Текст книги "Таня Гроттер и посох Волхвов"
Автор книги: Дмитрий Емец
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Ну вселила я Зеркальщика и вселила! И что теперь, до вечера орать будем? Надо меня теперь живьем съесть? – ляпнула Таня.
На самом деле она отвечала дяде Герману, которого только что на миг представила на месте Сарданапала.
Академик осекся, будто Таня толкнула его в грудь. Он отступил на шаг, опустился на пятки, сразу став ниже Тани, и удивленно, словно впервые ее видел, уставился на девочку. Его глаза под стеклами очков казались больше и беззащитнее, чем были на самом деле. Тане стало стыдно, и она поклялась себе, что больше не станет оправдываться.
Сарданапал щелкнул пальцами. К нему на гнутых ножках подбежало старинное кресло с резной спинкой.
– Кажется, ты вообще не понимаешь, за что мы тебя ругаем… – грустно сказал академик, опускаясь в него. – Это плохо, что ты сразу не рассказала нам, что видела в зеркале. Но, по большому счету, это не самая большая твоя ошибка. Твоя главная – даже преступная – вина состоит в том, что ты произнесла заклинание вызова зеркального духа. Тебя не смутило, что это черномагическое заклинание из списка ста запрещенных. Ты даже не задумалась, по какой причине оно вообще попало в список.
Таня уныло покачала головой. Ей хотелось напугать Гробыню и досадить ей. Но едва ли для академика это будет весомый довод…
– Какие тут могут быть разговоры! Девчонка с белого отделения сыплет красными искрами направо и налево и запросто произносит черномагические заклинания! Да еще не простые, а запрещенную магию из списка! Ничего себе нравы! – вскипел Поклеп. – Предлагаю ее зомби…
– Довольно, Поклеп! Мы все оценили свежесть и новизну твоей мысли, – прервал его Сарданапал.
– Да, но…
– Я сказал: довольно! К обсуждению судьбы ученицы Гроттер мы вернемся позднее. – В голосе внешне беззащитного академика появилось нечто такое, что заставило Поклепа сразу замолчать.
А Сарданапал снова обратился к Тане:
– Вы, молодежь, почему-то считаете, что в списке есть случайные заклинания. Или что они вносились туда без должного обоснования. Не так ли?
Таня не ответила.
– Когда-нибудь ты поймешь, что там нет ни одного случайного заклинания!.. Ты хоть представляешь, что творится в Потустороннем Мире? Сколько там недовольных грозных сил, которым удалось избежать заточения за Жуткими Воротами? Они были бы рады сеять тут разрушение и смерть, но, чтобы прорваться в наш мир, им нужна лазейка. И этой лазейкой стало это проклятое зеркало, когда ты вселила в него Горбуна!
Горбун с Пупырчатым Носом вновь задребезжал стеклянным смехом. Он поймал отражение Великой Зуби и теперь разрывал его на длинные полосы прямо на глазах у той, кому оно принадлежало. Отражение съеживалось и старело на глазах. Вскоре от Великой Зуби осталась только голова – сморщенная, как у древней старухи. Горбун с Пупырчатым Носом небрежно подбросил голову на ладони и отшвырнул в затянувшую ее зеркальную глубь.
Великая Зуби отвернулась и отошла подальше от стекла. Теперь все преподаватели стояли так, что в зеркале ничего не отражалось, кроме стены кабинета и корешков магических книг из личной библиотеки академика. Горбуна, как видно, они мало интересовали. Он изорвал несколько книжных отражений, но быстро соскучился и уполз куда-то.
– Самое досадное, что не существует магии, которая бы его остановила, – печально сказал академик.
– А если разбить зеркало? – предложил Тарарах.
Глава Тибидохса хмыкнул.
– Да, мы можем разбить стекло. Эдаким надежным пещерным методом, старым как мир, – подтвердил он.
– И Безумный Стекольщик исчезнет?
– Вне всякого сомнения! Едва ли ему захочется жить в осколках! – охотно согласился академик.
Питекантроп просиял.
– Тогда, клянусь волосом Древнира, чего мы мудрим? Разнести его, и все дела! – прогудел он и шагнул к стеклу, занося кулак.
– Погоди, не спеши! – остановил его Сарданапал. – Да, зеркала не будет, Горбун исчезнет, но ход из Потустороннего Мира, который открыл этот безумный стеклянный дух, останется… Только он не будет уже привязан к определенному месту. Когда пробьет час, он откроется в любом другом зеркале Тибидохса, в пруду, лужице, окне. В любой поверхности, способной ловить отражения… Даже в драконьих зрачках… А сейчас мы хотя бы знаем место перехода – это уже немало.
Тарарах замер с поднятой рукой. Потом, опомнившись, отступил от зеркала. Его отражение вступило в схватку с Горбуном, потеряло руку, но вырвалось и, напоследок хорошо пнув Стекольщика, ускользнуло от него. Злобно зазвенев, Горбун спрятался за срезом рамы.
Таня понемногу начала понимать, в какую переделку втянула Тибидохс. Если бы не это заклинание из списка ста запрещенных, четверо грозных никогда не смогли бы прорваться из Потустороннего Мира!
Угрюмо смотря в пол, через который она с удовольствием провалилась бы, если бы помнила наизусть соответствующее заклинание – семьдесят два слога, которые надо было выговорить на одном дыхании, даже Шурасик и тот сбивался, – Таня ждала решения своей судьбы. Она слышала, как Великая Зуби подошла к Медузии и вполголоса разговаривает с ней.
– Если девочка описала верно, это Перун, Велес, Триглав и Симорг… – озабоченно сказала она.
– Триглав… На него это похоже – трехликий ненавидит этот мир. Но чтобы Велес и Симорг? Да и Перун слишком мудр… Но раз Таня слышала имя Симорга, сомнений нет – это они, – согласилась доцент Горгонова.
– Гроттер надо сказать особое спасибо. Девочка постаралась на славу. Если они прорвутся, даже у двоих из этой четверки хватит сил, чтобы превратить Тибидохс в развалины. Вчетвером же они не оставят от всего магического мира – да и от лопухоидного тоже – камня на камне, – негромко сказала Зубодериха.
– Погоди, Зуби… Не все так просто. У них должна быть цель. Симорг – страж мирового древа. Да и Перун с Велесом справедливы настолько, насколько могут быть справедливы древние боги, до сих пор уверенные, что мир принадлежит им… – задумчиво произнесла Медузия.
– Они утверждают, что у них что-то украли. И требуют, чтобы мы это нашли и вернули… Это сказал Симорг. А потом то же самое повторил трехликий! – не оборачиваясь, сообщила Таня. Так как конкретно к ней никто не обращался – она произнесла это в пространство.
Сообразив, что они говорили недостаточно тихо, Зуби и Медузия укоризненно уставились на нее.
– Вернем что? Что у них похищено? – спросила Зуби.
– Она не знает. Древние боги предпочитают говорить загадками, – ответил за Таню Тарарах.
Простодушный питекантроп ощущал себя виноватым: ведь это он привел девочку в кабинет к академику, в полной мере не осознав, какую бурю это вызовет и к каким последствиям для нее приведет.
– Это правда, Гроттер? – буравя ее ледяными глазками, спросил Поклеп.
– Честное тибидохское! Клянусь Чумихой и Пипиными прыщами, – сказала Таня.
Сарданапалу она бы не стала дерзить, но Поклеп доводил ее до белого каления. Таня сама толком не могла понять, что с ней происходит.
– А ты не спросила?
– Нет, как-то не пришлось… – покачала головой Таня.
Она хотела добавить, что общаться с огромной полуптицей, которая сразу везде и голос которой похож на трубы Апокалипсиса, – удовольствие ниже среднего, но решила промолчать. Скорее всего преподаватели и сами догадываются, что Симорг не курица.
Поклеп и Зубодериха переглянулись.
– Я думаю, что с Гроттер все ясно. Теперь надо решить, что с ней делать. Оставлять ее без наказания было бы неверно. Это полностью развалит дисциплину в школе. И это наказание должно быть поучительным! – твердо сказала Великая Зуби.
Поклеп хмыкнул:
– Чего тут обсуждать? Мое мнение вы знаете. Наша школа не курорт. Или зомбировать, или темное отделение… Я за зомбирование! – заметил он.
– Я за темное отделение. Я сама его заканчивала. Не думаю, что это так ужасно. Мне это пошло только на пользу! – заявила Зубодериха.
Медузия Горгонова приблизилась к Тане. Волосы на ее голове чуть шевелились, но все же – и это вселяло робкую надежду – не превращались в змей. Но стоило Горгоновой заговорить, как внутри у Тани все сжалось.
Голос Медузии был холоден и резал, как скальпель:
– Ты знаешь, Гроттер, я родом из Греции. Мне хотелось бы рассказать тебе одну историю. Некогда Тесей плавал на Крит сражаться с Минотавром. Потом корабль, на котором он плыл, поставили в акрополе одного греческого города в память об этом событии. Когда одна доска корабля сгнивала или отваливалась, ее заменяли. Через несколько столетий от корабля не осталось ни одной прежней доски, он был целиком новый, но в то же время похож на прежний. И тогда философы стали спорить: тот ли это корабль или уже не тот… Вот так и ты – смотрю на тебя и не могу понять: та ли ты или уже не та?..
Таня смотрела в пол. Медузия отвернулась.
– Я предлагаю перевести ученицу Гроттер на темное отделение! – твердо закончила она.
Ягге негодующе запыхтела вишневой трубочкой. Душистый дым складывался в причудливых зверей, о большинстве из которых едва ли слышал даже Тарарах. В цветастом платке, завязанном на груди, в длинной шуршащей юбке Ягге ужасно походила на старуху-цыганку. Вот только подойти к ней и пошутить: «Позолоти ручку!» – решился бы не каждый. А если бы решился – это была бы самая одноразовая из всех шуток.
– Я против! Мой Ягун был на темном отделении – и стал ужасно дерганым… Подержи мы его там еще годок, он бы стал как Гуня Гломов. Или как Шито-Крыто… Зырк-зырк во все стороны… Все про всех знаю, никому про себя не расскажу! – проговорила Ягге.
Теперь, когда все уже высказались, последнее слово осталось за Сарданапалом. Академик Черноморов долго молчал, барабаня пальцами по столу. На Таню он упорно не смотрел.
– Мне очень жаль, Таня… Стыдно перед твоим отцом Леопольдом, стыдно перед дедом, но я просто не вижу иного выхода… – наконец произнес он. – Существуют поступки, которые говорят сами за себя, и даже я не в силах что-то изменить. С завтрашнего дня ты будешь учиться на темном отделении.
Таня хотела что-то сказать, но внезапно ощутила, как у нее сдавило горло. Она не могла произнести ни звука. В горле словно застрял камень.
– И пойми: не мы перевели тебя туда – ты сама перешла… Твои поступки перевели тебя, – добавил Сарданапал.
– Incidis in Scyglam cupiens vitare Charybdim![5]5
Ты встречаешь Сциллу, желая избежать Харибды (лат.).
[Закрыть] Докатилась! Позор на мою седую голову! – проскрипел перстень Феофила Гроттера. Здесь прадедушка Феофил слегка передернул: он был лыс как колено лет с тридцати.
– Таня, у тебя есть вопросы? Ты что-нибудь хочешь сказать? – спросил глава Тибидохса.
Таня впервые увидела его глаза. Они – она готова была поклясться – были влажными. «Не мы перевели тебя туда – ты сама перешла», – словно заново услышала она его голос.
– Н-нет… – деревянными, как после анестизирующего укола, губами выговорила Таня. Если преподы хотят, чтобы она их упрашивала, – этому не бывать! Она не собирается размазывать сопли по лицу и никого умолять. На темное так на темное. Хоть на отделение вуду, если Сарданапалу вздумается такое завести.
– Ну, нет так нет! Идите, ученица Гроттер! – повысил голос академик.
Медузия взглянула на него с некоторым сомнением. Желая, вероятно, выдержать строгость, Сарданапал встал, подошел к окну и стал смотреть на драконбольный стадион, по которому с граблями понуро ходили джинны. Моросил противный осенний дождь. Было серо и пасмурно. Небо было точно расплывчатая фиолетовая клякса с потеками туч.
Таня повернулась и пошла к двери.
– Давно пора! Темное отделение давно по ней плакало! – словно сквозь вату услышала она голос Поклеп Поклепыча.
И тут… Таня сама не поняла, что с ней произошло.
– Всего лишь темное? Фи! Между прочим, я уже училась на темном отделении. Даже на очень темном!.. В школе смертоносной магии «Тибидохс». И, да будет кое-кому известно, по «Наложению проклятий», «Отравлениям», «Порабощению лопухоидов» у меня были высшие баллы! – сказала она.
Собственный голос долетал до нее приглушенно, как через подушку.
Таня увидела, что Сарданапал и Ягге с тревогой уставились на нее, и испытала горькую, злую радость. А, какая теперь разница! Ученица темного отделения Татьяна Гроттер может испытывать те чувства, которые пожелает!
– Что я говорил! Эта девчонка самая настоящая дрянь! Надо зомбировать ее и, лишив кольца, сослать к лопухоидам! – торжествующе сказал Поклеп.
– Да куда угодно! Только чтоб вас всех не видеть!!! – выпалила Таня и, сорвавшись с места, выскочила из кабинета академика. Дверь захлопнулась за ней. Золотой сфинкс встал на страже. Он рычал, показывал клыки и всем своим видом давал понять, что обратно ее уже не пустит. Но она и не стремилась назад. Она мчалась по коридорам Тибидохса так быстро, что встречный ветер сушил яростные слезы на ее лице.
Глава 8
СВЯЩЕННОЕ ЖИВОТНОЕ ДЯДИ ГЕРМАНА
Дядя Герман, Пипа и тетя Нинель сидели в большой комнате и с умилением наблюдали, как Халявий пальцем ноги выковыривает из уха грязь. Разумеется, для нормального человека это было бы трудновыполнимо, но оборотень обладал почти феноменальной гибкостью. Называть же его нормальным никто и не пытался.
– Халявочка, лапочка, ты пальчик не поломай! Бо-бо будет! – проворковала тетя Нинель.
– Тогда, то ись… сама все делай! Только не забывай нежно дуть мне в волосы, а то я не люблю, когда блохи выпрыгивают! Прыг да шмыг, прям замаисся! – нагло ответил оборотень и развалился на диване, положив голову на колени тете Нинели.
Дурнева, ругая себя, что сама напросилась, наклонилась и принялась дуть Халявию в его вылезшую шевелюру, одновременно ковыряя в ухе. Дядя Герман и Пипа одобрительно наблюдали за действиями мамули.
После того как Дурневы усвоили, что полуденный бес порой вселяет в Халявия царя Мидаса, чтобы древний дух не истосковался, долго находясь без тела, их отношение к родственничку стало более чем трепетным.
Дядя Герман целыми днями сидел дома, забросив работу и свалив все на своего заместителя – маленького, робкого человечка, придавленного раз и навсегда старыми джинсами и уцененными строительными касками.
Когда несколько дней назад машину Дурневых расплющил во дворе подавший задом мусоровоз, дядя Герман только захихикал. Теперь он мог купить десяток таких машин, отломив лишь сиденье от унитаза.
Особого накала дурневское чувство достигало к полудню, когда Халявий в беспокойстве начинал метаться по комнате, толком не зная, кем его осенит на этот раз. Чаще всего он бывал Нижинским, иногда Геростратом (заблаговременно готовясь к его появлению, предусмотрительные Дурневы купили оптом десять огнетушителей), иногда машинкой для наклейки этикеток. Это было самое тихое и безобидное воплощение. Этикеточная машинка мирно сидела в углу, скрежетала и полосами отрывала обои. Оторвав обои, она их облизывала и клеила на что попало. Иногда даже на Пипу.
В Мидаса Халявий перевоплощался редко, но, когда это все же происходило, брюзгливого царька с придворными церемониями водили по квартире, умоляя дотронуться до того, что еще не было золотым.
Такса Полтора Километра в такие минуты привычно пряталась. Толстая собака не доверяла дяде Герману, а еще больше не доверяла Халявию, особенно после случая, когда оборотень, возомнивший себя Александром Македонским, принял ее за персидскую шпионку. Да и вообще человек, от которого пахнет волком, с точки зрения бдительной собаки, никак не может был благонадежен.
– Сильнее дуй, мамаша! А то обижусь и вернусь в Трансильванию прямо сейчас! – зевая, приказал тете Нинели Халявий, когда та, подустав, уже с меньшим рвением ковырялась у него в ухе и дула в волосы.
– Очень ты там нужен в Трансильвании! Бум с Малютой тебя сразу под белы ручки и в распыл! – не выдержал дядя Герман.
– А ты, братик, не выступай, а то тоже дуть заставлю! – пригрозил Халявий. – Давай, мамаша, дуй, не останавливайся, а то у меня от ответственных мыслей мозги перегреваются! Ежели они совсем перегреются – золотые прииски мигом закроются на учет.
Тетя Нинель послушно дула, хотя у нее глаза уже вылезали из орбит. Наконец разомлевший от родственной ласки Халявий задремал. Хитрая Дурнева немедленно перестала работать вентилятором и осторожно подложила ему под голову подушку.
– Мне нужно прийти в себя и набраться сил! Иногда мне хочется прибить этого Рюхиного внучка! – сказала она и, погрозив спящему оборотню кулаком, направилась на кухню, где ее ждала золотая плита и, к счастью, не золотые продукты. Не так давно она застряла в грузовом лифте, и личный врач благоразумно посоветовал ей отдохнуть от диеты.
Дядя Герман воззрился на часы. До полудня оставалось около получаса. Размышляя, как бы ему убить время, он скользнул взглядом по комнате и заметил на столе растрепанную книжицу, которая случайно оказалась с собой у Халявия, когда он прибыл из Трансильвании.
– Нуте-с, посмотрим, что у них там делается на исторической, так сказать, родине! Пипа, дай сюда журнальчик! – потирая ручки, сказал самый добрый бывший депутат.
Пипа перебросила папуле книжицу и отправилась к себе в комнату сидеть в чате фанов Пуппера. Она уже четыре дня не ходила в школу, утверждая, что растерла себе новым ботинком пятку, а от мозоли до заражения крови один шаг. К тому же горло у нее было стабильно красное, что очень тревожило мамулю. Она не знала, что Пипа просто-напросто дурачит ее, обнаружив в соседней кондитерской леденцы с красителем.
Дядя Герман покрутил книжицу, отпечатанную на странной шершавой бумаге, и уставился на обложку. Некоторое время обложка оставалась пустой, но, когда Дурнев нетерпеливо топнул ногой в сапоге своего пращура и звякнул шпорами, все переменилось. На переплете, точно спохватившись, что сразу его не узнали, вспыхнули высокие дрожащие буквы, словно выложенные из виселиц:
МИФОЛОГИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ В КАРТИНКАХ
ДЛЯ СЛАБОЧИТАЮЩИХ МАГОВ С ОТКЛОНЕНИЯМИ
В РАЗВИТИИ, НЕЖИТИ И ВАМПИРОВ.
СОСТ. Ч. БОРДЖИА.
По привычке заглянув на последнюю страницу книги, дядя Герман уяснил, что она отпечатана в типографии издательства «Графа и Графини Фомановых».
Мистический адрес – Лысая Гора, проспект Утопленника, влад. 5.
Розничная цена 1 экз. – 2 зуба мертвеца с учетом всех налогов. Оплата производится строго через кассовую плаху.
– А еще зарплата, аренда, транспорт, складирование… Шахер-махер… С такой рентабельностью каши не сваришь! – по деловой привычке прикидывать чужие доходы подумал дядя Герман.
Он открыл книжку и погрузился в чтение. Составлена книжка была просто и без изысков. Похоже, Ч. Борджиа был невысокого мнения о своих работодателях либо опасался перегрузить читателя. Вверху каждой страницы была живая картинка, под которой помещалось немного пояснительного текста крупными буквами.
@Сварог
Бог огня.
Цвет: небесно-голубой.
Сварог – создатель мира. В свои лучшие времена зажег факел солнца. С легкостью поражал пылающим мечом демонов тьмы.
Имеет двух сыновей – Дажьбога и Сварожича. Уходя на покой, первому Сварог передал божественный дар огня, второму – молнии. Однако Сварог не учел, что у Перуна, Свентовита и Триглава – других сильных богов пантеона – нет желания допускать его сыновей к власти.
В настоящее время не у дел.
Перун
Громовержец, личность харизматическая.
Священные животные и растения: коза, дуб.
Символ, любимое оружие: топор и молот.
У Перуна серебряная голова и золотые усы. Он мчится на пылающей колеснице и стреляет из лука, прокалывая облака молниями. Жрецы Перуна собираются в дубовых рощах. Они вытесывают из целого ствола истукана и разводят костер из дубовых ветвей, который не должен погаснуть. Несмотря на любовь к дубу, дуба пока не дал.
Владение иностранными языками: старославянский, санскрит.
Семейное положение: многоженец.
Триглав
Бог чумы (не путать с Ч.-д-Т.) и войны.
Символ: змея, изогнутая в форме треугольника.
Цвет: зеленый.
Характер: мстительный.
Триглав любит воплощаться в облике трехголового либо трехликого человека. Лица его закрывает золотая вуаль. Тот, кто увидит его лицо без вуали, умрет. Триглав оклеветал Сварожича, завидует Свентовиту, сеет распри в пантеоне.
Семейное положение: многократный вдовец. В настоящее время холост.
Велес
Бог торговли, лесных зверей, хранитель стад.
Символ: сноп зерна.
Священные животные: вол в пшеничном ярме.
Священные растения: пшеница, кукуруза.
Цвет: коричнево-золотой.
Характер: благосклонный.
Общие сведения: ближайший советник Перуна. Следит, чтобы обещания не нарушались, сурово карает обманщиков и клятвопреступников.
Семейное положение: все схвачено.
Симорг
Хищная птица с человеческим лицом. Страж мирового древа.
Символ: мировое древо.
Характер: был уравновешенный, пока кто-то не спилил древо.
Цвет: зеленый.
Семейное положение: сгорает на работе.
Дажьбог
Сын Сварога. Бог солнца, лета и счастья.
Символ: солнечный диск.
Цвет: золотой.
Утром Дажьбог – молодой красавец с золотыми усами и головой. К вечеру старится, но за ночь вновь молодеет. Летает в золотой колеснице, запряженной двенадцатью огнедышащими конями с золотыми гривами и брызжущими искрами хвостами. Живет в сияющем небесном дворце, где восседает на троне из золота и пурпура. Не страшится холода, не боится демонов тьмы, прогоняя их сияющим мечом своего отца Сварога. Прислуживают Дажьбогу четыре девицы исключительной красоты. Заря Утренняя открывает утром дворцовые ворота. Заря Вечерняя закрывает их вечером. Вечерняя Звезда и Звезда Утренняя (также известна как Денница) стерегут коней Дажьбога.
Семейное положение: состоит в браке с девицей Месяц. Когда супруги бурно ссорятся, у лопухоидов (см. брошюрку «Кратко о лопухоидах») происходят землетрясения. Четыре упомянутые девицы в ссоры не вмешиваются. Краснеют, но не уходят.
Сварожич
Сын Сварога. Бог силы и чести. Он же военный бог незнатного ратника. Покровитель мирного очага.
Символ: черная голова зубра, двухсторонний топор.
Священные животные: зубр, лебедь.
Характер: нордический.
Получил от отца в дар молнию. Некоторое время управлял пантеоном с братом Дажьбогом, пока трон не занял Перун, громовержец, военный бог вождей и знати. Сварожича такое положение вещей не устраивает, но, дорожа покоем, он не сотрясает пока существующего миропорядка.
Сварожич иногда воплощается в облике простого воина, носящего шлем с лебедиными крылами. На нагруднике доспехов – голова зубра. В руке у воина – двухсторонний топор.
Семейное положение: не женат@
Дядя Герман как раз собирался перевернуть страницу, когда в комнату вошла тетя Нинель с блюдом запеченной с сыром курятины. Как всегда в предвкушении еды, настроение у тети Нинели было предсвадебное.
– Что ты читаешь, Германчик? – промурлыкала она.
– Да вот книжонку тут одну. Я, признаться, пока не разобрался, про что… Вроде комиксы про каких-то шишек из волшебного мира. Типа, кто кого подсидел и все такое, – промямлил бывший депутат.
– В самом деле? – удивилась Дурнева. – Вот уж не думала, что наш Халявочка такой образованный. Дай-ка взглянуть любопытства ради!
Тетя Нинель взяла у мужа книжку, пролистала ее и… внезапно челюсть у нее отвисла, будто готовясь принять самый большой кусок курятины.
– Что это? Ты это видел? – охнула она.
– Где?
– Да вот! Ты только посмотри!
Изумленный Дурнев заглянул жене через плечо и… узрел на последней странице, до которой он еще не дочитал, свой собственный портрет. Схематичный, в чем-то карикатурный, но имеющий исключительное сходство с оригиналом. Дурнев нарисованный подмигнул Дурневу настоящему и панибратски сделал ручкой: мол, полюбопытствуй, что про нас пишет этот нехороший Ч. Борджиа.
Дядя Герман полюбопытствовал и узнал про себя следующее:
@Герман Дурнев
Повелитель живых мертвецов (председатель В.А.М.П.И.Р.).
Символ: старый пень.
Священные животные: такса Полтора Километра.
Цвет: серый.
Характер: отсутствует.
Семейное положение: хронически отетенинелен, но скоро женится на Грызиане Припятской.@
Руки у тети Нинели бессильно повисли. Тарелка выскользнула из обмякших пальцев. Сырная курица беспомощно распласталась на ковре, разметав майонезные крылья.
– Что? С какой еще Грызианой Чернобыльской? – страдальчески воскликнула она. – Герман, признайся, ты мне изменяешь?
– Что за глупости? Ты в своем уме? – отмахнулся директор фирмы «Носки секонд-хенд».
Дурнев не учел, что тетя Нинель была ревнива, как Отелло.
– Я не верю тебе, Герман! Ты лжешь! Я вижу это по твоим бесстыжим глазам! – воскликнула она.
– НИНЕЛЬ!
– Я тебе не Нинель, ничтожный! С этой минуты мы абсолютно чужие люди! Я уйду от тебя и не возьму с собой ничего, кроме балетных тапочек! Ты лишишься жены, а в Большом театре появится еще одна честная балерина! – трагическим голосом произнесла Дурнева.
На этом весь запас благородства тети Нинель иссяк. Приведенная в негодование собственным рассказом, она, схватив диванную подушку, ринулась к мужу чинить расправу.
Дядя Герман носился зигзагами, как загнанный заяц, крича что-то на бегу про сильные задние лапы. В минуту опасности в нем вновь пробудился кролик Сюсюкалка.
– Ты помнишь, изменщик коварный, как я доверялась тебе? – кричала разъяренная Дурнева, неосознанно припадая к народным истокам.
Она была в такой ярости, что не заметила, как слова про Грызиану в книге мигнули и исчезли, а на их месте проявилось:
«Уж и пошутить нельзя! Ч. Борджиа».
Но Дурневым было не до оправданий злополучного автора-составителя. Дядя Герман как раз перескакивал через спасительный стул, когда с дивана донесся любознательный голос:
– О, лесные игрища древлян, то ись? Брачные танцы народов Сибири? Африканский танец плодородия вокруг хлебного дерева? Вы продолжайте, милые, продолжайте! Можете считать, что я просто декоративное приложение к дивану!
Тетя Нинель вздрогнула, выронила подушку и замерла, точно бдительный суслик у своей норки. Дядя Герман споткнулся о стул и растянулся на полу.
– А в волосы мне почему никто не дует, в ухе не ковыряет, а? Это что, то ись, за дела такие? Стоит мне, значит, заснуть, и все – никакого сервиса? Все, родные мои, забираю я свое золотишко и домой в Трансильванию! – продолжал качать права Халявий.
Пока бывший депутат и его супруга соображали, как смягчить опечаленного родственника, задребезжал дверной звонок. Все трое, даже четверо Дурневых (считая забугорного родственника и за вычетом таксы, которая, как священное животное, была лишена счастья иметь фамилию) испытали разную степень ужаса, выразившегося в принятии ими различных цветовых оттенков. Дядя Герман позеленел, тетя Нинель покраснела, Халявий посерел, а Пипа побледнела, вцепившись в золотого медведя весом в девять с половиной килограммов.
Медведь стал золотым благодаря Пипиной предусмотрительности. Когда вся сантехника, стиральная машина и даже холодильник были уже золотыми и наступил кризис жанра, Пипа догадалась завести Мидаса к себе в комнату и показать самовлюбленному самодержцу свою коллекцию мягких игрушек. Зверушки Мидасу понравились, даже очень.
Звонок продолжал дребезжать.
– А вдруг?.. – начал дядя Герман.
– Молчи! Умоляю тебя: молчи! Не произноси ничего на «Т» и на «Г»! Никаких «ТГ»!!! – взмолилась тетя Нинель, зажимая мужу рот.
Дурневы, наученные горьким опытом, давно уяснили одну простую истину. Когда кто-то звонит в дверь, последующие новости бывают трех видов: хорошие новости, скверные новости и… Таня Гроттер собственной персоной.
Вот и теперь Дурневы, настроившиеся на худшее, не удивились бы, окажись на пороге сама ужасная Таня – одна или в компании с толстым лопоухим подростком, карманы у которого оттопыриваются от запчастей к пылесосу.
Мысли у Халявия текли в другом направлении. Тани Гроттер он не боялся – у оборотня были свои пугалки: Малюта Скуратофф и костолом Бум.
– Я пошел! Умоляю, меня не беспокоить! – заявил он и, с усилием забившись в тумбочку, осторожно закрыл за собой дверцу.
– А как же в Трансильванию? Разве ты не улетаешь с первой же метлой? Или планы поменялись? – спросила мстительная тетя Нинель.
– Не надо шуток, мамуля! Не в этот опасный для родины час! – испугалась тумбочка.
Дядя Герман широко перекрестился, чего сложно было ожидать от председателя В.А.М.П.И.Р., и, подойдя к двери, повернул замок.
На пороге, пристально разглядывая его, замерла хорошо знакомая всем Дурневым фигура… Нет, это была не Таня и даже не Малюта Скуратофф, верховный судья Трансильвании и хранитель исчезнувшей реликвии… Это был всего лишь их сосед генерал Котлеткин – в новом кителе со всеми знаками отличия и в домашних тапочках.
Дурневы слегка оцепенели. С того самого дня, как дядя Герман лишился депутатских корочек, Котлеткины обращали на соседей не больше внимания, чем на урны в парке. А тут вдруг такое явление… «Такие лопухоиды да без намордника! Я прям зверею!» – говорил в таких случаях Баб-Ягун.
Генерал Котлеткин не стал рассусоливать и с ходу перешел в наступление. Одновременно он зыркал во все стороны заплывшими глазками и по военной привычке проводил разведку местности.
– Герман, дружище! – прогудел он. – Я к тебе по делу! Мне Айседорка говорит: может, Дурневы продадут нам свою квартиру?
– Нашу квартиру? С какой это радости?
Повелитель живых мертвецов, занесенный, как только что обнаружилось, в мифологическую историю наряду с древними божествами, ошарашенно уставился на соседа. Шпоры на его сапогах сами собой звякнули. В тот же миг генерал-снабженец испытал сильное смущение непонятного происхождения. Однако смущение это было очень кратковременным. Число генеральских извилин исключало саму возможность длительного психологического воздействия.
– Почему нет, Герман? Дела у тебя идут неважно, того и гляди арест на имущество наложат, а так моей Айседорке хоть будет где приткнуть свои китайские вазы. Так ты как, Герман, согласен? Мы хорошо заплатим. Не заставишь старого воина краснеть перед женой?
Едва Котлеткин договорил, как из-за соседней двери, точно чертик на пружинке, выскочила сама Айседорка – бойкая дамочка, похожая на осу. Она прошмыгнула мимо дяди Германа, ласково, точно Иуда, облобызала тетю Нинель и стала развивать перед ней свои замыслы.
– Ах, ах, ах, подружка, решайся скорее!.. Я уже все продумала! Эту вот стеночку мы снесем – на ее месте сделаем арочку. Обои оборвем, паркет перестелим… Это безвкусие – прочь! – кивок на любимую антикварную вешалку тети Нинели. – А вот тут будет бильярдная! Ненавижу звук стучащих шаров, здесь я его хотя бы не услышу.
– Мамуля, но это моя комната! – встряла Пипа, высовывая голову из планируемой бильярдной.
– Ах, ах, ах, рыбонька! Разумеется, у тебя будет своя комната, но другая… – захлопотала Айседорка, пытаясь отловить Пипу и пригвоздить ее к одному месту контрольным поцелуем. – Мы с Котлеткиным уже все за вас решили. В хорошее общество вас все равно больше не пригласят – без пропуска в Думу и без денег, извиняюсь за откровенность, кому вы нужны? Вы будете жить в Новопеределкине! Прекрасное недорогое место – иногда даже до Москвы можно доехать!.. Бомбоубежище свое есть! А главное, прозаики рядом с подругами гуляют, поэты за пивом шастают – хочешь не хочешь к культуре приобщишься! Ах, ах, ах! Сама б там жила, не виси на мне весь этот генералитет!.. А вам Новопеределкино самое то!
