Текст книги "Из дневников (Извлечения)"

Автор книги: Дмитрий Фурманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

– Только не знаю, справлюсь ли – очень уж я однобоко думаю о ЧК. И это оттого, что чекисты, которых знаю, ну... ну, просто святые люди, даже те, что собственноручно расстреливали... И я опасаюсь, не получилось бы приторно. А другой стороны не знаю. Да и не знаю вовсе настроений тех, которые населяли камеры – это меня как-то даже и не интересует. Все-таки возьмусь! Отговорили.

Главный разговор – о "Чапаеве".

– Это – золотые россыпи, – заявил он мне. – "Чапаев" у меня настольная книга. Я искренне считаю, что из гражданской войны ничего подобного еще не было. И нет. Но мало как-то книгу эту заметили. Мало о ней говорили. Я сознаюсь откровенно – выхватываю, черпаю из вашего "Чапаева" самым безжалостным образом. Вы сделали, можно сказать, литературную глупость: открыли свою сокровищницу всем, кому охота, сказали щедро: бери! Это роскошество. Так нельзя. Вы не бережете драгоценное. Вся разница между моей "Конармией" и вашим "Чапаевым" та, что "Ч(апаев)" первая корректура, а "Конармия" вторая или третья. У вас не хватило терпенья поработать, и это заметно на книге – многие места вовсе сырые, необработанные. И зло берет, когда их видишь наряду с блестящими страницами, написанными неподражаемо (мне стало даже чуть неловко слушать!).

Вам надо медленней работать! И потом, Д(митрий) Андр(еевич), еще одно запомните: не объясняйте. Пожалуйста, не надо никаких объяснений покажите, а там читатель сам разберется! Но книга ваша – исключительная. Я по ней учусь непрестанно.

Потом я пояснил ему условия, в которых "Чапаева" писал, урывками от работы, укрываясь от партработы частично и т. д. и т. д. – все это опять-таки наложило печать. Потом – материальная нужда тех дней, неугомонное авторское самолюбие, жажда скорее "выйти в свет".

Теперь вижу сам, что, начав в 1922-м, надо было выпускать "Чапаева" не в 23-м, а может быть, только теперь, в 24 – 25-м году!

Это было бы солоно. И хорошо. А то в самом деле – надо еще многое сделать! И я надумал "Чапаева" обработать – переработать, а кроме того, дать ряд новых глав.

Простились с Б(абелем) радушно. Видимо, установятся хорошие отношения. Он пока что очень мне по сердцу.

1925 ГОД

13 а п р е л я

ХУДОЖНИК К СЕБЕ – ЧЕМ ДАЛЬШЕ, ТЕМ СТРОЖЕ

Набросил вот план рассказа – весь материал, казалось бы, известен, лица-типы стоят перед глазами, есть заряд – словом, садись, пиши.

И разом вопросы:

А это знаешь хорошо?

А это изучил достаточно?

А это понял точно?

А вот тут, вот тут, – тут не отделаешься тарабарщиной, измышлениями, плохонькой "беллетристикой".

Встали эти вопросы поперек пути и диктуют: прежде чем не овладеешь материалом, не берись. Легкая болтовня твоя никому не нужна (да и тебя роняет она), лучше обожди, подкуй себя и тогда – вдарь.

Эти сомненья, требованья – серьезный признак роста. Два года назад было не так: темка подвернулась, распалила нутро, сел – и за ночь готов рассказ. А теперь строго.

7 м а я

СЕРАФИМОВИЧ

Все гладит, гладит светлую, розовую лысину головы и приговаривает отечески:

– Да, вам вот, молодежи, вольно думать о всяких планах, а мне куда уж – год вот ничего нет, сил не хватает...

– Скажу я вам, Александр Серафимович, материалу у меня, материалу, вдруг заторопился излить ему радость свою Виктор*, – эх и материалу: кажется, так вот сел бы – полвека прописал. Да! И хватило бы. Я все записываю – все, что случится по пути интересного. И материалу скопилось: ба! Теперь только вот и распределяю: это туда, это сюда, это тому в зубы дать, это этому... Наше писательское дело – вижу я вообще – это по большей части дело организационное: умей все оформить, организовать.

– Правильно! Это вот, брат, так ловко сказал, – вдруг воодушевился Серафимович, хлопнул Виктора по плечу и с горестью добавил: – А я вот, старый дурак, ничего не записывал – все наново приходится теперь собирать. Все некогда, казалось, – да лень эта одна, какое – некогда...

И когда Виктор рассказал ему – что в дневниках, Серафимович жадно-жадно вслушивался, будто все, до строчки, до слова хотел запечатлеть в дряхлой голове своей.

А потом охал, жаловался:

– Кабы не поясница моя, кабы не сердце... Уж этот мне артериосклероз... Надо будет этим летом легкие направить...

Выходило: места нет у него здорового. А все вот шумит, все вот волнуется, все в заботах: толчется в очередях у станционных касс, нюхает по вагонам, на постоялых дворах, у фабричных ворот, на окраинах, – бывает, и к себе зазывает рабочего, за бутылку пива усаживает, слушает, что тот ему говорит, а потом записывает.

26 а в г у с т а

МОЕ ЗНАКОМСТВО С ЛЕОНИДОМ ЛЕОНОВЫМ

Накоряков Ник(олай) Ник(андрович)* говорит:

– Сегодня придет Леонов, поговорим... Может, книжку возьмем у него... Большой он будет писатель... Вот познакомлю – поговорим...

Я с глубочайшим волнением ждал этой встречи – не знаю, отчего я волновался. Но – да!

Вышел через час, положим, в соседнюю комнату – гляжу, сидит Васька Лаптев. Вы знаете, кто такой Васька Лаптев? Нет? Так я поясню: четыре года назад в редакции газеты МВО "Красный воин" работала вся зеленая молодежь работал там тогда и В. Лапоть. Писал он, кажется, очерки-стихи. Не знаю, что-то, словом, вроде того. Парнишка приятный и всеми нами любимый: мы там жили стенка в стенку. Наша стенка – это журнал "ВМиР", ихняя – газета. И вот прошло то время! Потом, года два назад или три, пришел я по делу к художнику Фалилееву на квартиру. Глядь – за ширмой у него Васька Лапоть.

– Ты что, говорю, тут делаешь?

– А я, говорит, пишу вот... Живу тут, в этом углу... Пишу...

Что он писал – я мало тем поинтересовался, думал, что по-старому, из агиток этих. Я ему тоже пояснил, что пишу-де, но мало интересовались оба, кто что пишет. Были мы в общем тогда с ним вместе часа три, поминали добром старую нашу жизнь за стенками – через стену. Ну, ладно. С тех пор Ваську я не видел ни разу. Но это все лишь присказка – сказка впереди. Сидим мы с Никандрычем, работаем, позабыл уж я вовсе про то, что Ваську видел в комнате рядом, – на ходу мы поздоровались, улыбнулись один другому. Только Васька-то и входит вдруг, входит, а Никандрыч встал, да и говорит мне:

– Дмитрий Андреевич, позвольте вас познакомить: это Леонид Леонов... писатель...

Я вытаращил глаза на Ваську, но спохватился враз, подобрался, молчу, как будто и неожиданности тут нет никакой, как будто все это само собой известно мне давно. Даже рассмеялся, в живот ткнул Ваську:

– Да мы ж, боже мой, – мы четыре года знакомы!

А сам гляжу ему в грустные зеленые глаза и думаю:

"Да что ж за диво такое! Вот не гадал!"

И потом я все заново приглядывался к лицу его и видел, что на лице у него есть будущее, а особенно в этих глубоких, налитых электричеством большого мастера зеленых глазах его, Васьки. И чувствовал я, как растет во мне интерес к нему, растет уважение, чуткое вниманье к слову, к движению его. Я сразу преобразил Ваську Лаптева в Леонова, отличного, большого в будущем писателя.

И теперь, не встречусь – нет больше для меня Васьки Лаптева, не вижу я его в Леониде Леонове – вижу только этого нового человека, по-новому чувствую, понимаю его – вот как!

Подарил он мне книжки.

А я ему свою – "Мятеж" и написал там: "Четыре года я видел тебя – и не знал, что это ты!"...

5 с е н т я б р я

Я ПОЛУЧИЛ ПИСЬМО ОТ М. ГОРЬКОГО

Какая же это непередаваемая радость: Максим Горький прислал письмо. Пишет там о "Чапаеве", о "Мятеже", о моей литературной работе. Так хорошо бранит, так умело подбадривает...

Настя* вошла ко мне в кабинет:

– Тебе два письма.

Смотрю, на одном: Луганск – это товарищ. На другом: Сорренто...

Занялся дух.

– Настя, говорю, ты никого ко мне не впускай минут десять... Очень буду занят.

Разорвав письмо, читаю.

Грудь распирало от радости за каждое слово, за каждый совет. Я ему умышленно сдержанно написал от себя, когда посылал книжки:

во-первых, есть, верно, перлюстрация;

во-вторых – что же буду нежность свою передавать: а может, он подумает, что я гоститься к нему, заигрывать лезу?

И потому написал сухо, хоть хотелось много-много сказать ему, как любимому.

Письмо не хвалебное это, его письмо – он, наоборот, больше бранит, указывает. Но какую же я почувствовал силу после этих бодрящих строк.

Он, такой большой и чуткий, советует писать мне дальше и говорит, что будет хороший толк.

Он мне советует больше рвать, жечь, переписывать многократно то, что пишу, – да, в этом я уже убедился до тысячи раз, что надо именно... не жалеть того, что написал: жги, рви его, пока не сделаешь отлично.

В последних словах он дает понять, что не прочь поддержать переписку.

Я ему напишу. Теперь уж напишу что-то по-настоящему, от сердца: он ответил хорошо, он ждет письма! Значит, я имею право сказать ему про самое дорогое.

20 о к т я б р я

КАК ЗАЧАЛИСЬ "ПИСАТЕЛИ"

Как я задумал их писать, почему – не знаю. По всей видимости, увлекла на эту тему наша весенняя мапповская борьба: очень уж колоритно она промчалась. А как только явилась мысль: хорошо бы очеркнуть! – тут же и всякое подспорье в подмогу:

я-де знаю хорошо работу издательскую, я знаю низовую писательскую среду и т. д. и т. д.

Забрала охота – решил писать.

И когда решил – совсем не знал, о чем именно будет идти письмо мое:

опишу ли только весеннюю борьбу;

дам ли состояние литфронта наших дней или захвачу глубокие пласты в десятки лет назад;

что это будет: мемуары, записки мои или роман, – роман во всем объеме понятия;

что это будет – небольшая книжечка или целый огромный томище!

Только ли взять писат(ельскую) среду наших дней или рыться по газетам, журналам и развернуть всю сложную эпоху дней нэпа, конца войны, дискуссии и т. д.

Словом – массовая масса вопросов.

Я совершенно не знал ничего, когда приступал.

А приступил так – задал себе вопрос: будут беллетристы участвовать в книге? Будут.

И наметил каждого на отдельный лист, 15 – 20 типов, то есть проставил только имена, имея перед духовным взором живого человека, хорошо мне знакомого, – он будет стержнем, а вокруг навью. Его, может быть, солью с другим – третьим, пятым, это потом виднее будет, а пока вот поставить его как веху, чтоб не сбиваться на трудном извилистом творческом пути. То же проделал с поэтами и критиками: поставил стержневые фигуры, наиболее характерные: сложившийся, начинающий, даровитый, бездарный, страстный, вялый, рабочий, старая труха интеллигент и т. д.

Три основные категории писательские наметил. Листочки разложил в три груды: бел(летристы), поэты, критики.

Затем под особым листом-списком образовалась новая груда листов: на одном "Литкружок", на другом "Партком", на третьем "Наш съезд" и т. д. и т. д.

Набралось листов 20 – под ними будет группироваться и в них вписываться разный материал по этим именно категориям. Это первая стадия работы.

Дальше – на стол все мои записки о писателях, по МАППу, все мои дневники, газеты и т. д. и т. д. и каждую бумажку – к определенному типу или вопросу (литкружок, партком и т. д.).

Все это разбирается, подшивается, все это зачем-то надо мне – пока не знаю точно – зачем и в какой степени. Многое-многое, разумеется, подшито зря, не туда, куда надо, многое следует перегруппировать или вовсе выкинуть, – пусть, это потом, а пока так надо. И я делаю.

А сюжета – нет. Сюжета все нет. Скелета книги не имею – имею в голове и сердце только разорванные отдельные картинки: вот сценка в МКК, вот заседание литкружка, наше ночное бдение и т. д., но целого нет: с чего начну, чем кончу, как – этого не знаю.

Говорил как-то с Федей Гладковым, дней 5 – 6 назад, он мне и посоветовал: "Ты три-четыре типа коренных возьми, их продумай от начала до конца – а остальные все пришьются сами". Я подумывал над его словами.

Вчера с Наей потолковали – не в мемуарной ли форме все писать? И над этим подумал. Все думаю-думаю, а решать гожу. Дочту вот дневники – так писать надо. И как возьму ручку в руки, как напишу первые строки – не удержишь. Знаю.

(1925)

НЕ ПИШЕТСЯ

Когда не пишется – я злой хожу взад-вперед, с угла на угол – как в клетке зверь.

И(ван) Вас(ильевич) по-иному:

На столе стоит деревянная деревенская баба – знаете это: кустарка, раскрашенная.

Он ей отвинчивает голову – вынимает бабу поменьше, потом отвинчивает голову этой – и до тех пор, пока в ряд не выстроится баб с дюжину, одна пониже ростом другой. Тогда начинается обратный процесс: вставляет бабу в бабу. В общем – приятнейшее занятие, проходить оно может часами, и думать в это время куда как хорошо.

Иной раз уйдет от стола – так и забудет дюжину баб. Подойдет потом жинка, улыбнется, все поймет.

(П о с л е 27 д е к а б р я)

СЕРЕЖА ЕСЕНИН

Сережа-то Есенин: по-ве-сил-ся!

У меня где-то скребет и точит в нутре моем: большое и дорогое мы все теряли. Такой это был органический, ароматный талант, этот Есенин, вся эта гамма его простых и мудрых стихов – нет ей равного в том, что у нас перед глазами.

И Демьян* давеча тоже:

– Такое, говорит, ему спускали, ахнуть можно! Меня десять раз из партии выгнали бы... А его – холили вот, берегли... Преступник, одним словом, – пропил, дьявол, такое дарованье. Отойдет вот похоронная страда лекцию прочту о нем... злую! Отхлещу от самого сердца!

И мы посидели – погоревали, талант богатый Сережин оплакали:

– Что дать-то мог парень – э-эх, много!

Я сижу вспоминаю последние мои с Сережей встречи. А прежде всех самую наипоследнюю.

Пришел он с неделю-полторы назад к нам в отдел – мы издаем ведь его собрание сочинений, так ходил часто по этому делу.

Входит в отдел... Пьяненький... вынул из бокового кармана сверток листочков – там поэма, на машинке:

– Прочесть, что ли?

– Читай, читай, Сережа.

Мы его окружили: Евдокимов Иван Вас(ильевич), я, Тарас Родионов*, кто-то еще.

Он читал нам последнюю свою, предсмертную поэму*. Мы жадно глотали ароматичную, свежую, крепкую прелесть есенинского стиха, мы сжимали руки один другому, переталкивались в местах, где уж не было силы радость удержать внутри.

А Сережа читал. Голос у него, знаете какой – осипло-хриплый, испитой до шипучего шепота. Но когда он начинал читать – увлекался, разгорался, тогда и голос крепчал, яснел, он читал, Сережа, хорошо. В читке его, в собственной, в есенинской, стихи выигрывали. Сережа никогда не ломался, не кичился ни стихами своими, ни успехами – он даже стыдился, избегал, где мог, проявленья внимания к себе, когда был трезв.

Кто видел его трезвым, тот запомнит, не забудет никогда кроткое по-детски мерцание его светлых, голубых глаз.

И если улыбался Сережа – тогда лицо его становилось вовсе младенческим: ясным и наивным.

Разговоров теоретических он не любил, он их избегал, он их чуть стыдился, потому что очень-очень многого не знал, а болтать с потолка не любил. Но иной раз он вступал в спор по какому-нибудь большому, положим, политическому вопросу: о, тогда лицо его пыталось скроиться в серьезную гримасу, но гримаса только портила невинное, не тронутое большими вопросами борьбы лицо его.

Сережа хмурил лоб, глазами старался навести строгость, руками раскидывал в расчете на убедительность, тон его голоса гортанился, строжал. Я в такие минуты смотрел на него, как на малютку годов 7 – 8, высказывающего свое мнение (ну, к примеру, по вопросу о падении министерства Бриана). Сережа пыжился, тужился, видимо, потел – доставал платок, часто-часто отирался. Чтобы спасти, я начинал разговор о ямбах...

Преображался, как святой перед пуском в рай; не узнать Сережу: вздрагивали радостью глаза, весь его корпус опрощался и облегчался, словно скинув с себя путы или камни, голос становился тем же обычным, задушевным, как всегда, – и без гортанного клекота, – Сережа говорил о любимом: о стихах.

Потом поехали мы гуртом в Малаховку к Тарасу Родионычу: Анна Берзина, Сережа, я, Березовский Феоктист* – всего человек 6 – 8. Там Сережа читал нам последние свои поэмы: ух, как читал!

А потом на пруду купались – он плавал мастерски, едва ли не лучше нас всех. Мне запомнилось чистое, белое, крепкое тело Сережи – я даже и не ждал, что оно так сохранилось, это у горькой-то пропойцы!

Он был чист, строен, красив – у него ж одни русые кудельки чего стоили! После купки сидели целую ночь – Сережа был радостный, все читал стихи.

А потом здесь вот, в Госиздате, встречались мы почти что каждую неделю, а то и чаще бывало: пьян все был Сережа, каждоразно пьян. Как-то жена его сказала, что жить Сереже врачи сказали... 6 месяцев – это было месяца три назад! Может, он потому теперь и кончил? Стоит ли де ждать? Будут болтать много о "кризисе сознания", но это все будет вполовину чепуха по отношению к Сереже, – у него все это проще.

1926 ГОД

1 я н в а р я

"ЧАПАЕВА" ПЕРЕРАБАТЫВАТЬ АЛИ НЕТ?

Мой рост, отточка мастерства за последний год, выросшая бережность и любовь к слову, бережность к имени своему – это все не раз наводило меня на мысль переработать коренным образом "Чапая" – самую любимую мою книгу, моего литературного первенца.

Мог ли бы я его сделать лучше? Мог. Могу. Помню, Бабель как-то говорил мне:

– Вся разница моих (бабелевских) очерков и твоего "Чапаева" в том, что "Чапаев" – это первая корректура, а мои очерки – четвертая.

Эти слова Исаака не выпадали из моего сознания, из памяти. Может быть, именно они отчасти и толкнули на то, чтоб я кавказские свои очерки* – материал по существу третьестепенный – обрабатывал с такой тщательностью. Я на этих очерках пробовал себя. И увидел, что могу, что ушел вперед, вырос. Над очерками работал я долго и незаслуженно много зато убедился в важном, понял основное в мастерстве. И вот, писал дальше "Фрунзе", писал про "Отца"*, свою "Талку" – над ними работал как бы по привычке так же усердно и тщательно, как над очерками, – значит, вошло в плоть, в существо, в обиход.

Уж и хотел бы, может, поторопиться, вежливо выражаясь – похалтурить, – ан совесть литературная и привычка – не дают! Это хорошо.

Очень ясно, что теперь вся работа в отношении количественном вообще пойдет тише. Ну и ладно. Эк, беда, подумаешь! Говорить откровенно – я и работаю-то уж не так сосредоточенно, как во времена "Чапаева", – тут и больная голова, переутомленность, занятость...

Вот взять "Писателей"*. Когда задумал и начал? Давно. Больше полгода. А что сделал? Мало. Только сырье по кучкам раскидал... Не работается. Не пишется. Да и не люблю как-то я эту книгу, – так не люблю, как "Чапая", даже "Мятеж". Но писать буду: и времени, труда много затратил, и тема интересна, и "Эпопею" ворошить рано, и одними мелочами пробавляться не хочу.

Но, поскольку я не захвачен, – естественно думал много и о другом. Тут-то и выплыл вопрос о переработке, о коренной переработке "Чапая". Как это может быть? А так, что на полгода – отложить "Писателей", вовсе отложить, взять "Чапая" с первой строки и переписывать – обрабатывать тщательнейше строчку за строчкой – так все 15 листов!

Это – полгода. И больше в эти полгода – ничего. Это как раз к собранию сочинений.

Обновленный "Чапаев"!

И уж вовсе решил. Достал стопу бумаги, на первом листе написал, как когда-то, три года назад:

"Ч а п а е в".

Написал – и испытал то самое чувство, когда его садился писать впервые. Отступил. Дал главу:

"Рабочий отряд".

И встал. Открыл "Чапая". Прочитал несколько страниц и ощутил, что перерабатывать не могу.

Как же я стану – да тут каждое мне местечко дорого – нет, нет, не стану и не могу. Самое большое, на что пойду, – словарь подсвежить, но это ж я могу и по книжному тексту сделать. А в коренную – не могу. Тогда, как готовил черновики, – тогда, может, это бы и легко проходило, а теперь трудно. И я отказался от мысли о переработке.

Поняв это – ощутил необычайную легкость, мне стало радостно оттого, что вдруг вот и неожиданно разрешилась эта мысль о переработке, так меня измучившая за последние месяцы. Все время стояла эта дилемма – за ближний год что лучше: 1. Переработать "Чапая". 2. Дать новую книгу "Писателей"?

И я не знал, что делать, не решался сделать выбор, а оттого – стояла работа, я ничего не делал.

Теперь – легко. Я обрадован открытием. Я легко освежу текст* и – за "Писателей".

Ишь как это ладно вышло!

24 я н в а р я

БАБЕЛЬ

Ходит вот и Бабель. Этот уже вовсе дружьи ведет беседы. Мы очень любим говорить с ним про то – кто и как пишет. Это у нас самое любимое: до 2-х, до 4-х, почти до зари говорим. Давно уж думает он про книгу, про Чека, об этой книге говорил еще весной, думает все и теперь. Да "всего" пока нельзя, говорит, сказать, а комкать неохота – потому думаю, коплю, но терплю... Пишу драму. Написал сценарий. Но это – не главное. Главное Чека: ею схвачен.

ВСЕВОЛОД ИВАНОВ

Нахохлившись, сидел над столом и когда давал руку – привстал чуть-чуть на стуле – это получилось немножко наивно, но очень-очень мило, сразу показало нежную его нутровину. Глаза хорошие, добрые, умные, а главное – перестрадавшие. Говорит очень мало, видимо, неохотно и, видимо, всегда так. Он мне сразу очень люб. Так люб, что я принял его в глубь сердца, как немногих. Так у меня бывает редко.

ПРИМЕЧАНИЯ:

ИЗ ДНЕВНИКОВ

(И з в л е ч е н и я)

1919 год

9 я н в а р я

Я у е з ж а ю... – в феврале Фурманов был приказом М. В. Фрунзе назначен сначала в Александрово-Гайскую группу для ведения политической работы. В марте он был переведен в 25-ю стрелковую (Чапаевскую) дивизию.

10 а п р е л я

Г а м б у р г И. Х. – начальник снабжения 4-й армии, перед этим секретарь губисполкома в Иваново-Вознесенске.

Д е м и н В. – помощник начальника штаба Чапаевской дивизии.

2 и ю н я

И с а й – Петр Исаев, порученец Чапаева.

30 и ю л я

Б а т у р и н П. С. (1889 – 1919) сменил Фурманова на посту военкома Чапаевской дивизии.

9 с е н т я б р я

П о л я р н ы й Л. – начальник Политуправления Туркестанского фронта.

С а в и н В. В. – секретарь М. В. Фрунзе.

С у в о р о в – начальник политотдела дивизии Чапаева.

К р а й н ю к о в – заместитель командира дивизии.

Н о в и к о в – начальник штаба.

П у х о в – комиссар штаба 2-й (74-й) бригады.

6 о к т я б р я

С а д ч и к о в С. Ф. – инструктор при штабе дивизии.

1920 год

15 а п р е л я

...э т и м в о с с т а н и е м... – национально-освободительное восстание казахов... Р ы с к у л о в и Д ж и н а з а к о в – казахские националисты, использовавшие свое влияние как руководители этого восстания для организации мятежа 1920 г. В последующих записях Фурманов описывает ход и развитие контрреволюционного мятежа, эти записи использованы Фурмановым при создании книги "Мятеж".

13 а в г у с т а

"К о м м у н и с т ы" или "За коммунизм" – пьеса написана в 1921 г., осталась неопубликованной.

26 с е н т я б р я

П о а р м – политический отдел армии.

1921 год

3 и ю н я

П о л о н с к и й (Гусин) В. П. (1886 – 1932) – историк-публицист, критик, редактор журналов "Печать и революция" и "Новый мир". В 1921 г. руководил литературно-издательским отделом ПУРа.

Н а ч п у о к р – начальник политического управления округа.

...н а з н а ч и л м е н я... – Фурманов заведовал редакцией журнала Реввоенсовета "Военная наука и революция".

8 и ю н я

"М и с т е р и я-б у ф ф" – пьеса В. В. Маяковского, ставилась в первую годовщину Октябрьской революции. В 1921 году была поставлена во 2-й редакции. Фурманов присутствовал на диспуте в Доме печати 6 июня.

К у з ь м а – Хохлов К. Г. (1885 – 1947) – писатель, журналист.

К о г а н П. С. (1872 – 1932) – критик, литературовед.

Т а и р о в (Корнблит) А. Я. (1885 – 1950) – режиссер, организатор Московского камерного театра.

М е й е р х о л ь д В. Э. (1874 – 1942) – режиссер, первый постановщик "Мистерии-буфф".

"Б л а г о в е щ е н ь е" – пьеса французского драматурга Поля Клоделя.

3 и ю л я

"С т о й л о П е г а с а" – кафе, где собирались имажинисты.

М а р и е н г о ф А. Б. (1897 – 1962) – советский писатель.

П ь е с а – "За коммунизм".

1922 год

26 ф е в р а л я

Б а й е Ш а р л ь (1849 – 1918) – французский археолог и историк искусств, автор "Истории искусств", неоднократно переводившийся на русский язык.

Ж и р м у н с к и й В. М. (1891 – 1971) – советский филолог, литературовед.

Ш к л о в с к и й В. Б. (р. в 1893 г.) – писатель, литературовед, критик.

"К у з н и ц а" – литературная группа пролетарских писателей, выделившаяся из Пролеткульта.

24 м а р т а

Б е к е т о в а г о р а (Пикетная гора) – место под Иваново-Вознесенском, где проводились массовки рабочих.

П о б е д у с о б е р у... – Фурманов ездил в Иваново-Вознесенск собирать материал о революции 1905 г.

1923 год

16 ф е в р а л я

Н е в с к и й В. И. (1876 – 1937) – старый большевик, историк, литератор.

"В Н и Р" – журнал "Военная наука и революция".

20 ф е в р а л я

"В М и Р" – журнал "Военная мысль и революция".

3 м а р т а

...б у д у т "Т а м а н ц ы"... – Замысел книги "Таманцы" осуществлен не был.

7 а п р е л я

"Ж и в о п и с н а я Р о с с и я" – иллюстрированный журнал.

14 м а я

К у з ь м а – Хохлов К. Г.

О в с о в – речь идет о рассказе А. П. Чехова "Лошадиная фамилия".

15 м а я

О ч е р к р а з в е р н у л с я... – имеется в виду повесть "В восемнадцатом году".

26 и ю н я

М е щ е р я к о в Н. Л. (1865 – 1942) – профессиональный революционер, в то время руководитель Госиздата.

И о р д а н с к и й Н. И. (1876 – 1928) – советский государственный деятель, дипломат, в то время член правления Госиздата.

10 с е н т я б р я

Э т а к г о в о р и л с Р. и Ш. – сотрудники Истпарта Розен и Штейман (предположительно).

М е щ е р я к а м б ы – так Фурманов шутливо называл Мещерякова Н. Л.

...д о п о с т у п л е н и я м о е г о н а р а б о т у... – в это время Фурманов переходил на работу в Госиздат.

"М о л о д е ж ь" – вариант названия повести "В восемнадцатом году".

14 с е н т я б р я

И д у в "О к т я б р ь" – "Октябрь" – литературная группа, отколовшаяся от "Кузницы", послужила основой РАПП. Издавала журнал "Октябрь", который с 1925 г. стал органом РАПП.

19 н о я б р я

Л е л е в и ч (Калмансон) Г. – литературный критик.

В о л и н Б. М. – старый член Коммунистической партии, общественный и литературный деятель.

В а р д и н (Мгеладзе) И. – один из руководителей РАПП.

1924 год

21 и ю н я

Р а с к о л ь н и к о в (Ильин) Ф. Ф. (1892 – 1939) – в то время примыкал к группе писателей, связанных с журналом "Молодая гвардия".

М е ж р а б п о м – международная организация, созданная для оказания помощи Советской России, пострадавшей от неурожая.

18 д е к а б р я

О п р е д и с л о в и и к "Ч а п а е в у" – А. В. Луначарский написал предисловие к "Чапаеву", которое и было помещено в издании 1925 г. в Госиздате.

Д о 20 д е к а б р я

В с ю к н и г у – сб. И. Бабеля "Рассказы", вышедший в 1926 г.

Т р о и ц е-С е р г и е в с к и й п о с а д – г. Загорск.

А р т е м – Артем Веселый (Кочкуров Николай Иванович) (1899 – 1939) писатель и автор книги "Россия, кровью умытая".

П и л ь н я к (Вогау) В. А. (1894 – 1941) – писатель, автор книг "Голый год", "Иван да Марья" и др.

20 д е к а б р я

И о н о в (Бернштейн) И. И. (1887 – 1942) – поэт, в то время ответственный работник Госиздата.

1925 год

7 м а я

В и к т о р – под таким именем Д. А. Фурманов хотел вывести себя в романе "Писатели".

26 а в г у с т а

Н а к о р я к о в Н. Н. – старый большевик, в то время член правления Госиздата.

5 с е н т я б р я

Н а с т я – младшая сестра Фурманова.

П о с л е 27 д е к а б р я

Д е м ь я н – Демьян Бедный.

И в а н В а с и л ь е в и ч Е в д о к и м о в (1887 – 1941) автор известного романа "Колокола", в то время сотрудник Госиздата.

Т а р а с Р о д и о н о в – Тарасов-Родионов А. И. (1885 – 1938) писатель, автор тогда широкоизвестной повести "Шоколад".

...п о с л е д н ю ю, п р е д с м е р т н у ю п о э м у... Предполагают, что С. А. Есенин читал поэму "Черный человек".

Б е р з и н а (Берзинь) Анна – литератор, член МАПП.

Б е р е з о в с к и й Феоктист Алексеевич (1877 – 1952) – писатель.

1926 год

1 я н в а р я

К а в к а з с к и е с в о и о ч е р к и... – "Морские берега".

...п р о "О т ц а" – "Как убили Отца".

...в з я т ь "П и с а т е л е й" – роман, над которым в то время работал Фурманов.

...о с в е ж у т е к с т... – Первые семь глав были подвергнуты Фурмановым основательной переработке незадолго перед смертью.