Текст книги "Из дневников (Извлечения)"

Автор книги: Дмитрий Фурманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

И вот пришло время, когда можно спокойно класть кирпич за кирпичом, к чему же мне эта мелочная, розничная камарилья, с разною рыбешкой? Не нужна. И я ее – в сторону. Когда кто-нибудь просит... (а уже и просят!) дать очерк, заметку, статью – отказываюсь: некогда!

И в самом деле – готовлюсь ко второй работе, это, верно, будут "Таманцы"*, про которых говорил с Ковтюхом*. Засяду. Буду поглощен...

18 м а р т а

Позвонил в Истпарт: что слышно?

– У нас уже на руках, торопитесь.

Я сорвался, помчался. Вхожу с замираньем. Увидел, поражен не был, даже охладился, ибо обложка бледна показалась. Тут же скоро случился Лепешинский, улыбается доброй старческой улыбкой, жмет руку:

– Хорошо. Очень хорошо. Это одно из лучших наших изданий... Особенно в таком роде – в таком роде еще не бывало. Это ново. Читать нельзя иных мест без волнения. Очень, очень хорошо... Успех будет большой, распространяется быстро... Хорошо. Очень хорошо.

Меня эти речи старейшего большевика-литератора взволновали и обрадовали.

– Пантелеймон Николаевич, я хотел бы вам книжку на память и надпись на ней.

– Очень, очень рад буду. Ну-ка, сейчас же давайте-ка, сразу.

И он искренне, радостно засуетился. Книга скоро была у меня в руках. Написал: "Уважаемому Пантелеймону Николаевичу Лепешинскому, чья рука по-дружески, бережно, любовно прошлась по "Чапаеву" и устранила добрую половину его недостатков. Этой помощи никогда не забуду".

Он с влажными глазами, торопясь, когда уже прочитал и снова вышел ко мне:

– Это напрасно... Слишком... Очень уж вы...

А я ему так благодарен, так благодарен, ведь это он посоветовал создать "Чапаева"; все первые мысли, первые разговоры были только с ним одним. Спасибо. Очень спасибо. Взял я книгу, бегом до дому. Торжествовали с Наей вместе. Рад я, конечно, высокоторжественно. Надежд много.

Теперь – теперь за "Мятеж". Лепешинский, который, видимо, намерен теперь держаться за меня как сотрудника (так показалось по его отношению), обещал выписать из Турктрибунала все "мятежные" материалы. Отлично. А я с своей стороны напишу в Турккомиссию – там Любимов. Займусь этим делом солидно. На год, на полтора. А в промежутках думаю рассыпаться очерками: ведь так много и материала, и мыслей, и чувств. Взволнован. Хочу писать, писать, писать.

7 а п р е л я

"ТАМАНЦЫ"

Сел за новую книгу. Видимо, назову ее "Таманцы" – это поход Таманской армии в 1918 – 1919 годах. Я хочу в этой книжке захватить только поход с полуострова до момента овладения Армавиром, а на Ставрополь и на Астрахань или оставить совсем, или оставить до будущих работ (продолжение?), а может быть, впрочем, и к этой работе как-нибудь пришью, смотря по тому, как пойдет работа, как это легко произойдет, насколько будет необходимо по самой работе...

Насколько овладею материалом – того еще не представляю. Особенно трудно будет мне справляться с бытом и станиц, и полчищ армии, и населения по пути следования, и всего-всего, что так жадно ищу теперь по словарям, путеводителям, "Живописным Россиям"*, разным книжкам и статьям. Природу надо понять. А для этого, кроме воспоминаний да картин, под руками нет ничего, точного знания нет. Писать будет неизмеримо трудней, чем "Чапаева", – того отмахал все больше по своим запискам, а для "Таманцев" записок ведь нет никаких – тут или сжирай с того, что уже где-нибудь напечатано, или "твори", то есть измышляй, выдумывай.

Носится мысль – дать роман, настоящий роман на линии похода Таманской армии, где главными действующими лицами взять не Ковтюха, Матвеева, Батурина, а вымышленных лиц, из которых одни были бы типичны для командиров-таманцев, другие для таманцев-красноармейцев. Не знаю.

Пока ни на чем определенном не встал. И не знаю еще, не представляю себе – от чего будет зависеть выбор той или иной формы. С материалом больше чем наполовину ознакомился; Ковтюх даст лишь одни детали и ровно ничего нового по существу (то есть разговоры с ним), Полуян о самой Там(анской) армии – тоже Африк не откроет – он только о Кавказе вообще говорить станет. Значит – конец! А в то же время формы себе не представляю. Что натолкнет? Вероятно, как всегда, какая-нибудь на первый взгляд совершенно малозначительная причина: фактик внешний, собственная, "вдруг" налетевшая мысль, чье-нибудь слово, чья-нибудь мысль, которую он обронит, сам не зная, не предвидя ее для меня значения – прочту ли что-нибудь, увижу ли – обычно это всегда так случается. В голове стая мыслей, планов, предположений, они мнутся, перекручиваются беспорядочно и хаотично, ни одного из-под и из-за другого не видно отчетливо, а вот какая-нибудь так называемая "случайность", подобно острому-острому крючку, пронзает эту хаотическую груду, выхватывает оттуда одну составную частичку, живо-живо отряхивает с нее все приставшее, все наносное и случайное и в совершенно чистом виде эту частичку кладет перед твоими смятенными мыслями и чувствами. И она, очищенная, убеждает тебя неотразимо. Так вот берешься всегда за форму: "сама приходит". Ну, раз так – должна будет прийти и на этот раз. А я подожду.

16 а п р е л я

ПЕРВЫЙ ОТЗЫВ О "ЧАПАЕВЕ"

Я их долго ждал. Напряженно ждал. Нервно, с захватывающим интересом, то с радостью, то с робостью, я ждал их, этих отзывов. Сегодня читаю в "Известиях ВЦИК" (15 апреля 1925 г.) за подписью Г. В. отличный, великолепный отзыв. Он радует. Он ободряет. Он гордо вздымает мою голову, подталкивает быстро, энергично, еще с большей любовью и внимательностью работать над новой книгой, над "Таманцами". Отзыв меня не обескуражит. Вреда от него никакого не будет. Отнесся я к нему очень здраво. Преувеличений не чувствую. А особенно дорого то обстоятельство, что даже и прикинуть не могу – кто написал, что за милый незнакомец. Видимо, в ближайших номерах разных журналов появятся еще отзывы, об этом слышал от близких литераторов. Особенно занятно встретить отзыв строго-критический...

6 м а я

...Есть мысль: при следующем издании раздвинуть "Чапаева" – дать и новые картинки, и новые, может быть, лица ввести, и, особенно, расширить, усерьезнить изложение чисто военной стороны походов и сражений, а равно и очерк социальной жизни городов и деревень, ухватив экономику и политику. Выбрасывать едва ли что буду – откровенно скажу, жалко как-то, не люблю уничтожать. Это себе в достоинство не ставлю, но пока что дорожу каждою строчкой.

"Чапаев" уже весь разошелся, успех большой. Надо думать о близком повторном издании.

14 м а я

Кузьма* как-то сказал: твоего "Красного десанта" хватило бы на огромный томище или на сотню рассказов – дурак ты, бросаешься материалом, не хранишь такую ценность!.. Материал надо всегда хранить, каждую чуточку себе замечать и оставлять, а ты роскошествуешь спозаранку... Смотри, останешься на старости с пустым сундуком. Посмотри-ка, Чехов, например, на сущей ерунде рассказишки строил, на шише, из пальца сосал – возьмет только одну фамилию "Овсов"*, и пошел...

С тех пор я осторожнее отношусь к своему материалу, я его берегу... И небольшой частный факт (расстрел 60 человек) не беру как эпизодик в рассказе, а как самую фабулу этого рассказа, стержень, вокруг которого упражняю фантазию... Так и второй случай – выпороли на Кубани учительницу, и это мне теперь уже не эпизод, а целая тема для рассказа...

"Не проговаривайся, – пугал еще меня Кузьма, – а то наши литературные крысы ухватят, урвут – и пропал твой материал"...

Вот я пишу мелкие рассказы, а потом я их сведу во что-нибудь крупное, все пути использую!..

15 м а я

ШЕСТЬДЕСЯТ И ЦВЕТЫ

Не всегда автор владеет материалом, а может быть, и никогда им не владеет, сам материал захватывает мощною стихией и увлекает автора, как щепку, в неизвестную даль.

Было предложение дать картину рубки шестидесяти красноармейцев (рассказ "Шестьдесят"), рубили – и только. А когда заскрипело перо на бумаге, сами собой всплывали новые, бог весть откуда взявшиеся картинки: тут и описание лазарета, и разговоры раненых, и этот санитар, и девушка-сестра, и комиссар, погибший такою ужасною смертью.

Или вот пример еще более разительный: сообщили, что в станице, на Кубани, выпороли учительницу.

Об этом и хотел я записать – только об этом: в центре учительница, она героиня очерка. И всего на десять – пятнадцать тысяч знаков. А что получилось? Учительница уже давным-давно отошла на задний план, она давно не героиня; больше того, она, может быть, в конце концов совершенно будет вычеркнута за ненадобностью – отпадет...

Очерк развернулся в настоящую обширную повесть на сто – сто пятьдесят тысяч знаков, два-три печатных листа*. И как это вышло – не знаю, не пойму сам: учительница должна была прийти в семью Кудрявцевых. Это требовалось ходом развития очерка по первоначальному моему замыслу. А в семье Кудрявцевых есть Надя, дочка, девушка... И вдруг она превращается, эта Надя, в героиню повести, а около нее группируется молодежь: тут и гимназисты, тут и подпольный работник, а от этого подпольного работника... пришлось перейти к самой подпольной работе на Кубани. Пришлось целую главу посвятить тому, чтобы изобразить подпольщиков, их работу... И повесть развернулась совершенно неожиданно, захватив такие области, о которых первоначально и помыслов не было никаких.

На переломы в композиции толкали меня и какие-нибудь случайно встретившиеся на улице факты, случайные разговоры, которые вдруг, неожиданно развертывали передо мною новые возможности, показывали, что в прежнем замысле чего-то не хватает, что его непременно следует изменить.

Так трансформировалось и вырастало произведение. Пишу сейчас (по-моему, написано), а точно ведь не знаю, когда, на чем и как закончу: куда поведет художественное чувство. Определенно знаю только основные факты: должна быть любовь у Нади с Виктором. Надя должна переродиться, осветиться, уйти с красными по осени в восемнадцатом году.

18 м а я

КАК ПОСТРОЕНО "ШЕСТЬДЕСЯТ"

В одной из вечерних "чаевых" бесед Ник(олай) Васильевич Матвеев сообщил, что в Майкопе году в 18 – 19 (всего вероятное, что осенью 18-го года, когда Красная Армия отступала через Белореченскую) белые наскочили на какую-то станицу, а может быть и на самый Майкоп, и, захватив там лазарет, всех раненых перерубили. Это и послужило темой. Работал недолго за ночь, часам к 7 утра, кончил. Потом только исправлял стилистически да вставил кой-что о Кумаре и дал вторую, более симпатичную фигуру офицера не годится их представлять круглым зверьем, без одного порядочного человека, это было бы и ошибочно и непростительно скверно в художественном отношении. Отнес в "Кр(асную) ниву". Оттуда Касаткин сообщил, что справиться можно через 2 недели. Долговато. Но надо мириться – имя Дм(итрия) Андр(еевича) еще не так-то известно. "Еще"... А потом? А потом, может быть, оно будет несколько и поторапливать ленивых редакторов – тогда легче пойдет и вся работа. Загрызла нужда в деньгах – большие сроки неудобны и в этом отношении. Десять червонцев ждут своего назначения неприкосновенно на летний отдых – это особая статья.

28 м а я

ЛИТЕРАТУРНЫЕ УСПЕХИ

1. Неделю назад приглашали принять на себя редактирование журнала "Кр(асный) перец" – отказался: я не сатируха и не юморуха. Условились на том, что стану туда писать.

2. "Рабочая Москва" просила давать фельетоны для подвалов.

3. "Военный вестник" обязал давать небольшие рассказы – два-три раза в месяц.

4. По заказу "Огонька" дал очерк "Чапаев", часть материала изъял из книги! Заказали "Ковтюха" и что смогу еще...

6 и ю н я

ЛИТЕРАТУРНЫЕ НЕУДАЧИ

Не все с успехом – сегодня вот и неудача. Месяц или полтора назад отнес я в "Красную ниву" рассказ "Шестьдесят". Водили. Долго водили: "Через недельку придите... Через десять дней загляните..."

И ходил и спрашивал – надоело. Даже злую штучку дал одну в "Красный перец", смеюсь над "Нивой".

Порою звоню. Касаткин отвечает:

– Не пойдет.

– В чем дело? – любопытствую.

– Знаете ли, физиологии очень много: про мокриц там есть: "брюхатые, скользкие гадины..." и в этом роде... Так не годится.

– Представьте, – отвечаю, – а я именно это место считал особенно удачным.

– Да так нельзя, мягче надо, чтобы красота какая-нибудь...

– Что вы, что вы говорите, – ужаснулся я, – да разве тут может быть красота: в гнилом сарае валяются на соломе гниющие, раненые красноармейцы... Потом им под удар рубят головы...

– Ну, все-таки, знаете ли... Потом длинно немного, – как бы оправдывается он.

– Это другое дело.

– Затем – работали мало над вещью...

("Вот уж тут, кум, ты прав, – думаю я про себя, – за ночь написал, а к вечеру другого дня переписали всей семейкой: обработки никакой. Голодно, тороплюсь деньги скорее добыть – тут ты, кум, прав!..")

– Да, обрабатывал мало, – соглашаюсь.

Съездил и взял. На сердце нехорошо.

Зато в "Огонек" пошел "Чапаев".

26 и ю н я

...Отдал ПУРу "Чапаева" сокращенного. Пролеткино хочет "Чапаева" на экран, просили дать сценарий. В Госиздате Мещеряков* просил написать несколько книжек из гражданской войны. "Вы, говорит, совершенно новый тип литературы создаете. У нас этого еще никогда не было. Пишите – у вас большое дарование". Это же говорил и Иорданский*, там же. Я обещал.

А Мещеряков даже: "Вы, говорит, с нами работайте, с большим издательством вам и большой смысл связаться – и шире, и дороже, и имя себе создадите". Вот как! Превосходно. Говорил еще, чтобы я "Чапаева" в роман переделал...

10 с е н т я б р я

"МЯТЕЖ" КАК НАЧАЛ РАБОТУ

Я уж совсем надумал приступать писать большую работу – "Таманцы". И материал собрал достаточный, и поговорил с кем следует – записал все необходимое; заметки разные, наброски сделал; книжки сгруппировал, статьи, картины, картинки достал, альбомы... Словом – раз или два еще пересмотреть бы материал и можно было подумать. А подумать 10 дней – так вот походить, посидеть, полежать и подумать. И идучи на работу, и идучи с работы, и на сон, и ото сна – целые десяток дней. Основное придумал бы, а остальное само собою будет в работе. И голова уже кое-что сырьем приняла, начала перерабатывать. Помогло ей и сердце – в нем тоже кой-что зарисовывалось. И вдруг... Прихожу как-то в Истпарт:

– Материал прибыл из Туркестана...

Смотрю, и в самом деле крепко-накрепко завернуты в синюю бумагу десять объемистых томов: это "дело о Верненском мятеже в июне 1920 года...". Целый тюк – фунтов на 20 весом. Ничего себе! Содрогнулся: тяжело! А тут еще торопят:

– Задерживать не приказано, говорили, чтобы выслать как можно скорей, потому что дело в производстве...

Вот так раз. А потом новый удар:

– Работайте здесь... На дом брать нельзя – Истпарт на дом ничего не дает...

– Так вы же, говорю, до 4 – 5-ти работаете?

– Ну и что же?

– А то же, что я в 5 только стану с работы в учреждении освобождаться...

– Ну и что же?

– Так вы ведь после 5-ти весь Истпарт сургучными печатями запечатываете?

– Да... Ну и что же?

– Работать-то когда я стану, спрашиваю вас: до 5-ти я занят ежедневно, а с 5-ти у вас запечатано – и на дом взять нельзя.

– А это уж как хотите...

– Уверяю же вас, что материал выписывался специально для меня: Лепешинский 2 – 3 раза в Туркестан запрос посылал.

– Посылал, ну и что же?

– И вот, говорю, материал пришел. Я вам могу дать подписку и расписку, что возвращу целехоньким. Кроме того – опись составим подробную на каждый документ и во всем я вам распишусь...

– Нет, нельзя.

– Отсылайте тогда обратно, – говорю в злости. – Не стану я работать... Да и не могу – не даете.

Этак говорил с Р. и Ш.*. И ушел, в сердцах хватив дверьми. А потом раздумал, взвесил, переменил.

У меня, до приезда из Ессентуков Мещерякамбы*, то есть до поступления моего на работу, осталось 15 дней*. Эти дни могу работать и по утрам. Надо ловить, не потерять ни часа. И кроме того, кто помешает из 10-ти томов один брать на дом? Кончу первый – возьму третий (второй читаю там), кончу третий – возьму пятый; стану день заниматься в Истпарте, а вечером – ночью дома.

Так и работаю все время: великолепно! Законы воистину на то и созданы, чтобы их обходили. Разбираюсь с уймой документов. Делаю пометки в тетради. Кончу через 5 – 7 дней первую читку. Потом вторая – только отмеченного, наиважнейшего материала, что отметил за первую читку. А мимо чего прошел молча – того уже не коснусь.

Как писать? Этот вопрос стал передо мною, как и тогда, когда зарождался "Чапаев". Не знаю. Право, не знаю. Повестью? Но там будет немало подлинников-документов. А ежели сухим языком ученого исследования и не гожусь я для таких работ, да и неловко малость давать "историческое исследование" того события, в котором играл весьма видную роль. Очень опасаюсь, как бы не вышло бахвальства. А с другой стороны, не хочу и совсем замалчивать наши заслуги и затемнять правду наших дел. Полагаю, что чуть-чуть поможет здесь предисловие – в нем будет оговорка: "не хвалюсь, мол, а правду говорю – попробуйте доказать, что все это, рассказываемое мною, было не так..."

А поведу рассказ от первого лица, от себя... Занят только "Мятежом". Второпях окончил кое-как "Молодежь"* – не знаю даже, так ли назову.

Только "Мятеж", он один.

14 с е н т я б р я

ИДУ В "ОКТЯБРЬ"*

Давно ощущал потребность прикоснуться к организованной литературной братии. Вернее работа. И строже. Критически станешь подходить к себе скорей выдрессируют, как надо и как не надо писать. И – круг близко знакомых литераторов. А то, по существу, нет никого.

Приходишь, бывало, в иную редакцию – чужак чужаком.

След(овательно), и в отношении быстроты помещения материала – удобно. А удобство этого рода – большое дело... Итак – в "Октябрь". Почему сюда? Платформа ближе, чем где-либо. Воспрещается сотрудничество в "Кр(асной) нови", "Ниве", "Огоньке"... Это крепко суживает поле литературной деятельности. Но с этим надо помириться. Думаю – правда, не разбираясь в вопросе серьезно, – думаю, что следовало бы не убегать от этих журналов, не предоставлять их чужой лаборатории, а, наоборот, завоевывать, в чем они еще не завоеваны, – и сделать своими.

Убежать от чего-либо – дело самое наилегчайшее. Для победы нужно не бегство, а завоевание. Полагаю, что этот вопрос в дальнейшем каким-то образом должен будет подняться во весь рост.

Иду в "Октябрь" с радостью и надеждами. И с опасением: не оказаться бы там малым из малых, одним из самых жалких пасынков литературного кружка. Эх, работать бы побольше над своими повестями и книжками – ей-ей, раз в 18 они были бы лучше. Некогда. И еще денег нет. Нужда грызет. А на хозяйственную работу идти неохота – с литературного пути не уйду, пока не сгонят обстоятельства.

21 с е н т я б р я

КАК ДЕЛАЕТСЯ "МЯТЕЖ"

1. Все присланные 10 томов "дела" были просмотрены один за другим и из каждого выписывалось (отмечалось в книжку, нумерую том и страницу) самое важное.

2. Вторично читал, уже имея в виду не просто ознакомление с материалом, а определенную систему подготовки самого материала к обработке. И потому – положил перед собою 10 пустых листов с заголовками: 11-е июня, 12-е и т. д., до 20-го включительно. Каждая страница данного тома повествовала о деяниях которого-либо из этих дней – я эту страницу (и этот том) и заносил на соответствующий лист. Теперь закончил и эту работу. Получилось, что весь материал разбит по дням – хронологически. Писать буду день за днем – основное, в смысле подготовки, пожалуй что и сделал.

3. Материал есть, и дома, свой. Каждый из этих документов – в папку, за очередным No и, кроме того, за этим же No выписываю на отдельный лист, вкратце указывая, что это за бумага.

4. Теперь все выписки просмотрю, взвешу, обдумаю, скомпоную мысленно в одно целое; прикину примерную последовательность изложения и – айда! Писать!

Опять, как перед "Чапаевым", занимает дух. Опять растерялся; не знаю, в каком лице, в какой форме повествовать, как быть с историческими документами и проч.

В процессе работы многое прояснится. Совладаю бесспорно, и не думаю, и мысли нет, что не удастся!

14 н о я б р я

ИМЕНИНЫ

На этот раз, вопреки моим привычкам, об именинах своих пишу спустя целых 8 дней. Не вышло как-то записать вовремя. А день этот всегда люблю отметить: колокол жизни ударяет внятно очередной годовой удар. И напоминает, ох напоминает, что жить – годом меньше. Этих мыслей прежде не было – так примерно годов до 30-ти. А теперь они до боли, до тоски, до скуки смертной ощутительны.

– Годом меньше, – грустно повторяю себе в этот день. И станет нехорошо.

А потом – практическое решение – значит, надо торопиться работать: писать! Моя работа – это ведь только писать. И я тороплюсь, высчитываю: в 24-м "Мятеж", в 25-м "Таманцы"... и т. д. и т. д. – каждый год по книге, а то и две. Это план жизни. Запишу все, что знаю о гражданской войне, – там романы и повести, а на старости – дневники свои буду обрабатывать: тут материалу на сто лет!

19 н о я б р я

БЕЗЫМЕНСКИЙ

Вчера состоялся диспут о совр(еменной) литературе: Лелевич, Полонский, Волин, Вардин* etc. Что оставило след – это Безыменский со своими изумительными по насыщенности стихами. Словно электроэнергия, закупоренная в его сердце и мозгах, – буйно прорывалась огненными стрелами и ранила нас, заставляла дрожать от мучительных переживаний. Образы. Ну что это за прелесть, что за простота и в построении и в изображении! Именно в этом его сила: образ и слово сразу доступны, понятны, не надо над ними останавливаться и раскапывать – где тут красота, в чем она спрятана, соответствует ли она новейшим достижениям в области рифмы, ритма, конструкции произведения вообще. Этого не надо. Образ Безыменского сам схватит и станет трясти. Я был в восторге. Я, прошедший фронты гражданской войны, видевший и узнавший слишком много человеческих страданий и вследствие этого отупевший – я вчера три раза ощутил под ресницами слезы. И тихо, незаметно для других, склонившись – смахнул их, мои слезы. Я был взволнован чрезвычайно. Тысячеголовая 1-я аудитория университета неистовствовала. Он, Безыменский, был вчера первым, любимым среди нас...

1924 ГОД

23 я н в а р я

ЛЕНИН В ГРОБУ

Я шел по красным коврам Дома союзов – тихо, в очереди, затаив дыханье, думал:

"Сейчас увижу лицо твое, Учитель, – и прощай. Навеки. Больше ни этого знакомого лба, ни сощуренных глаз, ни голой, круглой головы – ничего не увижу".

Мы все ближе, ближе...

Все ярче огни – электричеством залит зал, заставленный цветами. Посреди зала, на красном – в красном – лежит Ленин: лицо бело как бумага, спокойно, на нем ни морщин, ни страданья – оно далеко от тревог, оно напоминает спокойствием своим лицо спящего младенца. Он, говорят, перед смертью не страдал – умер тихо, без корч, без судорог, без мук. Эта тихая смерть положила печать спокойствия и на дорогое лицо. Как оно прекрасно, это лицо! Я знаю, что еще прекрасней оно потому, что – любимое, самое любимое, самое дорогое. Я видел Ильича последний раз года два-три назад. Теперь, в гробу, он бледней, худей – осунулся вдвое, только череп – крутой и гладкий, – как тогда, одинаков. Вот вижу со ступенек все лицо, с закрытыми глазами, потом ближе и ближе – вот одна впалая щека и ниже ее чуточная бородка. Брови, словно приклеенные, четко отделяются на бледном лице – так при жизни они не выступали – теперь кажутся они гуще и черней...

Движется, движется человеческая цепочка, слева направо, вокруг изголовья, за гроб. Виден только череп... Блестит голой, широкой покатостью... И дальше идем – снова щека – другая, левая... Идем и оглядываемся – каждому еще и еще хоть один раз надо взглянуть на лицо, запечатлеть его в памяти, до конца дней запомнить. И снова по красным коврам идем, проходами, коридорами Дома союзов – выходом на Дмитровку. А у крыльца – толпа: тысячная, стотысячная, до Тверской, по Дмитровке – везде она волнуется, ждет очереди отдать последний поклон покойному вождю, любимому Ильичу.

21 и ю н я

МОИ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДЕЛА

Прежде всего: закончил две части "Мятежа" – первую отдал Раскольникову* в "Мол(одую) гв(ардию)", 2-ю в "Пр(олетарскую) рев(олюцию)".

Затем, с месяц назад, Госкино принят для фильма "Чапаев" – сценарий станут делать сами.

Мой сценарий прочли, говорят:

– Книга куда богаче. Вы и половины всего ее богатства не использовали.

– Ну что ж, – говорю, – делайте сами, мне все равно.

В конце лета, кажется, поставят.

Затем в Межрабпом* прихожу. Мне некоторые частные лица предлагают "Чапаева" переводить на нем(ецкий), фр(анцузский), англ(ийский), но я отказываюсь – черт их знает как переведут, да и заграничных изд(ательст)в я не знаю. Опасно.

– А книжка у вас с собой?

– Нет. Я занесу потом.

И тут же, на машине, в первом попавшемся магазине купил "Чапаева", отвез им.

Через день по телефону сращиваю:

– Ну как?

– Согласны. На немецкий пока будем переводить. Приезжайте договор заключать, да карточку свою захватите – так, чтобы орден Красного Знамени был...

– Ладно.

Через два дня пойду. Закончу.

Заказывали было они и книжку написать листа на 3 из гражд(анской) войны. Некогда. "Смена" просила – некогда. Отдел массовой литературы в ГИЗ на рец(ензию) присылает книжки – некогда. На "Прол(етарской) рев(олюции)" – тоже отказался.

Вот, вспоминаю: когда то все искал, а теперь только работай, только пиши, берут везде охотно каждый клочок, только подавай, да уж вдребезги писать-то некогда – очень крепко занялся "Мятежом". Хотелось бы кончить ранней осенью. Тогда пропущу 3-ю часть, а зимой, смотришь, выйдет и книга. Идут дела, идут неплохо.

Вошел во вкус! Ознакомился со всем и со всеми, всюду теперь знают и по редакциям – легко, свой человек. Это в нашем деле – немаловажная штука: верят тому, что чепуху не дашь. Отлично идет работа. Скорей бы уж кончить историч(еские) вещи да взяться за роман. Эх, охота!

18 д е к а б р я

О ПРЕДИСЛОВИИ К "ЧАПАЕВУ"*

Недели три назад сверкнула мысль: взять предисловия к "Чапаеву" и "Мятежу". Для "Мятежа" пишет Серафимович. Сегодня звонил Луначарскому.

– К третьему изданию "Чапаева" – дайте предисловие. Вы знаете книгу?

– Как же, знаю, знаю. Я бы с удовольствием... Да времени нет. Мне потребуется не меньше недели...

– Неделю можно, – говорю ему, – даже десять дней можно...

– Хорошо. Напишу.

– Прощайте.

– Прощайте.

Вот я ему и даю этот материал – прилагаю, чтоб быстрей, скорей написал.

(Д о 20 д е к а б р я)

БАБЕЛЬ

Он был дважды, и дважды не заставал меня. 5 часов. Все ушли. Сижу один, работаю. Входит в купеческой основательной шубе, собачьей шапке, распахнут, а там: серая толстовка, навыпуск брюки... Чистое, нежное с морозцу лицо, чистый лоб, волоски назад черные, глаза острые, спокойные, как две капли растопленной смолы, посверкивают из-под очков. Мне вспомнилось: очкастый! Широкие круглые стекла-американки. Поздоровались. Смотрим пристально в глаза. Он сел и сразу к делу:

– Вы здесь заведуете современной литературой... Я знаю... Но хотелось бы вам еще сейчас кое-что сказать, просто как товарищу... Вне должностей.

– Конечно, так и надо.

– Я вам опоздал все сроки с "Конармией", уже десять раз надувал. Теперь просил бы только об одном: продлить мне снова срок.

– Продлить-то что не продлить, – говорю, – можно. Только все-таки давайте конкретно, поставим перед собой число, и баста.

– Пятнадцатое января!

– Идет.

Порешили, что до 15 января он даст мне всю книгу*. А дело с ней так: глав до 20-ти в общем написано, напечатано; 20 – написано, но не напечатано, это просто будут звенья, цементом для других. 10 пишутся – это главы большие, серьезные, в них будет положительное о коннице, они должны восполнить будут пробел... Всего 50 глав.

Живет Б(абель) в Троице-Сергиевском посаде*. Условия для творчества наилучшие. Тишь. Живет вдвоем с матерью.

– Почуяли вот только разные ходоки и посредники, что я ходкий товар, – отбою нет от разных предложений. Я мог бы, буквально, десятки червонцев зарабатывать ежедневно. Но креплюсь. Несмотря на то что сижу без денег. Я много мучаюсь. Очень, очень трудно пишу. Думаю-думаю, напишу, перепишу, а потом, почти готовое, – рву: недоволен. Изумляются мне и товарищи – так из них никто не пишет. Я туго пишу. И верно, я человек всего двух-трех книжек! Больше едва ли сумею и успею. А писать я начал ведь – эва когда: в 1916-м. И, помню, баловался, так себе, а потом пришел в "Летопись", как сейчас помню, во вторник, выходит Горький, даю ему материал: когда зайти?

"В пятницу", говорит. Это в "Летопись"-то!

Ну, захожу в пятницу – хорошо говорил он со мной часа 1 1/2. Эти полтора часа незабываемы. Они решили мою писательскую судьбу.

"Пишите", говорит.

Я и давай, да столько насшибал. Он мне снова:

"Иди-ка, говорит, в люди", то есть жизнь узнавать.

Я и пошел. С тех пор многое узнал. А особенно в годы революции: тут я 1600 постов и должностей переменил, кем только не был: и переплетчиком, наборщиком, чернорабочим, редактором фактическим, бойцом рядовым у Буденного в эскадроне... Что я видел у Буденного – то и дал... Вижу, что не дал я там вовсе политработника, не дал вообще много о Красной Армии дам, если сумею, дальше. Но уж не так оно у меня выходит солоно, как то, что дал. Каждому, видно, свое.

А я ведь как вырос: в условиях тончайшей культуры, у француза-учителя так научился французскому языку, что еще в отрочестве знал превосходно классическую французскую литературу. Дед мой раввин-расстрига, умнейший, честнейший человек, атеист серьезный и глубокий. Кой-что он и нам передал, внучатам. Мой характер – неудержим, особо раньше, годов в 18 – 20, хуже Артема* был. А теперь – мыслью, волей его скручиваю. Работа – главное теперь мне – литературная работа. Воронский, кажется, себе шею уж свернул?

– Да, – говорю, – как будто так выходит.

– Это по всему видно... И за что он любит Пильняка*, – изумился он для меня неожиданно, – за что и что любит – вот не понимаю?!

Мы условились увидеться другой раз. Может, проедем ко мне.

20 д е к а б р я

Вчера пришел ко мне Бабель. Сидели мы с ним часа четыре, до глубокой ночи. И перво-наперво об Ионове*. Он только-только был где-то с ним вместе – тот пушил на чем и свет не стоит разнесчастный Госиздат, попавший ему в хищные когти: растерзает, ни пера не оставит, ни пуху! Вулканическая личность, один сплошной порыв, – восторгался Б(абель) экспансией Ионова... Отговорили.

...О журналах. Утомляется читать худож(ественную) литературу, журналов почти не читает, особенно скучнейшие, вроде "Раб(очего) ж(урнала)" – особую симпатию питает... к "Пролетарской революции", где... "так неисчерпаемо много ценного материала"... Отговорили.

Книг хранить не умеет, не любит – дома почти нет ничего. Удивился обилию книг у меня – особо жадно посматривал на сборники из гражданской войны.

...Потом говорил, что хочет писать большую вещь о ЧК.