Текст книги "Битва за сектор. Записки фаната"

Автор книги: Дмитрий Жвания

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Чувак, который сидел с Маней на скамейке, быстро слился, Портвейн и Вороной, конечно, не отказались от предложения попить чаю. Я, честно говоря, так и не понял, чего вдруг Портвейн взялся меня отвезти в Сетунь на ночлег, да еще и подписал в это дело Вороного, напрочь отмороженного фаната ЦСКА (парень одевался исключительно в красно-синих тонах: красно-синяя куртка, красно-синяя вязаная шапочка, синие треники с красными лампасами и… красные сапоги). На что Портвейн рассчитывал? Может, надеялся выпить за мой счет? Не знаю. Так или иначе, ему пришлось довольствоваться чашкой чая, а потом возвращаться домой на другой конец Москвы.

Машина семья, кстати, являла собой довольно редкий феномен. Ее мама была русской, обычной женщиной, а папа – чистокровным евреем по фамилии Кацман. И самое интересное, что он работал простым токарем на ЗИЛе, то есть каждый день вставал в 4-30 утра и шел на завод. Мой ночной визит, конечно, разбудил его, но он не стал выражать недовольство.

– А, питерский. На хоккей приехал? – спросил он так – ради того чтобы просто что-то сказать. Он был похож на еврейского ремесленника, на нашего соседа – сапожника дядю Борю, тот тоже был небольшого роста, с седыми кудрями, с брюшком.

– Да, на хоккей. Простите, что потревожил…

– Да ничего. Ты летом приезжай, на футбол сходим, я с мальчишества за «Торпедо» болею, помню, как играл Стрельцов, молодой Валентин Иванов. Отличные футболисты! Сейчас так не играют. Не умеют просто.

Была в Манином папе какая-то особенная стать, которой обладали те, кого в Советском Союзе называли «передовиками производства». Чувствовалось, что он гордится тем, что всю жизнь отработал на одном заводе, на ЗИЛе.

– Раньше мы с ребятами всей бригадой на футбол ходили, жен брали, вон – с ее матерью ходили на стадион «ЗИЛ», пока она ее не родила, потом ей, матери Манькиной, уже не до футбола стало, да и я за сезон, если на два-три матча схожу, считай, перевыполнил план. Ладно, ребята, я спать пошел. Вы еще посидите?

– Да, папа, минут десять.

Через минуту в кухню заглянула Манина мама, которая выходила, чтобы приготовить ночлег для дочери.

– Машенька, Дима пусть ляжет на кухне, на раскладушке, а утром, когда папа встанет, ты ляжешь на кровать папы, а Дима – в твою кровать.

Положить меня на ночлег в двухкомнатной квартире Кацманов было негде. В одной комнате спала чета Кацманов, а в другой – Маня и ее бабушка по маминой линии. Другого выхода, кроме как устроить мне ночлег на кухне, не было.

Я поставил раскладушку, а Маня пошла за матрацем и бельем для меня.

Маша была обычной еврейской девушкой – чернявенькая, с выразительными глазами, с подчеркнутой линией бровей, пухленькие губки, фигурка стройная. Словом, не красива, но и недурна. Но было в Маше что-то такое, что заставляло ее хотеть, причем сразу, как только она оказывалась рядом. Я никак не мог взять в толк, в чем проблема. Может быть, я попросил Портвейна отвезти меня в Сетунь, по сути, к совершенно незнакомым мне людям, потому что мое подсознательное помнило об этом «эффекте Марии» после нашей первой встречи перед матчем «Крылья Советов»-СКА? Наверное, в этом все дело. Алкоголь дал волю моим подсознательным импульсам, и я оказался в Сетуни, в семье еврейского рабочего.

Маша вернулась с матрацем и бельем. Мы приготовили мне постель, вдруг девушка прильнула ко мне и начала целовать в губы. Я, естественно, и не думал сопротивляться, облапил ее зад… Скрипнула дверь – это Манин папа зашел в туалет. Выйдя из клозета, еврейский рабочий с укоризной посмотрел на меня, на свою дочь.

– Да я погляжу, ты парень не промах, прыткий жеребец. А, питерский? – в его голосе прозвучала скрытая угроза.

Мне стало стыдно.

– Иди спать, Маня! – приказал отец дочери, и та повиновалась. Но вскоре вернулась в кухню уже в ночной сорочке.

– Папа заснет, и я к тебе приду. Не засыпай, ладно?

Она зашла в туалет, нажала на спуск, чтобы родители и бабушка подумали, что она ходила пописать на ночь.

Мне до смерти хотелось спать. Я устал, как бродячий пес. В первой половине дня я бегал по Москве с московскими «конями», ища люберов – по Москве прошел слух, что те приехали специально в центр столицы, чтобы прыгать на неформалов, в частности, на фанатов. Люберов мы не нашли, зато встретили Закира, с которым я напился, затем – шизование на матче ЦСКА, дорога в Сетунь и поиск дома Мани – все это измотало меня. В коридоре кто-то зашаркал тапочками, я почувствовал, как меня окатила теплая волна… Но это бабушка прошла в туалет. Я лежал на раскладушке, от плиты пахло газом…

Опять шарканье – но на этот раз это мама Марии шла по своим надобностям. Мои глаза слипались, я боролся со сном из последних сил, а мне они были нужны, ведь предстоял матч не с кем-нибудь, а с «мясниками». В итоге я провалился в сон.

Проснулся я от того, что меня трясли за плечо.

– Питерский, питерский, вставай! – это был папа Мани. Я встал, в полусонном состоянии собрал раскладушку и отправился в комнату, где похрапывала бабушка. Маня уже ушла спать на место отца, а я застелил своим бельем ее постель и улегся. Храп бабушки не помешал мне вырубиться вновь.

Утром я проснулся от поцелуя в губы.

Я обнял Маню, но она приложила палец к губам:

– Т-ш-ш, бабушка на кухне.

Я понял, что ловить мне нечего.

– Что же ты заснул? Я к тебе приходила, а ты лежишь как мертвый…

– Устал, вот и вырубился, думал, ты разбудишь.

– А я подумала, что ты расхотел…

– Да нет, ты что! Я ждал, но… Впрочем, на раскладушке этим заниматься неудобно.

– Чем этим? – Таня изобразила искреннее удивление в голосе и на лице.

– Как чем? Да и предки твои в туалет могли пойти и увидеть нас.

– Я просто хотела поболтать с тобой…

Чувствовал я себя неважно, болела голова, а изо рта несло помоями. Уверен, что целоваться со мной было неприятно, и я оценил самоотверженность Мани, которая нашла в себе силы разбудить меня поцелуем.

Маня не выходила из комнаты, и мне было стыдно подниматься, потому что, несмотря на похмелье, мой организм встретил утро по-мужски.

– Давай, вставай, бабушка завтрак приготовила.

– Отвернись, – попросил я Маню.

– А ты что, голый? – Маня засмеялась.

– Нет, в трусах, но все же, дай мне одеться.

– А, поняла, – как я узнал потом, фанатка «Крылышек» была опытной девушкой.

Мы позавтракали, и я засобирался, так как договорился с Портвейном о встрече в центре Москвы, а потом надо было собрать ребят из нашей «фирмы», которые должны были приехать на матч со «Спартаком».

Маня проводила меня до остановки электрички, и на перроне вновь несколько раз чувственно поцеловала меня в губы.

– Я приду на ваш матч, – сказал она мне на прощание.

Меня это не обрадовало, потому что на московский матч СКА со «Спартаком» собиралась приехать из Ленинграда девушка, за которой я ухаживал, правда, болела она не за СКА, а за «Зенит». Я рисковал оказаться в неудобном положении.

Мы встретились с Портвейном на «Комсомольской» и поехали в Лужники, где нас уже ждали питерские армейцы во главе с моим «заместителем» Агитатором.

– Ну чего, Ара, рассказывай, как ты тут? – спросил Агитатор.

– Да, нормально…

– Где ночевал-то?

– У Мани, в Сетуни.

– Да ты что! Трахнул ее, небось? Дырочка-то у Машки аккуратная, ведро со свистом не пролетит.

– А ты откуда знаешь?

– Оттуда, что трахал ее. Когда ты в армии служил, мы на «Крылья» приезжали, и нас познакомил твой приятель из их основы – Рок. Ее бабка в магазин пошла, так она сама меня на себя затащила. Я, правда, быстро кончил. Бабка должна была вот-вот вернуться. Сам знаешь, когда на нервяке всякое бывает… Я хотел минет ей сделать, но она сказала, что в рот не берет, мол, не научилась еще.

– Так она и не научится, если в рот брать не будет, – вступил в разговор Портвейн и заржал.

– Ара, так ты трахнул ее или нет?

– Нет, – мрачно и раздраженно ответил я. Мои романтические иллюзии растаяли. Я думал, что произвел на Маню неизгладимое впечатление, а оказалось, что она просто шлюха.

– И почему? Неужели не дала? – Агитатор не унимался.

– Да когда я мог? Вначале спал на кухне, на раскладушке, а потом в одной комнате с ее бабкой… А бабка все время дома сидела.

– Да надо было с ней в ванной запереться, она только этого и ждала! Маню вся их «фирма» отымела, – Агитатор то ли подкалывал меня, то ли действительно переживал, что лидер его «фирмы» не получил удовольствия. Потом Агитатор рассказал еще несколько историй о похождениях крыловской девицы, и я решил, что имею все основания не обращать на нее внимания, если она заявится на наш матч, а сосредоточиться на той, что должна была приехать из Питера.

Я так и сделал, чем обидел Маню, она растерялась, явно не понимая, что произошло. Однако питерская барышня оказалась порядочной стервой. Будучи фанаткой «Зенита», она дружила с «мясниками» и на матче начала благосклонно отвечать на заигрывания одного из лидеров «мясников», а тот стал подкалывать меня. Долбанная «зенитчица» довольно улыбалась, мол, два кота сейчас подерутся из-за меня. «Вот пизда!» – подумал я. Но потерять лицо перед своими товарищами я не мог. «Мясник» сидел на нашем секторе, несколькими рядами выше. Ряды были разделены между собой железными перилами. Я подлез под одни перила, перелез через другие, до «мясника» оставался еще один ряд, он заметил меня и приготовился к встрече, я был в заведомо менее выигрышном положении, мне пришлось бить его снизу, стоя на сиденьях нижнего ряда, рискуя свалиться. Однако я сумел попасть ему в рыло, но и он меня ударил сверху, и тут меня схватили менты и утащили с трибуны. Интересно, что «мясника» они пальцем не тронули. В пикете уже сидело несколько фанатов ЦСКА, которые пришли поддержать нас. Они сцепились с «мясниками» уже в фойе ледовой арены, и их задержали. Ни одного «мясника» в пикете не было. Не знаю почему, но в 80-е годы фанатам армейских команд от ментов доставалось больше, чем фанатам других команд. Я просидел в пикете весь матч и не видел, как СКА проиграл 1:5.

Из Питера на тот матч, помимо той зенитовской барышни, приехали еще несколько девиц. У одной из них было лицо с лошадиной челюстью и великолепная задница. Меня привлек второй аспект ее внешности. Я решил, что коли Маня оказалась шлюхой, а «зенитчица» – стервой, то мне ничего не мешает приударить за девицей с красивой попой.

Девице этой явно польстило внимание со стороны лидера «фирмы», она довольно ржала и еще зазывней крутила бедрами. Я уже прикидывал, где она могла бы меня утешить. Почему бы не купить билеты в купе?

На вокзале я увидел Маню.

– Твоя подружка, «зенитчица», поехала куда-то с «мясниками», – сообщила она мне.

– Да и ладно, мне все равно, это не моя девушка…

– Я же вижу, что тебе не все равно. Ты мог меня предупредить, что из Ленинграда должна приехать твоя подружка, я бы не приехала на ваш матч…

– Это не моя подружка…

– Но она тебе нравится. Это же сразу заметно.

– Ты ошибаешься.

– Было бы здорово, если бы это было так.

Я хотел поскорей закончить этот романтический разговор, так как мне не терпелось поскорей заняться нашей девицей с манящей попой.

– Ладно, мне пора, – Маня, наверное, почувствовала мое беспокойство. – Я приеду в Питер, когда наши с вашими будут играть. Встретишь меня?

– Конечно!

Я не врал. Эффект Марии забыть было трудно.

Маня действительно приехала в Ленинград на матч, только до меня ей уже не было никакого дела, она успела стать девушкой одного из лидеров фанатов «Крыльев», чем, похоже, очень гордилась.

А девица с лошадиным лицом меня обломала. Она долго виляла задом, поощряя меня, а потом заявила, что у нее есть парень, какой-то чувак с Гражданки. А я решил, что конкурировать с гопником из спального района для меня, первого питерского армейца, просто западло.

* * *

Кто больше всего пострадал от женского коварства, так это Портвейн. Пить он начал, точнее – пьянствовать, после того, как его бросила жена, дочь какого-то штабного генерала. Ее, конечно, не устраивало, что парень, за которого она вышла замуж, вместо того чтобы помогать ее папе на генеральской даче, в сомнительной компании мотается по стране с красно-синим шарфом на шее, а в Москве все время проводит в пивных, расположенных близ стадиона «Динамо». В общем, все завершилось, как в том анекдоте: Портвейн вернулся с выезда на один день раньше (прилетел из Киева на самолете, так как билеты на поезд раскупили) и обнаружил в своей прихожей чужие мужские ботинки, а в своей постели – их счастливого обладателя. Ничем хорошим для Портвейна это ночное рандеву не закончилось. Обладателем ботинок оказался молодой офицер ВДВ, который сумел нейтрализовать возмущенного фаната ЦСКА хорошо поставленным ударом в челюсть.

Генеральская дочь не стала молить мужа о прощении, а, наоборот, выдвинула условие, мол, я разрешу тебе остаться моим мужем, если ты забудешь о футболе и ЦСКА. Портвейн согласен был сделать вид, что измена жены для него – не более чем досадный эпизод, но чтобы отказаться от футбола, забыть о ЦСКА – об этом он и слышать не хотел, и в итоге оказался за дверью квартиры, где вскоре обосновался молодой офицер с поставленным ударом. Передряги в личной жизни заметно отразились на внешности Портвейна, он постарел и полысел. Портвейн родился и вырос в семье профессора. Его родители (папа – профессор, мама – преподаватель), видя, в кого превращается их сын, не спешили начинать операцию по его спасению. Наверное, просто махнули на него рукой, и Портвейн стремительно опускался на дно.

Нельзя сказать, что Портвейн был бесстрашным красно-синим воином, отменными бойцовскими качествами он не отличался, наоборот, постоянно ходили слухи, что его где-то кто-то побил. В общем, авторитетом среди фанатов Портвейн не пользовался. Да и я лично однажды убедился в его трусоватости.

В Москве Портвейн совершил какие-то мелкие кражи и решил, что Ленинград – самое подходящее место для того, чтобы скрыться от правосудия. Мы возвращались из Дворца спорта «Юбилейный» с матча второй сборной СССР по хоккею. В моей сумке лежал парадный флаг ЦСКА (с орденом Ленина), которым я размахивал на стадионе, поддерживая наших хоккеистов.

– Ара, дай мне флаг, – попросил меня Портвейн, когда мы стояли на платформе метро.

Я дал парню флаг, он накинул его на плечи. Ту т же к нам подвалил какой-то тип в очках лет тридцати, типичный такой совок.

– Сними знамя, не позорь орден Ленина! – заорал совок на Портвейна.

– Ты чего, мужик? – Портвейн опешил от неожиданности.

– Да ничего, ты знамя позоришь! – продолжал очкастый совок. – Я тебе сказал – снял быстро!

– Эй, чувак, отвали лучше, – вступил я.

Но очкарика неожиданно поддержал пожилой военно-морской офицер, который был явно навеселе, от него разило перегаром.

Гудя, подошел поезд. Разборка продолжилась в вагоне. Очкарика и пьяного моряка поддержали двое мужиков гопнического вида, им было в радость наехать на неформалов. Все четверо стали толкать меня и Портвейна.

– Ты чего, блядь, неформал? – начал быковать один из гопников, хватая меня за ворот пальто. Вместо ответа я ударил его тыльной стороной ладони в глаз, хорошо так приложил, что он отлетел к противоположным дверям, а другой гопарь получил от меня ногой по яйцам, и упал на сидящих старушек. С офицера я сбил фуражку, а очкастого крепко схватил за кадык. Очкастый захрипел, его глаза начали вылезать из орбит. Он попытался нанести мне боковой удар, но я блокировал его локтем. Портвейн стоял с растерянным видом. Я продолжал сдавливать кадык очкастого мудака, я хотел, чтобы он обоссался, ведь от удушья люди обделываются. Краем глаза я заметил, как из другого конца вагона, работая локтями, пробирается здоровенный мужик в синем плаще и берете, надетом на военный манер – он явно замышлял что-то недоброе в отношении нас с Портвейном. Я успел отпихнуть от себя очкастого, который так, сука, и не обделался.

Мужик в синем плаще открыл перед моим носом какие-то красные корочки, крепко схватил меня за рукав пальто и сказал мне:

– Таких, как ты, я убивал в Афганистане!

Я понял, что меня свела судьба с каким-то долбанутым «воином-интернационалистом». У мужика, которого я ударил в рыло, под глазом успела образоваться гематома. На местах для инвалидов причитали старухи, одна из них протянула бедолаге пятак:

– На, сынок, возьми, приложи под глаз, чтобы синяк не разлезся…

Тот благодарно кивнул бабке, взял было пятак, но потом передумал и вернул его обратно.

Поезд доехал до «Технологического института» – наша остановка. Двери открылись, и я двинулся, чтобы выйти из вагона, но «воин-интернационалист» меня не отпускал, я рванулся вперед и вылез-таки из вагона, но за мной, помимо Портвейна, который наверняка был не рад, что стал виновником такого расклада, вылезли и остальные участника разборки. Мужик в берете навалился на меня всей массой, обхватил сзади рукой за шею и начал выкручивать руку. Сзади меня ударили по почкам, я повернул голову и понял, что это меня ударил мужик, которого я приложил по яйцам в вагоне. Я притворился, что сдаюсь, и как только почувствовал, что «интернационалист» ослабил хват, резко повернулся запястье, вырвал руку и что было силы ударил по харе того, кто засадил мне по почкам, у того из носа брызнула кровь, мужик растерянно заморгал свиными глазками. «Интернационалист» умело ударил меня носком ботинка под колено, я упал, и он вновь обхватил меня за шею:

– Здоровый, гад, – прошипел он, отдавая мне должное.

У меня оставался один шанс освободиться от захвата: согнуться почти пополам и бросить «интернационалиста» через себя, что я и сделал. У меня неплохо получилось – пригодились навыки, приобретенные в секции дзюдо. Нельзя сказать, что «интернационалист» перелетел через меня, он перевалился, как мешок, но если бы Портвейн помог мне подняться, мы бы убежали. Но Портвейн наблюдал за этой сценой с обреченным видом, его держал за рукав тот самый очкан, что первым до нас докопался. Портвейн мог легко вырваться, но он не использовал шанс, не решился. Раздался милицейский свисток. Прибежал запыхавшийся мент.

– Что здесь происходит?!

– Товарищ капитан. Эти люди напали на нас за то, что мы развернули флаг с орденом Ленина, и начали нас избивать, – я в принципе не врал, так оно и было.

Мужик в берете поднялся с пола, отряхнулся и прошипел мне:

– Ну ты подлец!

Потом он достал из кармана свои корочки и развернул их.

– Товарищ подполковник, сейчас мы во всем разберемся, но вам придется подняться в пикет, дать показания, – ментовской капитан сразу подтянулся.

– Я бы этим сволочам!.. – распалился военно-морской офицер.

– Товарищ капитан, этот офицер пьяный, они на нас напали, мы защищались.

Но корочки мужика в берете произвели на мента магическое действие. В пикете очкастый, военмор и мужик в берете, который оказался подполковником войск МВД (двое их добровольных помощников исчезли, как только появился мент), дали показания, мол, мы, пьяные, глумились над изображением Ленина, они нас пытались образумить, мы в ответ начали оскорблять их, а потом и вовсе – начали с ними драться. Я пытался протестовать, обличать противников во лжи. Меня распирало от возмущения, и я постоянно вскакивал на ноги. Портвейн сидел понурый, молчал.

А мент лишь отвечал мне:

– Сядь, успокойся, суд разберется.

– Товарищ капитан, отметьте, что этот морской офицер – пьяный, от него пахнет!

– Я же сказал – сядь!

Мент зафиксировал показание троицы, и блюстители чистоты образа Ленина ушли.

– Мы еще встретимся, – бросил мне на прощание подполковник МВД.

Как только троица ушла, мент облегченно вздохнул.

– Да, ребята, попали вы в историю… Молите Бога, чтобы подполковник в суд не пришел. Если он даст показания, вас закроют.

– Так ведь они сами на нас набросились!

– Вот его показания, а суд будет читать их, а не вас слушать, здесь написано, что он показал вам… вот тебе, Жвания, он показал удостоверение офицера Министерства внутренних дел, потребовал успокоиться, а ты начал его обзывать нецензурно, оказывал сопротивление при задержании. Три года тебе светит, Жвания!

Меня переполняла ярость, настолько очевидной была несправедливость, а вранье – явным.

Мент забрал наши с Портвейном паспорта и выдал повестки в суд.

– Я в суд не пойду, а то меня точно посадят. Наплевать на паспорт, у меня есть еще военный билет.

Я все еще надеялся, что судьи примут во внимание мои показания и оправдают меня. В назначенный день я явился в отдел милиции при метрополитене Московского района, оттуда меня отвезли в суд. Я не знал, что вслед за милицейской машиной на такси ехала мама.

Судья зачитал показания троицы и спросил меня, раскаиваюсь ли я в хулиганстве.

– А почему я должен раскаиваться?! Где те люди, которые меня били? Почему не отмечено, что военно-морской офицер был пьяный? Почему в суд не вызвали людей, которые напали в метро на меня и моего товарища?

– Так, понятно – вы не раскаиваетесь. Приговор – пятнадцать суток исправительных работ.

Я опешил. Не то чтобы меня испугал приговор – я не находил слов от возмущения. В этот момент в зал вошла мама, она сказала судье, что я погорячился, что я работаю, и если я отсижу пятнадцать суток, меня с работы выгонят… Судья смягчился и смягчил приговор – сто рублей штрафа. Учитывая, что я зарабатывал сто двадцать рублей в месяц, для меня это была большая сумма.

Менты, правда, отдали мне флаг, а офицер, который вез меня в суд, посоветовал впредь быть осторожней.

После этого случая Портвейн стал тише воды и ниже травы. Он сидел на квартире нашего общего приятеля Пабло и мрачно бухал. Когда кончалось спиртное, он переходил на корвалол.

– Ара, я виноват в этой истории, я тебе отдам деньги за штраф, но не сейчас, позже, – иногда обещал он мне, но я понимал, что это – бред его пьяной совести. Если бы он в ходе стычки в метро вел себя решительнее, мы бы в милицию не попали. Но иначе Портвейн себя вести и не мог.

Живя в Ленинграде, он надумал завязать крепкие моногамные связи. И вскоре его везде стала сопровождать какая-то девица пэтэушного вида – крашеная блондинка с повадками малолетней бляди. Откопал он ее в компании одного из фанатов СКА, проживавшего в Невском районе.

Как-то я зашел к Пабло, который жил на Бронницкой улице, недалеко от «Техноложки», и застал у него Портвейна с его девицей. Портвейн спал пьяный на кровати, а Пабло и девица смотрели телевизор в ожидании трансляции футбольного матча. Я тоже забежал к Пабло посмотреть футбол, так как не успевал добраться до дома к началу трансляции. Вскоре подтянулся фанат «Зенита» Комиссар с явным желанием выпить.

– Может, скинемся, а? Я сбегаю в магазин… А чего так-то сидеть? Скучно же, – стал он подначивать нас.

Я не хотел выпивать, да и общался со всей этой компанией уже по инерции. Я к тому времени прекрасно понимал, что если хочу добиться чего-нибудь в жизни, то должен сменить круг общения. Пьянки, тупое времяпрепровождение – все это начало сильно меня тяготить. Я готовился к поступлению на исторический факультет, и мне было жалко тратить часы на бесцельное шатание по улицам, распитие спиртного и прочее. Однако я еще не созрел для того, чтобы раз и навсегда порвать все связи со старой компанией.

Началась трансляция матча, играли, кажется «Спартак»-ЦСКА. Комиссар не унимался.

– У меня есть рубль двадцать! – торжественно провозглашал он.

Мы сбросились, но на две бутылки «Кавказа» полученной суммы все равно не хватало.

– У Портвейна есть рубля два, – заявила его девица. Мы стали будить Портвейна – бесполезно, он спал, как труп. Тогда Комиссар предложил девице:

– Так сделай ему минет! И он от приятных ощущений проснется…

Та пожала плечами, мол, почему бы и нет, расстегнула молнию на джинсах Портвейна и начала его будить. Мы сидели рядом и смотрели футбол, характерный шум стадиона из телевизора время от времени дополняли звуки то ли чавканья, то ли чмоканья.

Через минут семь девица заявила:

– Ребята, он не просыпается!

Я оторвался от матча, по губам девицы была размазана дешевая помада, Портвейн лежал со спущенными штанами, и обслюнявленным вялым членом.

– Ладно, тогда я сбегаю за одной бутылкой, а на оставшиеся деньги куплю закуси, – сообщил Комиссар, оделся и убежал. Минут через двадцать он вернулся довольный, в приподнятом настроении, в каком всегда пребывают любители выпить в преддверье пьянки.

– Взял без очереди, – с гордостью в голосе сообщил он и достал из кармана куртки бутыль. – А вот в продовольственном магазине меня без очереди не пустили, бабки раскричались. Какой счет-то?

– Ноль-ноль пока.

– А Портвейн все спит?

– Да, как видишь.

После стакана бормотухи Комиссара потянуло на женский пол, и он вновь вспомнил о существовании подруги Портвейна.

– Сделай мне минет, а? Я все же в магазин бегал…

– Ладно, давай… пока он не проснулся. Здесь тебе это сделать или ванной? – девице было лень ломаться.

– Давай здесь, а то я и так двадцать минут матча пропустил, – заявил Комиссар.

Мы с Пабло делали вид, что, кроме футбольного матча, нас ничего не волнует.

Девица управилась с Комиссаром минуты за три, на ее губах опять была рамазана помада. Проснулся Портвейн. Проснись он на две минуты пораньше, быть ему свидетелем сцены, которая бы вряд ли его воодушевила.

– Проснулся, милый! А мы тебя будили и так, и эдак, а ты все спишь и спишь. Ребята выпить купили. Вставай давай, первый тайм уже заканчивается, – захлопотала девица Портвейна.

Портвейн обвел нас самодовольным взглядом, мол, вон как обо мне заботится моя будущая жена…

Вскоре Портвейн все же прознал, чем занимается его невеста, когда он спит пьяный. Однажды он проснулся раньше…

Утешился Портвейн в объятиях одной зенитовской девицы. Правда, сделать это было не трудно – кроме Портвейна, ее никто не хотел – толстая, с огромной жопой, покрытой угрями кожей, где кончается ее грудь, а начинается живот, сразу было и не разобрать… Поэтому Портвейн не удивил нас сообщением, что его новая подружка оказалась девственницей.

Во что вылился роман Портвейна с этой девицей, я не знаю, так как вскоре порвал с этой компанией.

В принципе нарисовать портрет «среднестатистического фаната» середины 80-х довольно легко. Это – пьющий молодой человек, без постоянной работы, а значит – без стабильного заработка, склонный к мелким кражам. То есть это человек, который находится в «пограничном состоянии»: еще шаг, и он окажется на дне или в тюрьме. Многие этот шаг сделали и вскоре оказались на дне, а то и в могиле, вырытой для неопознанных трупов.

Верблюд, Клоун, Фильтр, Портвейн, Фашист не были моими друзьями. Но я не мог не общаться с ними. Если бы я игнорировал их, то меня бы просто отвергла тогдашняя фанатская среда. То есть поддержание знакомства с такими персонажами было просто частью фанатского ритуала.

А дружил я совсем с другими ребятами, которые были младше первого поколения фанатов года на два-на три, но в ранней молодости это – значительная разница. Сократес, Смолин, Копеечник, Доктор, Противогаз, Рулет, Фюрер (Дюрер), Макс Пацифик – были совсем не похожи на парней, вроде Верблюда. Для нас, во всяком случае – для меня, на первом месте было то, что мы называли «движухой» (потасовки, выяснение отношений с конкурентами), а на втором – игра: футбол, а для меня – хоккей. Конечно, мы тоже выпивали, иногда очень крепко, но для нас это был не более чем ритуал, а не потребность. После каждой такой выпивки мы приходили в себя несколько дней.

Те, кто пришел в фанатизм ради движухи и игры, сумели выжить в суровые 90-е, а кое-кто не только выжить, но и неплохо устроиться в этой жизни. Так, Сократес создал свое адвокатское бюро, Доктор стал хозяином стоматологической клиники, Пацифик из ларечника превратился в хозяина сети магазинов…

Причем и Сократес, и Доктор продолжают ходить на футбол, а иногда и ездить за командой, точнее – летать.

А те, кто пришел в фанатизм ради выпивки, давным-давно сгинули. Тот же Комиссар, которого я свел с фанатами, погиб, он вел автомобиль пьяным и разбился. Мы учились в одном классе, он был примерным учеником, мальчиком из хорошей семьи, занимался спортом. Но никогда не отличался твердым характером, самостоятельностью. Он всегда хотел находиться в окружении сильных, крутых. Это его и подвело: те, кого он принял за крутых, частенько допивались до скотского состояния.

Да, фанатов того времени нельзя представить без алкоголя, без пьянок. Трезвенников среди нас не было, это точно. Однако для нас возлияния и показное хулиганство были просто частью общего эпатажного поведения. Мы, сознательно или нет, бросали вызов той действительности, которая нас окружала. Все были серыми, а мы носили цвета, все старались быть правильными, не высовываться, а мы пили, дрались и хулиганили. В советской системе люди знали, что с ними произойдет через год, два, через десять лет. Это называлось «уверенностью в завтрашнем дне». На самом деле в их жизни просто ничего не происходило, каждый день одно и то же, а летом – отпуск на Черноморском побережье. А в нашей жизни была Игра. Мы никогда не планировали ничего наперед, так как не знали, вернемся ли с ближайшего выезда или нет. Мы жили, рискуя. Кто-то выиграл, кто-то проиграл. А разве должно быть иначе?