли посыльного с плохими новостями.
– Так, – сказал Савелий, когда тот ответил с привычной опасливой быстротой. – Где племянник?
На другом конце секунду тянулась тишина, полная цифрового шипения и неуверенности.
– Саша… Он сейчас недоступен. Полная оперативная глубина. По данным – влился в структуру Крога под прикрытием. Контакт исключён.
Савелий ощутил знакомое щемление в груди, но теперь оно было не от болезни, а от острой ядовитой досады. Эта мелкая тварь пряталась, считая себя безопасной в чужих щупальцах.
– Плевать, – выдохнул Савелий. – Плевать на его прикрытия и глубины. Ищи человека, который не зассыт пробраться туда, где этот щенок думает, что спрятался. И давай вызывай наших S-ранговых. Пора показать ему, что его новая норка – просто чуть более удалённая от дома могила.
Он не дал помощнику времени для вопросов или возражений, просто сбросил вызов. План формировался в его голове с болезненной чёткостью, как кристалл, растущий в мочевом пузыре. Он не мог уже вести долгие войны на фронтах экономики или бюрократии. Но он мог оплатить одну короткую, хирургически точную операцию. Последний выстрел из оружия, которое система ещё не успела отобрать.
И почти сразу телефон завибрировал снова. Этот звонок был другим – не внутренним, а внешним, из мира, который ещё считал Савелия игроком, а не пациентом. Он взглянул на экран: «Поповы». Кирилл Александрович. Тот, чьи деньги уже уплыли в проект, как вода в песок, после того, что Александров назвал «аннулированием».
Савелий принял звонок, приготовившись к очередной порции гравия.
– Савелий, – голос Кирилла Александровича был спокоен, но в этом спокойствии была упругость хорошо натянутой струны, готовой сорвать пальцы. – Мне было крайне неприятно узнавать из третьих рук, что наши взаимные обязательства, как я понимаю, пересмотрены. Мы внесли существенные финансы. Они теперь не в проекте. Они, по сути, в воздухе. А я не люблю, когда мои активы летают без чёткого маршрута и пилота.
Савелий позволил себе короткую беззвучную усмешку. Попов говорил красиво, но смысл был прост: ты нас подставил, и теперь твоя задача – либо вернуть всё в строй, либо компенсировать. И компенсация будет не денежной.
– Кирилл Александрович, ситуация развивается не по моей единоличной воле, – начал Савелий, выбирая тон немного ниже, чуть более уставший, чем обычно. – Наблюдательный совет принял решение, о котором я узнал сегодня. Я сам оказался в положении, где мои инструменты… временно ограничены. Но я не считаю вопрос закрытым.
– Временно ограничены, – повторил Попов, и в его голосе появился лёгкий, почти медицинский интерес. – Это звучит как диагноз. Я не врач, Савелий, я бизнесмен. Бизнес не терпит неопределённости. И он не терпит, когда партнёры начинают терять контроль. Потому я предлагаю вам: придите добровольно. Обсудим выход. Пока ещё можно обсуждать. Пока ещё ваша… задница, – он произнёс это слово с неприкрытой, почти педагогической отчётливостью, – не подверглась нежелательному внешнему воздействию.
Савелий закрыл глаза. Перед ним стояла картина: с одной стороны – племянник, которого надо физически устранить как символ и источник всей этой цепочки неудач; с другой – Поповы, требующие немедленного и, видимо, очень дорогого решения.
А между ними – он сам, с печенью, похожей на перезрелый плод, и спиной, которая могла в любой момент отказать, как старая пружина. Ирония была в том, что «добровольно прийти» сейчас для него означало не поездку в офис, а возможность просто встать с этой койки и дойти до туалета без помощи.
– Я вас понял, Кирилл Александрович, – сказал Савелий, открывая глаза и глядя в потолок, где была трещина, похожая на карту безымянной реки. – Я свяжусь с вами в ближайшие сорок восемь часов с конкретным предложением. Сейчас мне требуется… время…
– Сорок восемь часов, – согласился он без энтузиазма. – Но, Савелий, помните: сроки лечения тоже иногда бывают критичными.
Звонок закончился. Савелий положил телефон на тумбочку рядом с графиком процедур.
Мир сжался до двух задач: убить щенка и усмирить шакалов. И сделать это надо было быстро, потому что третий, самый главный враг – время в форме его собственного тела – уже вёл свою работу без перерывов и выходных.
Он вспомнил философию кота. Есть, пока дают. Кусать, пока есть зубы. Зубы, возможно, были уже не в идеальном состоянии, но они ещё были в его пасти. А значит, надо было выбрать, кого кусать первым, чтобы остальные, увидев это, на секунду задумались о целесообразности своего наступления.
Глава 3
Последний, сорок восьмой этаж остался позади с чувством, будто меня пропустили через гигантскую мясорубку, а потом собрали обратно, слегка перепутав детали. Я лежал пластом на полу своей спартанской комнаты в особняке Крога и тупо смотрел в потолок.
Два дня… два дня я потратил на то, чтобы пройти оставшиеся уровни и упереться в собственную недальновидность.
В мышцах стояло глухое нечеловеческое жжение, а в голове – ватная пустота. Я прошёл сорок восемь этажей Башни. По идее, это была победа. Пора бы уже получить свою специализацию и почувствовать себя героем. Но вместо триумфа внутри зияла дыра, холодная и неуютная. Сорок восемь – это было не круглое число. Не пятьдесят. Башня дала мне понять, что я уперся в потолок. Свой.
«Млятский рот этой системы… – крутилось в голове. – Мне что, сотый уровень нужен, чтобы пройти дальше?»
Последние два этажа, те самые, что вели к заветному рубежу, я… я тупо провалил. Вернее, даже не провалил, а просто сдался после первых же минут на сорок девятом.
Не то что сдался – просто вступил на сорок девятый, увидел там что-то совершенно невообразимое и, экономя остатки здравого смысла и здоровья, отступил. Воспользовался лазейкой с порталом.
И вот теперь я лежал и осознавал. Осознавал тупую математику: сорок восемь – это не пятьдесят. Это как собрать почти весь пазл, но оставить два ключевых куска где-то под столом. Мне чего-то не хватало. Не силы – её было даже слишком после всех этих прокачек. Не решимости – я был готов драться с чем угодно, кроме, возможно, собственной глупости.
Чего же тогда? Просветления? Волшебной таблетки? Или, может, правильного инструмента?
Мысль об оружии навязчиво крутилась в голове. Вся эта беготня с Разломом была крута, но на последних этажах я чувствовал себя не охотником с невероятной силой и скоростью, а… узкоспециализированным тараном.
Я мог быстро перемещаться и, возможно, что-то там разрывать, но против системных, комплексных угроз это работало слабо. Мне нужен был не просто новый уровень, а лучше – десять… Мне нужен был другой арсенал.
Но где его взять?
Возможно, дело было не в оружии, а в подходе. Я всё время пытался пройти Башню как условный «персонаж», играющий по её правилам. Но правила, как выяснилось, были написаны для тех, у кого уже есть специализация. Это замкнутый круг: чтобы получить специализацию, нужно пройти пятьдесят этажей, но чтобы пройти эти этажи эффективно, уже нужны возможности, которые дает специализация.
Лёжа на холодном полу, я додумался до очевидного: мне нужен не уровень, а элементарная тактика. Или хотя бы грамотный щит. Или возможность бить не только руками.
– Да какая тактика, – я попытался встать, глянул на полоску здоровья, которая только что перекатилась за пятьдесят процентов. – Мне нужен мой кинжал. Тот самый. Крутой. Из-за которого я и открылся со своим именем.
Мне нужен был мана-камень, который должен был быть у меня четыре дня назад и теперь явно застрял в какой-то бюрократической, или, хуже того, криминальной петле.
– Так, – прошептал я в пустоту, – где мой камень, чёрт возьми?
Мысли о камне и оружии были такими навязчивыми, что я встал, решив немедленно найти Дмитрия и выяснить всё. Но стоило мне открыть дверь своей комнаты, как я чуть не упёрся в гостью.
Низкорослая русая девушка с весьма многообещающе выпирающими через футболку «горошинами» стояла с тарелкой в руках. На тарелке лежали три бутерброда: с сыром, с колбасой и какой-то странный – с рыбой.
– Что ты здесь делаешь? – выдавил я, полностью выбитый из мыслительного процесса.
Катя посмотрела на меня без улыбки.
– Ты сегодня уходил, я видела. Не через главный вход, а через окно в сад. Я видела, как тебе тяжело, и решила, что тебе нужно хотя бы бутерброд. И, возможно, поговорить.
Я взял тарелку, ощущая смесь неловкости и голода.
– Ты не спала? Или специально поджидала?
– Случайно.
– Ну-ну… Совпадение?
Катя пожала плечами, но её глаза упрямо блестели в полумраке коридора.
– Совпадения – это когда судьба стучится, а у тебя тарелка с бутербродами в руках. Можно войти? Или ты планируешь съесть это, стоя в дверном проёме, как затворник?
Я отступил, впуская её. Комната внезапно показалась ещё более убогой и пустой с таким гостем. Она поставила тарелку на единственную тумбочку и уселась на краешек кровати, оглядывая мои спартанские апартаменты с видом эксперта по интерьерам психбольниц.
– Я ищу твоего брата, – сказал я, откусывая бутерброд с колбасой. Он оказался на удивление вкусным. – Срочно. Не знаешь, где он?
– Димка? Он в мастерской, с вечера что-то ковыряет. Но он сказал, чтобы его не беспокоили. – Катя скрестила ноги и уставилась на меня. – А что случилось? Кроме того, что ты выглядишь как выжатый лимон, который ещё и побывал в мясорубке.
Я застонал, проглатывая еду.
– Тебе кажется.
– Тогда зачем тебе Дима⁈
– Хочу поинтересоваться, не знает ли он что-то про камень, который я купил на аукционе. А то уже четыре дня прошло, а у меня его так и нет.
– Камень? – Катя приподняла бровь, и в её глазах мелькнуло что-то слишком живое для трёх часов ночи. – Серьёзно? Может, сначала расскажешь, что там за мясорубка, в которой тебя перекрутило? И вообще, где ты был? Почему ты покидаешь особняк?
Я вздохнул, откладывая второй бутерброд. Говорить правду было бессмысленно.
– Не могу сказать. Секрет S-ранга. Так что, если не возражаешь, я пойду потревожу твоего брата.
Катя неожиданно вскочила и встала между мной и дверью, приняв вид грозного, но очень миниатюрного стража.
– Погоди! Он реально загружен. А я… я тут подумала. Может, тебе не камень нужен, а просто отдых? Или, например, компания? – Она сделала шаг вперёд, и выражение её лица сменилось с наигранно-серьёзного на откровенно игривое. – Я, кстати, очень хорошо умею… отвлекать.
Я посмотрел на её «горошинки», на решительный подбородок, на тарелку с бутербродами – и почувствовал, как смешались голод, усталость и абсурдность ситуации. Это был явный «подкат», грубый, как кувалда, и нелепый, как танцевать на сорок восьмом этаже. Улыбнуться не получилось.
– Катя, спасибо за бутерброды. Они – лучшее, что со мной случилось сегодня. Но то, что ты предлагаешь… – я осторожно взял её за плечи, развернул от двери и мягко отодвинул в сторону. – Это как пытаться починить реактивный двигатель конфетти. Не вовремя. И не то.
Не дожидаясь ответа, я вышел в коридор, оставив её в комнате с тарелкой и, видимо, с обиженным видом. Мысленно я уже был в мастерской.
Дмитрий действительно был там, окружённый схемами и разобранными блоками каких-то устройств. Увидев меня, он не удивился, лишь тяжело вздохнул.
– На двери была надпись «не беспокоить». Выглядишь, конечно, так, будто тебя пытали монотонностью. Что случилось?
Я проигнорировал его вопросы и замечание насчёт двери.
– Камень, Дима. Мана-камень с аукциона. Его должны были доставить четыре дня назад. Где он?
Дмитрий замолчал, потирая переносицу. Потом его лицо исказила гримаса досады.
– Чёрт. Я думал, ты его уже забрал. Разве нет?
– Ты что, серьёзно? – у меня отвисла челюсть. – Где он вообще, этот проклятый камень?
Дмитрий поднял руки в умиротворяющем жесте, будто пытался усмирить взбешённого медведя.
– Спокойно, горячая голова. По идее, ты должен был получить уведомление и забрать его, предъявив свой новый статус.
– Значит, сейчас этот камень просто пылится во дворце? – процедил я, чувствуя, как нарастает истерическое веселье. – И я четыре дня лежал пластом, а надо было просто… прочесть инструкцию?
– В общем, да, – Дмитрий с сочувствием хмыкнул. – Но не пылится. Там всё серьёзно. Без предъявления подтверждения личности и статуса его тебе не отдадут. И охраняют его, между прочим, не хуже, чем казну. Так что расслабься, он в полной сохранности.
Расслабиться было невозможно. Осознание собственной глупости жгло сильнее, чем мышцы после сорок восьмого этажа. Но теперь, по крайней мере, был план.
– Ладно. Что делать? Ехать сейчас и ломиться в двери?
– Ночью? Ты с ума сошёл? Дворец – не круглосуточная лавка алхимика. Приёмные часы с девяти утра. – Дмитрий посмотрел на меня оценивающе. – И ты в таком виде туда явно не поедешь. Тебе нужно хотя бы выспаться и не выглядеть как беженец из подземелий. Сейчас вернёшься в комнату, поспишь часов шесть. А утром я организую транспорт и охрану. Договоримся с губернаторской стражей о встрече. Уже часть твоей родовой гвардии прибыла в город и дислоцируется как раз в том районе. Возьмёшь с собой пару человек для солидности.
– Понял. А это, – я кивком указал на приблуду, которую он паял, – что такое⁈
– А я вот тут новую систему разрабатываю, – Дима откинулся на стул и показал на схемы. – Электронную, если можно так сказать. Бывший айтишник, понимаешь. Хочется внедрить что-то современное в эту архаичную машину защиты. Сбор данных, анализ паттернов, прогнозирование угроз…
– Для дома? Рода? Зачем?
– Дома и семьи. Представь: система не просто пассивно ждёт атаки, а анализирует всю дворянскую и криминальную активность в городе, предсказывает слабые места в чужих семьях и даже может моделировать вероятные векторы вторжения. Я почти уверен, что с её помощью можно вычислить любую негативную к нам активность. Даже ту, что исходит от таких… хм… загадочных благодетелей, как тот самый Князь.
Он пристально посмотрел на меня, будто пытаясь уловить реакцию. Я сделал максимально нейтральное лицо, хотя внутри всё ёкнуло. Дима продолжал, помешивая остывший кофе.
– Князь? – спокойно спросил я. – А это кто?
– Некий аноним, который прислал мне кое-какие файлы о Барановых.
– Добрый самаритянин?
– Можно и так сказать. Только вот я никак не могу отследить его… Но если он смог вскрыть кое-какие данные, значит, либо у него есть доступ к системам управления, либо он сам – часть какой-то могущественной структуры. Моя система, если её доработать, могла бы помочь его найти. Потому что такие таланты не должны болтаться без дела. Их нужно… ну, знать в лицо. Или в маску.
Я кивнул, стараясь выглядеть просто заинтересованным. Мысленно же уже прокручивал: да какой след? Какая там сила хакеров или прочей ереси? Я просто вовремя получил телефон. Хранил информацию до момента, как она может очень неплохо пригодиться.
В этот момент на моё плечо лёг лёгкий, но уверенный груз. Я вздрогнул, чуть не расплескав воображаемый кофе: настолько был поглощён мыслями о своей возможной поимке.
– Не нервничай так, герой, – раздался сзади знакомый голос. Катя, тихо вошедшая в мастерскую, стояла за моей спиной. Её пальцы слегка сжали мою мышцу. – Я же не укушу. Пока что.
Она обошла меня и уселась на край рабочего стола, игнорируя недовольный взгляд брата. На ней был уже не домашняя одежда, а тёмные джинсы и просторная кофта, но взгляд всё так же источал дерзкое любопытство.
– Продолжайте, продолжайте, – сказала она, жестом разрешая Диме. – Про своего электронного сыщика. Я всё равно ничего не поняла, но звучит впечатляюще. Как мы будем ловить этого вашего Князя-невидимку? И, главное, зачем? Мне кажется, он и так нам помог.
– В том-то и дело, – вздохнул Дмитрий, откладывая паяльник. – Помог, но на каких условиях? Что он хочет получить в итоге? Безликая благотворительность в нашем мире – нонсенс. Он либо готовит почву для чего-то большего, либо… он просто сумасшедший гений, которому скучно. И то, и другое делает его переменной, которую нужно учитывать. Моя система – это, по сути, большой сетевой сканер. Она будет искать не человека, а паттерны. Стиль. Следы одинаковых алгоритмов шифрования в разных взломанных базах. Анонимы любят повторяться.
