Текст книги "Начало Руси"

Автор книги: Дмитрий Иловайский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Свидетельства о письменных договорах и посланиях болгарских царей не принадлежат к какимлибо позднейшим известиям, сложившимся под влиянием собственно КириллоМефодиевой грамоты; доказательством тому служит сам автор этих свидетельств Феофан, который жил ранее свв. Солунских братьев и был современник Крума. Можно предложить вопрос: не писались ли означенные договоры на одном греческом языке? Но, вопервых, это предположение не подкрепляется никаким свидетельством источников; вовторых, тому противоречит существование славянских переводов при договорах Руссов с Греками. У нас повторилось то же явление: при княжем дворе писались грамоты на славянском языке прежде, нежели христианство окончательно утвердилось в России. Притом два известных Олеговых договора не были первыми русскими грамотами в этом роде, так как в них самих заключаются намеки на договоры предшествовавшие, следовательно, относящиеся к IX веку.

На Руси начало грамоты совпадает с началом христианства. Первое свидетельство о крещении Руссов, как известно, заключается в окружном послании патриарха Фотия 866 года. И у Дунайских Болгар водворение письменности также по всей вероятности находилось в связи с началом их христианства. Историография обыкновенно возводит христианство Болгар к крещению царя БорисаМихаила и его бояр, т. е. ко второй половине IX века. Но она забывает, что это крещение было только окончательным торжеством христианства в Болгарии. Нет никакого вероятия, чтобы при таком близком соседстве с Византией в Болгарию не проникло христианство гораздо ранее. Что действительно так было, на это имеем свидетельство Константина Багрянородного и Кедрена. По их словам, преемник Крума Муртагон (или Критагон), княживший в первой четверти IX века, заметив, что Болгарский народ малопомалу отпадает от язычества и переходит в христианство, воздвиг гонение на обращенных и подверг казни тех, которые не хотели оставить новой веры. При этом упомянутые историки распространение христианства между Болгарами приписывают пленному греческому епископу (Cedrenus. Ed. Bon. II. 185. Memor. Pop. II. 563)2. Но христианство, по всей вероятности, уже существовало между ними. Болгаре заняли страну, населенную отчасти их славянскими соплеменниками, которые искони жили на Балканском полуострове, входили в состав Византийской империи, и, конечно, если не все, то частью были уже христианами, когда утвердились здесь Болгаре. От этихто туземных Славян христианство очень рано могло проникнуть к Болгарам. Есть поводы думать, что у последних была сильная христианская партия, с которой язычество долго боролось. По всей вероятности, не без связи с этой борьбой происходили те внутренние смуты, которыми ознаменована история Болгарии в VIII веке, свержение и убийство некоторых ее князей, и, может быть, по преимуществу тех, которые особенно дружились с Византией и обнаруживали наклонность к христианской религии. По крайней мере мы имеем из второй половины VIII века пример князя Телерика, который принужден был спасаться бегством из Болгарии; он удалился ко двору императора Льва IV, был им окрещен, женился на его родственнице и получил сан патриция (Theophan. 698).

Язычество долго и упорно держалось между Дунайскими Болгарами, конечно, вследствие почти постоянных войн с Византией, которая стремилась подчинить себе этих Болгар: они подозрительно и враждебно относились к греческой религии, опасаясь подчинения не только церковного, но и политического. Как бы то ни было, христианство вторгалось постепенно и неотразимо. Вот почему история не имеет никаких точных, определенных свидетельств даже о крещении самого царя Бориса. Относительно его обращения мы имеем только две скудные легенды. Одна из них приписывает это обращение сестре Бориса, воротившейся из греческого плена, где она просветилась христианской верой, а другая приводит его в связь с картиной страшного суда, нарисованного на стене княжего двора греческим монахомживописцем Мефодием (Продолжатель Константина, Кедрен и Зонара). Третье, более достоверное, известие говорит, что Борис принял христианство во время неудачной войны с греческим императором Михаилом, чтобы получить мир на выгодных условиях (Симеон Логофет, Лев Граматик и Георгий Монах). Но он, конечно, был уже подготовлен к этому обращению. История даже не знает в точности года крещения Борисова. Можем только приблизительно сказать, что оно совершилось вскоре после 860 года.

Напрасно историография пыталась связать введение христианства в Дунайской Болгарии с деятельностью солунских братьев Константина и Мефодия, имея при этом почти единственным основанием сходство имени последнего с упомянутым живописцем Мефодием (хотя никакое свидетельство не говорит нам, чтобы брат Константина был живописцем). Вопервых, сама хронология едва ли допускает эту гипотезу. По смыслу житий Константина и Мефодия, почти вслед за путешествием в Козарию наступила их миссия в Моравию, и трудно предположить, чтобы братья по пути в последнюю, так сказать мимоходом, крестили Болгар, как толкуют некоторые ученые, и при этом снабдили их (тоже мимоходом) славянской грамотой. Если принять известия западных летописцев, то крещение Бориса совершилось не ранее 863 или 864 года, т. е. в то время, когда братья находились уже в Моравии3. Вовторых, в это самое время мы видим сильную борьбу между греческой и латинской церковью за господство в Болгарии и колебание самого Бориса между этими двумя влияниями. Если бы Борис был только что окрещен Кириллом и Мефодием, то несколько странным является его обращение в 866 году в Рим с вопросами, относящимися до новой религии. В этих вопросах упоминается о разных проповедниках в Болгарии, но не сделано ни малейшего намека на Солунских братьев. Втретьих, нет никакого вероятия, чтобы такой важный подвиг, гораздо более важный, чем поездки к Сарацинам и Козарам, чтобы этот подвиг, т. е. крещение Болгар и дарование им славянской грамоты, пройден был совершенным молчанием в Паннонских житиях свв. братьев, если бы этот подвиг действительно был ими совершен. Дунайские Болгаре по всем признакам были отчасти христианами еще прежде Кирилла; они уже имели, конечно, славянскую грамоту, а также и начатки перевода Священного писания. Если бы славянская грамота не существовала прежде у Болгар, а была введена только при Борисе, то было бы трудно и объяснить то процветание болгарской письменности, которое началось еще при том же Борисе и достигло такой замечательной степени при его преемнике Симеоне. Но об отношении Кирилла и Мефодия к Славянской грамоте мы говорим в другом месте (по поводу Азовско-Черноморской Руси).

Итак, если Болгарский народ создал в IXX вв. богатую славянскую письменность, которой наделил и других Славян, то спрашивается: когда же этот народ был не славянским? И мог ли он быть не коренным славянским народом ?

1 L'Empire Grecque an X. siecle. Par Rambaud. Paris 1870.

2 По рассказу Феофилакта, архиепископа Болгарского, один из сыновей того же Мортагона, Нравота или св. Баян, после смерти отца принял крещение и был за то предан смерти братом своим Маломиром (см. аббата Миня Patrolg. graec. t. CXXVI. p. 194).

3 Летопись Хинкмара. Pertz. I. 465. См. о том Byzantinische Geschichten von Weiss. Graz. 1873. (II. 79) и Viek i Djelovanje sv. Cyrilla i Methoda Racki. U Zagrebu. 1859. (147148). А также см. Очерк истории православных церквей Голубинского. Москва. 1871 (стр. 26 и 239).

–

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ

VII

Филологические приемы турко– и финноманов. Разбор некоторых личных имен и отдельных слов

Теперь перейдем в область тех доказательств, на которых ТюркоФинская система в особенности думала основать свои выводы, т. е. в область филологии, собственно в область личных имен. По поводу вопроса о происхождении Руси мы уже не раз имели случай указывать всю несостоятельность и всю произвольность подобных доказательств. Филология тогда только может делать точные выводы, когда она имеет перед собой язык народа с достаточным количеством лексического материала и грамматических форм. Если филологическая наука сделала огромные успехи в области сравнительного языкознания, то она еще слишком слаба, чтобы решать этнографические вопросы из области веков давно прошедших, на основании коекаких отдельных слов, подобно тому как наука палеонтология на основании коекаких кусков от костей иногда определяет объем и строение допотопных животных (впрочем, не всегда достоверно).

Личные имена, конечно, отражают в себе корни и характер словопроизводства в народном языке. Но чтобы добраться до этих корней и уяснить характер словопроизводства, прежде всего надобно восстановить народное произношение или фонетику данных имен; а это редко бывает возможно, потому что речь идет обыкновенно об именах, уже несуществующих в живом употреблении и дошедших до нас в иноземной, искаженной передаче, притом иногда в нескольких вариантах. Далее, личные имена и прозвища нередко переходили из одного народа в другой по причине близкого соседства, политической зависимости, родственных союзов и т. п.; следовательно, могут попадаться и такие, которые хотя чужого происхождения, но не означают, чтобы лица, их носившие, принадлежали к этому чужому племени. Наконец, в истории всякого народа могут попадаться лица иноплеменные, находившиеся на службе туземных государей или близких по какимлибо другим причинам. При всех этих соображениях посмотрим, однако, насколько справедливы слова Шафарика, будто "следующия имена всякому безпристрастному языкоисследователю представляются как внутренним, так и внешним своим видом ничего не заключающими в себе славянского"1.

1. Куврат или Кубрат. Каким образом слово, которого основной слог есть врат или брат не может быть славянским? Разве рязанец Евпатий Коловрат или чешская аристократическая фамилия Коловратов не Славяне? Тот же корень встречается и в начале некоторых славянских имен, напр. Вратислав или Братислав (откуда Брячислав). Самое Куврат может быть сокращено из Колуврат, т. е. Коловрат. В Росписи болгарских князей (Обзор Хроногр. А. Попов. I. 25) оно встречается еще в более сокращенной форме Коур'т. Почти ту же форму находим у патриарха Никифора, именно Курат (Kourato?). Но и этим не ограничиваются его варианты; так у Феофана оно встречается в форме Кробат или Кроват. А Кроватами византийцы называли Хорватов название, как известно, славянское. Упомянем и о форме Курбат, имеющейся в наших старинных актах и происшедшей оттуда фамилии Курбатовых. (Не забудем, что личные имена и фамильные прозвища нередко сохраняют слова, давно вышедшие из народного употребления.) Наконец, если предположим в данном имени древнее юсовое произношение (Кжврат), тогда получим почти то же, что Кунрад или Конрад, встречающееся не у Финнов, а у Немцев и Поляков.

2. Батбай. Легенда о разделении Болгар называет так старшего сына Кувратова. Но это имя встречается не один раз в истории, хотя и с легкими вариантами. У Иорнанда мы имеем Бабая, князя Придунайских Сармат, которых победил Теодорих Остготский (cap. LV). По всем признакам эти Сарматы были те же Болгаре, которые в то время уже появились в придунайских странах, куда часть их последовала за Остготами. А Сарматами Иорнанд очевидно называет славянские народы, и во всяком случае не тюркские. Данное имя было остатком очень далекой древности. Еще Геродот говорит, что у Скифов главный бог, соответствующий греческому Зевесу, назывался Папай (Papaioz). Корень этого слова нат или бат общеарийский и присутствует в словах, означающих отца, каковы санскр. pitar, зенд. patar, греч. paphr, латин. pater и пр. Он и доселе сохраняется в нашем слове батя, женское баба. А у Сербов бабо и теперь значит отец. Напомним еще, что по известию Иорнанда отец императора Максимина, в III веке, был Гот, по имени Мекка, а мать Аланка, по имени Абаба. Следовательно, каким же образом это имя должно быть не славянское, а непременно турецкое или финское? Что касается до вариантов, то патриарх Никифор в одном месте называет старшего Кувратова сына Базиан, а в другом Баян.

3. Котраг, по легенде второй сын Куврата. Это имя подтверждает только тожество Болгар с Котрагами, Котрагурами или Кутургурами. Укажу на старое чешское имя Кутра. (См. Славянский Именослов Морошкина) и на речку Котру в Литовской Руси ("География начальной летописи" Барсова. 36).

4. Аспарух, четвертый сын Куврата. В упомянутой росписи Болгарских князей он назван Исперих или Исперик. А этот вариант указывает на славянские уменьшительные, оканчивающиеся на ик или ко. Почему же это имя должно быть тюркское, когда сам же Шафарик считает его персидского происхождения? Но персидский язык, как известно, принадлежит к арийским, а в древности был близок к Славянскому. Что это имя действительно не финское и не турецкое, доказывает существование его у Алан. А именно в V веке у Приска в числе аланских вождей упоминается Аспар, помощи которого император Лев I был обязан престолом (Mem. Pop. IV. 336. Кроме того, имя Гаспар существует и у Немцев). Асперих, Исперик, конечно, есть не что иное, как уменьшительная форма от Аспар (как Рюрик от Руря). Это обстоятельство подтверждает ту нашу мысль, что Болгаре и Алане были близкие сарматские племена. Asparuc можно читать не Аспарух, а Аспарих (Скифия и Скуфия). Но если оставим форму Аспарух или Аспарук, то и эта форма отнюдь не чужда славянскому языку. Разве в словах: петух, пастух, барсук и т. п. суффикс не славянский?

5. Тербель или Тервель, преемник Аспаруха. Мы не видим никакого основания, отвергать подобно Шафарику, в этом имени присутствие славянского корня. В пример сомнительных филологических толкований знаменитого слависта приведем следующее. Константин Багрянородный в своем сочинении "Об управлении империей" (гл. 34) говорит, что название области Тервуния или Тербуния пославянски значит "укрепленное место" (твердыня). Кажется, ясно. Но из современного славянского языка нелегко объяснить такое значение, и Шафарик преспокойно отвергает его. Он утверждает, что Константин в этом случае "очень ошибся": так как в другом его сочинении (об обрядах Византийского двора), "переделанном впрочем в XI веке", читаем Травуны, а в сербских грамотах Травунийская земля. Отсюда Шафарик заключает, что это слово есть собственно иллиролатинское Трансвуния, в славянском переводе Захлумъе; что во всяком случае современное название этой области Требине "никоим образом не может означать твердь, как это толкует Константин". (Славян. Древ. т. I, кн. 2, стр. 445). Между тем в данном толковании, кажется, более прав византийский император X века, нежели славянский филолог XIX. Шафарик, вопервых, не взял в расчет столь обычную перегласовку, вследствие которой Тербуния (при полногласии Теребуния) обратилась в Требину. Вовторых, он упустил из виду одно место русской летописи, именно под 1114 годом. "И рече Володимер: требите (вариант теребите) путь и мостите мост". Здесь "теребить путь" очевидно употреблено в смысле приготовлять, расчищать, устраивать. В древней России устройство дорог собственно ограничивалось вырубкой просек, построением мостов и проложением гатей по топким, непроходимым местам. Слово теребить существует у нас до сих пор. Следовательно, Константин приблизительно верно объяснил значение древней Тербунии или нынешней Требине в переносном смысле тверди2. Может быть, и личное имя Тербель (Тервель по росписи Болгарских князей) одного корня с названием Тербуния, и соответственная ему форма в древнерусских именах была бы Тербило или Теребило, вроде нашего летописного Твердило. (Теребиха, см. Именослов Морошкина).

6. Кормезий, в росписи болгарских князей Кормисош. Опять не вижу причины, почему бы имя Кормеш или Кормисош было не славянское? Почему, например, он не может быть одного корня с словами кормило и кормчий?

7. Телец. Доказывать, что это слово чисто славянское, было бы излишне. Укажем еще на имена Теле по влахоболгарским грамотам и Теля по Писцовым книгам (см. у Морошкина). К тому же корню относится, конечно, имя и другого болгарского князя, жившего в VIII веке, Телерика (по другому известию Чериг). Этот Телерик и выше приведенный Эсперик подтверждают, что имена на рик принадлежали не одним Немцам, но и Славянам, в чем доселе сомневались норманисты. (Шафарик забыл при этом о собственном имени.)

8. Баян. Принадлежность его языку восточных Славян засвидетельствована Словом о Полку Игореве, и корень этого имени по всей вероятности один и тот же с глаголом баять, говорить, вещать; следовательно, баян то же, что вещун. Оно было в употреблении на Руси еще в XIII веке (см. Морошкина). То же имя носил один из аварских каганов; что может указывать на славянскую примесь у Авар или на родство каганов с славянскими князьями. Подобно Аварам, некоторые славянские имена встречаются также у древнеугорских князей.

9. Умар, по росписи Оумор. Мы имеем довольно имен славянских и немецких на мир или мар; однако Шафарик сближает его с арабским Омаром; но и в таком случае это не доказательство тюркофинского его происхождения.

10. Крум с его вариантами Крумн и Крем. Почему бы мы не могли сблизить это имя, по его корню с нашими названиями: Кромы, Кремль, кремник и кремень3?

11. Борис или Богорис. Считать подобное имя не славянским, а финским было бы ни с чем несообразно. Это одно из самых употребительных славянских имен; на его распространение указывает и обилие вариантов, которые встречаются в источниках: Борило, Борко, Борик, Борич и пр. Интересно, что, кроме Бориса, у Болгар встречает ся, в X веке, и другое обычное древнерусское имя Глеба (Glabas, см. Mem. Pop. II. 628).

12. Алогоботур, один из военачальников царя Симеона. Это имя передано византийцами не совсем точно: настоящее его произношение конечно есть Алобоготур. Совершенно такую же перестановку встречаем мы у Симеона Логофета: вместо Богорис он пишет Гоборис. Албоготур есть, конечно, слово сложное из ал или ар, и боготур или богатырь. Следовательно, мы имеем здесь прозвание вроде Яртура Всеволода в Слове о Полку Игореве4.

Чтобы не утомлять внимание читателей, ограничимся примером этих 12 имен из числа тех, которые Шафарик объяснил "незаключающими в себе ничего славянскаго". В числе остальных, им упомянутых, есть такие, которые принадлежат не Дунайским, а Камским Болгарам (Альм, Агмед и пр.), и, следовательно, совсем не идут к данному вопросу. Иные имена, по их искажению или просто по трудности найти их смысл, едва ли могут быть объяснены из какоголибо языка (вроде Ицбокля, Ехаций и т.п.). Наконец некоторые имена могут быть действительно чужие, что весьма естественно и нисколько не нарушало принадлежности Болгарского племени к Славянскому корню. Тут имели влияние бывшее господство Авар, соседство Угров и Валахов, родственные связи княжеских фамилий того и другого народа, кроме того, в числе бояр и дружины, как и у нас на Руси, были по всей вероятности люди действительно угротюркского или другого какого происхождения. Наконец Иорнанд прямо говорит: "Всем известно, что многая (чужия) имена усвоиваются народом чрез употребление; так Римляне часто заимствовали у Греков, Сарматы (Западные Славяне) у Германцев, Готы у Гуннов" (гл. IX. Он, очевидно, смешивает вместе имена действительно заимствованные с именами общими по родству корней). Точно так же имена славянские встречаются у Авар и Угров (Баян, Лебедий, Вологуд и др.).

В своих статьях о норманизме мы уже замечали, что напрасно было бы между древними именами у разных славянских народов искать непременно таких, которые оканчиваются на слав. Последняя приставка начинает входить в моду только с IX века. Многие древние имена у всех почти славянских народов не поддаются славянскому словопроизводству (Чех, Бех, Гериман, Мун, Бальде, Гатальд, Мик, Крок и пр.). А туранский оттенок особенно сильным должен был явиться у восточных Славян, т. е. Русских и Болгар. (Относительно русских имен см. выше статью "Еще о норманизме".) Впрочем Древне-болгарская история не чужда и таких имен, которые носили общеславянский оттенок, каковы имена на мир: Драгомир в VIII веке, Добромир в X; в числе предшественников Богориса имеем Владимира, а в числе его преемников Властимира. По рассказу о св. Баяне, или Нравоте, этот последний был дядей Владимира; другой его дядя назывался Маломир, а отец Zvynitzes, следовательно вроде Звонимира или Звенислава. В упомянутой росписи Болгарских князей, кроме тех имен, которые мы уже приводили, с славянским оттенком встречаются: Гостун (напоминающий нашего легендарного Гостомысла и князя Бодричей исторического Гостомысла IX века), Безмер и Севар (последнее, вероятно, одного корня с именем славянина Сваруны у Агафия, а этот Сваруна то же, что русский Сварно или Шварно), Ирник (с обычным у Славян уменьшительным окончанием). Роспись говорит, что Ирник жил 108 лет; чем он напоминает Остготского Ерманарика, который когдато господствовал над народами Южной России, и, по словам Иорнанда, умер на сто девятом году своей жизни.

Кстати, о Готах. Для тех, которые любят выводить имена древнерусские и древнеболгарские из чуждых языков, я предлагаю ряд готских имен из книги Иорнанда: Гальмал, Унильт, Аталь (чуть ли не Атель, т. е. Атила), Ансила, Мекка, Книва, Респа, Ведуко и пр. Пусть означенные любители потрудятся объяснить мне эти имена из немецкого языка или найти такие же имена у других германских народов. Если же они не в состоянии сделать ни того, ни другого, то по их логике придется объявить Готский народ не принадлежащим к Немецкой группе5.

К числу болгарских княжеских имен можем отнести и те, которые встречались нам в истории ГунновКутургуров и Утургуров, каковы Синнио, Заберган и Сандил. Первое напоминает уменьшительную форму Синко в Игоревом договоре. Заберган или его вариант Заберга может быть сближен по корню с Beurgus, аланским князем V века, о котором упоминает Иорнанд. Относительно имени Сандил и его варианта Сандилх, если возьмем в расчет древнее носовое произношение (СЖдил), то получим чисто славянское имя Судило или Судилко (и сложное Судислав).

Если обратим внимание на тех Болгар, которые встречаются в дружинах Велизария и обозначены у Прокопия под общими названиями Гуннов и Массагетов, то и здесь также можно усмотреть славянскую стихию. Вопервых, несколько раз упоминается один из предводителей конницы Айган или Айга, родом Массагет. А у Менандра имеем Анагая или Анангая, предводителя Утургуров на берегах Меотиды (повидимому, одного из преемников Сандила); вероятно, это имя есть вариант Прокопиева Айгана, хотя лицо не одно и то же6. Далее в "Готской войне" Прокопия между начальниками конных дружин встречаются Массагеты Дзантер, Хорсоман и Эшман, имена чисто арийские, а не тюркофинские. Дзантер напоминает известного скифского царя Дантура или Идантура. Эшман, вероятно, имя тожественное с болгарскими Сисманами или Шишманами. Хорсоман, с его вариантом Хорсомант, очевидно, произошло от славянского божества Хорса. (А мант соответствует окончанию немецких имен на мунд, литовских на мунт, славянских на мут и мид.)

Этот Хорсомант был настоящий славянский богатырь как по силе и мужеству, так по излишней отваге и пристрастию к крепким напиткам. ("А Массагеты суть величайшие пьяницы из всех смертных" заметил Прокопий, De Bel. Vand. К. I. с. 12.) Однажды, когда Готы осаждали Велизария в Риме, Хорсамант с несколькими византийскими всадниками наткнулся на 70 неприятелей и гнал их до самого лагеря. Несколько времени спустя он был ранен в левую голень, так что не мог сесть на коня. Эта рана приводила его в гнев, и он грозил жестоко отомстить Готам. Когда ему стало лучше, то раз, по обычаю своему напившись за обедом в полпьяна, он объявил, что идет на неприятелей один и пеший. Дойдя до Пинчианских ворот, он сказал страже, что имеет поручение от Велизария в неприятельский лагерь. Стража, зная расположение к нему Велизария, пропустила его. Неприятели почли его сначала перебежчиком; но когда он стал пускать в них стрелы, то на него бросились 20 человек. Хорсомант побил их и пошел вперед. На него бросились новые толпы; наконец, окруженный со всех сторон, он пал, избив порядочное количество врагов. Да, это историческое событие, засвидетельствованное Прокопием, является как будто отрывком из наших богатырских былин! Вот еще пример из "Готской войны". Анкона едва не была взята Готами, если бы в крепости на тот раз случайно не присутствовали два витязя, Улимун Фракиец и Вулгуду Массагет: они приняли участие в сражении, своими мечами отразили неприятелей, но воротились в город сильно израненные. Вторая половина имени Вулгуду напоминает Гуды Олегова и Игорева договоров. С носовым звуком оно будет оканчиваться на гунд или ганд, и действительно в той же Готской войне встречается Гунн Ольдоганд и кроме того Гунн Улдах (с придыханием оно должно было произноситься Вулдах или Вулдай). Мало того, у Агафия из той же эпохи имеем Регнаря. Это имя, конечно, то же, что готское Рагнарь, о котором упоминает Прокопий в Готской воине; однако Регнарь Агафия не Гот: он родом Гунн из племени Витигоров (т. е. Утургуров). Ясно, что под именами Гуннов и Массагетов скрываются в данных случаях все те же Славяне-Болгаре.

Довольно об именах. ТюркоФинская теория усматривает и другие следы угорских наречий в языке Болгар, например слова: боиляды, таркан, аул. Но каким образом слово "боиляды" (boilades) может быть доказательством угорского происхождения, когда его совсем нет в финских языках? Означает ли оно былей Слова о полку Игореве или просто Русское боляре, во всяком случае оно должно быть поставлено в числе доказательств именно славянского, а не финского происхождения Болrap. Константин Багрянородный в своем сочинении "О церемониях Византийского двора" упоминает о "шести великих болядах", как о высших сановниках при болгарском государе. Эти великие боляды как нельзя лучше соответствуют тем Русским "великим (или светлым) боярам", о которых говорится в Олеговом договоре. Тот же Константин приводит болгарские титулы Конартикина и Вулия Таркана (ibid. о KonarticeinoV cai d BouliaV TarcanoV); эти титулы, повидимому, носили старшие сыновья болгарского государя. Конартикин м. б. есть испорченное в греческой передаче слово, вместо Контаркан (в X в. в числе болгарских послов в Византии встречается Калутеркан), т. е. вторая половина слова та же, что в титуле Вулий Таркан. А последнее, конечно, означает: Велий (великий) таркан. Не беремся объяснить происхождение слова "таркан". Предположим, что оно действительно принадлежит восточным языкам; но и в таком случае это не доказательство финского или турецкого происхождения Болгар. Известно, что титулы легче всего заимствуются у других народов (наши титулы царь, император, граф и т. п. разве славянского происхождения?). Притом само слово "таркан" никем не объяснено филологически из финских языков; а что в нем заключено слово хан, по толкованию Шафарика, то и это толкование довольно произвольное; да нам и не известен титул хана у народов собственно финских. Шафарик считал Болгар Финнами. А слова на кан, хан и ган встречаются в различных языках. Для примера укажу на персидского полководца Нахорагана в VI веке и византийского патриция Теодорокана в X. Последователи тюркофинской теории хазароаварский титул кагана или хакана отождествляют статарским ханом; но такое тожество еще не доказано. Вообще филология при объяснении подобных слов нередко доказывает свой произвол и свою несостоятельность в решении вопросов историкофилологических, если она не ищет поддержки в строгой исторической критике.

Что касается до слова аулдворец, будто бы тожественного с киргизским аи l или мадьярским ol , то здесь, по всей вероятности, кроется какоелибо недоразумение. Некоторые византийские писатели (Феофан и Зонара) упоминают, что Греки в 811 г. взяли Крумову авлу (aulhn): "так Болгаре называют жилище своего государя" поясняет Зонара. Но каким образом слово "авла" можно относить исключительно к татарским или финским языкам, когда оно существовало и в греко-латинских наречиях? Очень может быть, что оно от Греков же перешло к некоторым варварским народам, если не принадлежит к элементам общим лексикону Туранской и Иранской группы. Сверх того представляется вопрос: нет ли в означенной фразе какого пропуска у византийских писателей или собственно у Феофана, у которого заимствовали другие компиляторы; а он выразился сжато: "Крумову так называемую авлу". Может быть, следовало сказать: Крумову авлу или так называемый (двор? терем? палату? и т. п.).7

Вообще разве это научнофилологический прием: отыскать у Болгар несколько слов, похожих на татарские, и на этом основании утверждать, что они не Славяне? Между тем как Болгаре жили когдато в соседстве именно с УралоАлтайскими народами. В их лексиконе могло оказаться и несколько финнотюркских элементов; особенно эти элементы могли отразиться в личных именах, в названии высших титулов и т. п. На таком основании и древних Руссов можно было бы отнести к племенам тюркскофинским. Не говоря уже об эпохе послетатарской, оставившей некоторые следы в нашем лексиконе; но и в дотатарскую эпоху мы встречаем немало имен и слов, имеющих сходство с финскими и тюркскими, что совершенно естественно при давних и близких отношениях Восточных Славян к своим северовосточным и юговосточным соседям.

1 Куврат, Батбай, Котраг, Алтицей, Алзеко, Кубер, Аспарух, Тербель. Кормезий, Телец, Сабин, Паган или Баян, Умар, Токт, Чериг, Кардам, Крум, Мортагон, Пресиям, Борис, Алм, Ахмед, Талиб, Мумин, Боил, Чигат, Мармес, Книн, Ицбоклия, Алогоботур, Конартикин, Булий, Таркан, Калутеркан, Кракрас, Елемаг, Кавкан, Боритакан, Ехаций, Дебет, Била, Боксу, Гетеи и др. (Славян. Древн. т. II. кн. I. 269-270).

2 В Ипат. лет. под 1276 г. тоже употреблено слово "отеребить" в смысле расчистить, приготовить место для города или крепости. Позд. прим.

3 Позволяю себе не соглашаться с ученым автором Филологических Разысканий, который считает кремль и кремень словами не одного корня: на том основании, что кремень есть название твердого камня, а кремль первоначально был деревянной крепостью. (I. 256.) Но кремль очевидно означал вообще крепость или твердь; а известный камень получил название кремня именно по своей твердости или крепости. Относительно имени Крум есть еще вариант: в Белградском синаксаре 1340 года оно пишется КрЖг т. е. Круг (сл. Гильфердинга. I. 37) слово, надеюсь, совершенно сла