Текст книги "Мост в чужую мечту"

Автор книги: Дмитрий Емец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

За едой Яра молчала и старательно загребала гущу. При БаКле вообще ничего сказать нельзя: она сразу начинает развивать бурную деятельность. Убедившись, что Яра ничего не рассказывает и лечиться не собирается, БаКла с досадой обрушилась на ВикСера, раздирать которого в клочья она уже сорок четыре года считает главной супружеской обязанностью.

ВикСер грустно вздыхал, рассеянно улыбался Яре и мечтал поскорее удрать в свой контейнер на строительном рынке, торгующий водопроводными кранами и пластиковыми трубами. Контейнер такой маленький, что в нем работают только двое – сам ВикСер и его школьный друг БорБор (Борис Борисыч), тишайший и добрейший человек, вечно говорящий о своей даче.

За всю жизнь БорБор и ВикСер ни разу не поссорились. Когда сердятся, то говорят друг другу грустными голосами: «Виктор, я тебя не понимаю!» или «Борис, ты сегодня сам себе противоречишь!»

Когда ВикСер окончательно собрался в свой контейнер, Яра улизнула с ним вместе, расцеловав БаКлу в румяные щеки. Внизу под окнами ВикСер достал щетку и стал сметать снег с грузовой «Волги»-«санитарки». Удобная машина, когда все время приходится возить трубы.

– Дед! Помнишь тот год, когда я тут училась?

– Ну, – ВикСер скребком счищал лед с лобового стекла.

– А когда я пришла домой с разбитым носом? Было такое?

ВикСер перестал скрести лед и выпрямился. Воспоминания разложены у него по ящичкам, как шаровые краны, в одном ему известном порядке.

– Пришла она! Как же! Я сам тогда тебя привез! У нас тогда «девятка» была инжекторная. Хорошая машина, только в багажник ничего не лезет. А чего такое?

– Ты не помнишь, меня в тот день кто-то кусал?

ВикСер засмеялся. Лицо у него покрылось непредсказуемыми морщинами.

– А ты забыла? Ну дела! Всю щеку раздуло, а она не помнит! Да БаКла с тобой все больницы города объехала! Требовала, чтобы тебя положили! А тебя не кладут, и все тут! Обычный, говорят, пчелиный укус. Нечего нагнетать! Ну и злилась же она!

– ПЧЕЛИНЫЙ?

– Ну да. Хотя подумаешь, так откуда в марте пчелы? Разве психованная какая проснется раньше времени… – подтвердил ВикСер и снова стал скрести лед. За ночь лобовое стекло покрылось панцирем.

Обратно Яра добиралась на электричке. Зарядить в Электростали нерпьбыло негде. Размещение по подмосковным городам зарядных закладок еще только входило в планы шныров.

Яра смотрела на ползущие за окном вагона снега. Змейка ее не тревожила, понимая, что сейчас лучше не соваться.

«Неужели моя пчела нашла меня уже тогда… а потом исчезла на долгие годы? Выходит, пчела находит шныра в момент поступка? А потом ждет, пока он готов?» – думала Яра.

* * *

Вечером Яра ждала возвращения Ула у пегасни. Она мерзла и дула на руки. Ей было тревожно. Она знала, что Ул вот-вот должен вернуться из нырка. А он все не возвращался. Меркурий Сергеич возился с новичками. Сегодня начиналась практика боевого пилотажа – правда, пока на земле и на нелетающих пегах.

Шныры-первогодки выводили лошадей из пегасни. Икар, обычно само смирение, сегодня капризничал. Не позволял затягивать подпругу и хватал Алису зубами. Алиса психанула и ответила ему тем же: укусила Икара за шею. Икар жалобно заржал, страдальчески вытянув морду. Алиса отплевывала шерсть.

К Алисе подошел Меркурий и молча остановился рядом. Алиса перетрусила. Она знала, что и Ул, и Родион уже погнались бы за ней с первым, что попало им в руку. Меркурий же отнесся ко всему спокойно. Все же Алиса выбрала атаку как лучший способ защиты.

– Я смертельно устала! А этот урод издевается! – заорала Алиса.

– Когда кто-то злится. Устал не смертельно, – заметил Меркурий и назначил Алисе тридцать приседаний.

Сашка и Макар переглянулись. Тридцать приседаний – это мелочи. Кавалерия за такое назначила бы пять дежурств.

Но Алиса осталась Алисой. Смириться с наказанием, даже с самым пустяковым, для нее нереально. Она стала корчить рожи, плеваться и получила еще двадцать приседаний. Алиса присела и эти двадцать, ужасно ругаясь и шипя.

– Садист старый! Гном! Найди себе Белоснежку! – так, чтобы было слышно, прошипела она. Бросила повод Икара и, смешно подпрыгивая, как трясогузка, умчалась к ШНыру.

Даня и Кирилл стали шепотом спорить, вылетит Алиса из ШНыра или нет. Однако Меркурий предпочел сделать вид, что слова относились не к нему.

– В чем дело. Уведите Икара. Остальные – по коням, – скомандовал он.

Яра вернула Икара в пегасню.

– Выведи мне Митридата, – крикнул ей вдогонку Меркурий.

Икар грустил, что ему не дали пробежаться. Привычная последовательность действий нарушилась. Вернувшись с Митридатом, Яра подвела его к Меркурию. «Гном без Белоснежки» улыбался, поглядывая на дорожку, по которой умчалась Алиса.

– Пока она приседает. Это ничего. Не застыла как глина, – сказал он, не объясняя, о ком идет речь. Яра сообразила и сама.

– А что будет плохо? – спросил Сашка.

– Плохо, если однажды откажется. Приседать. Это будет ее конец. Как шныра. Многие так сломались. Сказали «я больше не могу!» и отвердели. На этом. Хотя на самом деле сил у них полно.

Меркурий вскочил на Митридата, и жеребец, приплясывая, понес его по полю, ломая подмерзшую корку на нетронутом снегу. За ним, гикая, скакали новички. Первыми, конечно, Рина, Сашка и Макар. Замыкал Даня на бородатенькой Лане.

– Эй, шестиногая лошадь! С другой стороны заходи! Не тормози! – крикнул ему Кирилл.

Рина засмеялась. И правда казалось, будто у Дельты шесть ног. Стремян Даня не уважал. Его огромные ступни почти касались снега. Вчера Меркурий обучал падать с коня, обвязывая наездников кордой и сдергивая на скаку. Проще всего оказалось, как ни странно, Дане. Он просто сшагивал с коня, а при случае, как пошутил Меркурий, мог и «Перешагнуть. Через. Лошадь».

Правила были несложными. Девять новичков пытались загнать Меркурия Сергеича и коснуться его. Это означало бы их победу. Меркурий лавировал на Митридате, гикал, откидывался назад, нырял за крыло, заставлял жеребца пятиться – и всякий раз оказывалось, что новички только мешают друг другу.

Минут через двадцать вошедший в азарт Сашка, подбадриваемый воплями Рины, ухитрился коснуться Меркурия, прыгнув на него с седла. Это было не по правилам, но лошади подустали, и тренер заявил, что на сегодня хватит.

Когда Меркурий прохаживал разгоряченного Митридата, Яре захотелось заглянуть к нему в сознание. Хотя бы на мгновение. Желание было сильным, авантюрным. Прежде Яра никогда бы на такое не решилась, но теперь…

Змейка привычно скользнула в ладонь.

Яра приготовилась. По предыдущим опытам она знала, что это похоже на нырок в воду с вышки. Отталкиваешься, короткий полет, а потом тебя, как пузырьки воздуха, окружают чужие мысли. Хаотичные, часто оборванные. Маленькие пузырьки – быстро рассеивающиеся мысли-однодневки (пойти, купить, что-то кому-то сказать). Вытянутые в цепочку прозрачные пузырьки, которые ходят по кругу, как поезда по Кольцевой линии, – долгоиграющие мысли-стремления. Поступить в институт, выучить греческий язык. И, наконец, огромные слипшиеся пузыри с мутью внутри – то, что мучает человека давно. Туда лучше не соваться, иначе чужая страшная мысль может затянуть тебя и уничтожить.

Змейка скользила в крови у Яры, готовая к прыжку. Яра мысленно слилась с ней, позволила змейке нырнуть и…. внезапно обнаружила, что потеряла равновесие. Колючий снег щиплет щеки и забивается за ворот. Яра привстала и увидела змейку. Она невинно притворялась браслетом. Яра поняла, что змейка оказалась бессильной. Меркурий для нее неуязвим. Она не смогла найти малейшую лазейку и проникнуть внутрь, поэтому Яру и отбросило. Прежде такое случалось только с Кавалерией.

Впервые за все время, что у нее была змейка, Яра усомнилась в ее могуществе. Если змейка может все – почему Меркурий для нее закрытая книга? О том, чтобы подзеркаливать Кавалерию, Яра даже не задумывалась. Что-то подсказывало ей: змейка окажется бессильной.

Глава 13
ВАЖНАЯ ШИШКА НА НЕВАЖНОМ ДЕРЕВЕ

Трудолюбив тот, у кого не бывает лишнего времени.

Преп. Нил Синайский

Дней за пять до Нового года в ШНыр приехал Лехур – врач из Склифа. Маленький, аккуратный, поблескивающий очочками. И машина у него такая же: маленькая, аккуратная, без единой снежинки, и это при том, что припаркованный рядом автобус Кузепыча напоминал гигантский сугроб.

Защита ШНыра пропустила Лехура, ведь в свое время он ушел отсюда, так и не взяв закладки. Даже пчела у Лехура осталась и жила где-то в шныровском улье, изредка – в важнейшие моменты жизни – навещая хозяина.

Кавалерию Лехур отыскал в Зеленом Лабиринте. Снег, долетавший досюда, таял еще в воздухе, точно Лабиринт покрывал невидимый прозрачный купол. На лбу у Лехура выступила испарина. Он расстегнул куртку. Кавалерия щелкала секатором, ровняя живую изгородь.

Рина, Сашка и Макар пыхтели с саперными лопатками, старательно окапывая корни. Октавий бегал между ними, лаял и производил суету. Недавно Сашка сделал вид, что очень его испугался, и это погрузило Октавия в пучину иллюзий на свой счет.

Макар вытянул из земли дождевого червя и притворился, что сейчас его проглотит. Он надеялся напугать Рину, но она спокойно сказала:

– Не съедай все, оставь мне половинку!

Лехур повернул умное очкастенькое лицо к центру Лабиринта, где, как он знал, находился каменный фонтан с закладкой, дающей жизнь ШНыру. Сотни бабочек порхали вокруг, присаживаясь то на один цветок, то на другой. Лехур подумал, что в движениях бабочек нет человеческой логики. В плане экономии жизненной энергии каждой бабочке было бы мудрее сесть на один цветок, основательно подкрепиться, а потом уже перебираться на соседний. Причем желательно пешком. Тут же был веселый хаос перемещения, когда, едва коснувшись цветка, бабочка сразу срывалась и неслась дальше. Одна из бабочек вырвалась за границу Лабиринта и оказалась в снежном поле под дубами. Недоумевая, сделала петлю, на секунду присела на кору дуба и, спохватившись, вернулась в вечное лето.

– Хорошо тут! Только здесь и понимаешь, где настоящее счастье! – произнес Лехур, как карамельку, обсасывая давнишнюю мечту.

Кавалерия продолжала размеренно щелкать секатором. Лехуру казалось: каждый щелчок ее ножниц отсекает по одной надежде.

– Демагогия, Алешенька, демагогия! Хорошо там, где нас нет. Останься ты в ШНыре, настоящее счастье было бы для тебя в другом месте!

Лехур улыбнулся.

– Ты все такая же! А ведь мы были в одной пятерке!

Рука Кавалерии дрогнула. Она отстригла больше, чем было надо.

– А теперь осталась я одна. Женя и Кира погибли. Ты ушел. Юрик переметнулся к ведьмарям и через три года спрыгнул с Крымского моста. Ни у них не сумел быть, ни у нас, – сказала она грустно и тотчас, не давая себе зарыться в воспоминания, жестко добавила: – Как девушка? Ей лучше?

Лехур оглянулся на Рину, Сашку и Макара, точно спрашивал, можно ли говорить при них. Кавалерия кивнула.

– Как раз о ней я и хотел побеседовать. Элю хотели перевести. У нас таких долго не держат. Не тот профиль. Я бывал у нее каждый день, но… никаких улучшений.

– А берсерки?

– Высиживают мух… – Лехур усмехнулся. – Так медсестры стали их припрягать. Тележку катнуть, выключатель починить, двери перевесить. Мужской работы на этаже хватает.

– И они соглашаются?

– А куда они денутся? Скромный бытовой шантаж. Чайник можно поставить только у старшей медсестры.

– Здраво! – признала Кавалерия. – Удалось что-то узнать о девушке? Фамилия? Адрес? Родственники?

– Она поступила без документов. Врачу «Скорой» назвала свое имя, и все. Но я просмотрел вещи, в которых ее доставили. И вот что нашел во внутреннем кармане!

Лехур протянул Кавалерии мятую фотографию.

– Не представляю, чем это может помочь. Ни подписи, ни имени, ни даты, – сказала та, взглянув на снимок.

– Можно мне? – Макар давно не притворялся, что копает, и вертелся поблизости.

Кавалерия пожала плечами и передала ему фотографию.

– О, псина! Надо же! – Макар повертел снимок и, не зная, что с ним делать, сунул Рине.

Рина мельком взглянула на него и хотела вернуть, но что-то заставило ее посмотреть на фотографию повторно. Молодая женщина обнимала собаку, похожую на английского спаниеля. Вначале Рину заинтересовала собака, и лишь потом она взглянула на женщину. Не узнать ее было нельзя. С фотографии на Рину смотрела Мамася, но Мамася, которой Рина не знала. И прически у Мамаси она такой не помнила. И спаниеля, если на то пошло, у них тоже никогда не было!

«А если это Мамася до моего рождения? Та, которой я не помню? Да нет, не может быть! Мамася родила меня в двадцать!.. Я видела ее на фотках. Совсем девочка, щеки как у хомяка. А тут она такая, как сейчас! Ну, может, чуть моложе… И откуда фотография у Эли?»

– Не надоело смотреть на эту тетку? Я понимаю, если б она в купальнике была, а то… – подал голос Макар, обожавший все опошлять.

Ручка саперки врезалась Макару в живот.

– Прости, пожалуйста! Меня нервирует, когда мне заглядывают через плечо, – извинилась Рина.

Кавалерия с Лехуром ничего не заметили. Озабоченно переговариваясь, они углубились в Зеленый Лабиринт. Мысль о Мамасе не давала Рине покоя. Разумеется, в мире встречаются похожие люди, но чтобы настолько…

За обедом Рина подошла к Кавалерии и сказала, что хочет отпроситься.

– В Московию? – уточнила та.

– В нее самую, – признала Рина.

– Важное дело или эмоции?

– Э… Важные эмоции.

Краткое хмыканье подтвердило, что объяснения приняты.

– Когда вернешься?

– Не знаю. Наверное, завтра. Разрешаете?

Зная, что на них сейчас устремлены десятки любопытных глаз, которым интересно, отпустят Рину или нет, Кавалерия вилкой разровняла пюре и написала на нем: «Да».

– Только оставь в ШНыре нерпь. Тебе же будет спокойнее, – добавила она уже словами.

Рина расшнуровала нерпьи положила ее на стол перед Кавалерией. Нерпь, которую Кузепыч вручил ей взамен потерянной, казалась ветхой. Множество трещин на коже. Края обтрепаны, хотя и тщательно прошиты толстой ниткой. Кентаврбыстро терял заряд, даже если им не пользовались. На сиринеи на соседней русалке– глубокая борозда. Кавалерия провела пальцем по борозде и, удивленно вскинув голову, посмотрела на Рину.

– Кузепыч дал?.. Не говорил, чья она?

– Уже моя.

– А чьей была раньше?

– Нет.

– Ну и хорошо.

Кавалерия убрала нерпьсо стола и движением головы дала Рине понять, что больше ее не задерживает. Рина поскорее выскользнула из столовой. У нее созрел план, который правильный Сашка ни за что бы не одобрил. Она собиралась полететь в Москву на Гавре. Без нерпи, без гепарда.

Правда, у Мамаси Гавра не оставишь. Артурыч явно будет не в восторге. Животных он любит только по телевизору, да и то сразу переключает, когда по другой программе начинается выпуск новостей. И Рина решила, что залетит в Ботанический сад к Гамову, оставит Гавра в обществе гиелы-альбиноса Аля, а сама на городском транспорте доберется до Мамаси.

Почти не надеясь, что Гавр станет слушаться, Рина захватила с собой телескопическую удочку и пару куриных ножек со следами гречневой каши. Она вспомнила, что Ул как-то рассказывал о погонщиках ослов: «Есть босоногий погонщик – одна штука, и упрямый осел – одна штука. И вот первая упомянутая штука привязывает на длинную палку морковь и держит ее перед глазами у второй упомянутой штуки. Осел идет за морковью, и никак не может сообразить, почему она все время далеко».

Не напрасно же она все время называла Гавра упрямым ослом?

Гавра удалось оседлать после обычного ритуала скатывания кувырком с горы и короткого броска за печку, чтобы спастись от его зловонных нежностей. А потом начались обычные прыжки и петли. Лететь по прямой Гавр отказывался: его переполняли жизненные силы. С удочкой и куриными ножками все получилось не так уж гладко. Гавр оказался сообразительнее своего гипотетического собрата и где-то на полдороге к Москве разобрался, что, если без предупреждения врезаться во что-нибудь твердое, например в дерево, то куриную ножку вполне возможно достать.

Когда четыре часа спустя Рина все же добралась до окраины Ботанического сада и увидела сверху крыши старых голубятен, она даже обрадоваться этому не сумела. Ей казалось: они облетели всю Москву и Подмосковье, потому что прямых путей Гавр не признавал и поводьев слушался приблизительно. Чтобы направить его на юг, Рине приходилось направлять его на север. Тогда из упрямства Гавр летел за запад, но тут его настигало подозрение, что от него добивались именно этого, и он – опять же, доказывая, что главный тут он, – летел на юг.

Наконец Гавр плюхнулся в сугроб, захлопал крыльями и, как пес, стал вертеться на месте, протаптывая площадку, чтобы лечь. Он тоже подустал от своего упрямства. Было темно. Вдоль дороги, метрах в двухстах, тянулась цепочка фонарей. Между некоторыми натянули обвитые лампочками перетяжки: город готовился к Новому году.

«Вот же место тихое! Едва ли зимой тут людно», – подумала Рина.

Она сняла седло и, держа его в руках, направилась к голубятням, окруженным общим забором. Летом забор обвивал декоративный виноград, и сейчас кое-где еще висели смерзшиеся мелкие ягоды. Протоптанная дорожка вела только к одной голубятне. Рядом валялся занесенный снегом остов ржавой кровати. В сугробе торчала лопата. Рыжела от ржавчины дверь. Рина постучала, не исключая, что прилетела не туда и ей откроет парочка уединившихся с бутылочкой пенсионеров.

Но тут послышалось глухое ворчание. Одновременно в ноздри ударил запах большого зверя, который находился очень близко. Дверь распахнулась. Вначале Рина увидела нацеленный ей в лицо арбалет, а потом ее сбили с ног. Над ней нависла слюнявая морда Аля. Поставив ей на грудь лапы, он вжимал ее в снег.

Рина завизжала. Скончаться можно от одного запаха. Интересно, а если гиелу кормить свежими продуктами, она и тогда будет вонять? Или по зову души станет разрывать помойки и скотомогильники?

– Назад, Аль! – приказал кто-то.

Гиела неохотно отошла. Гамов наклонился и помог Рине подняться:

– Надо было позвонить! Я же не знал, кто ко мне ломится!

– У меня нет твоего телефона!

– Традиционно женская отговорка! – проворчал Гамов.

Аль, грозно рыча, обнюхивал Гавра. Тот вел себя как щенок. Переворачивался, подставлял живот и скулил. Рине стало противно, что он так пресмыкается. Никакого самоуважения.

– Они подружатся. Уже подружились, – сказал Гамов.

– Откуда ты знаешь?

– Аль до сих пор его не убил.

– Для тебя это признак?

Гамов присел на корточки, чтобы удобнее было наблюдать за гиелами.

– Для меня да. Я знаю Аля. Всех, кто ему не нравится, он сразу рвет. Опять же – у Гавра и Аля есть общая черта. Оба изгои. Другие гиелы их никогда не примут.

– Ты серьезно?

Гамов выбрал снег почище, осторожно снял с него корочку и укусил ее белыми зубами.

– Аля – потому что он альбинос, а Гавра – потому что вырос не с гиелами, а с человеком. Аль, между прочим, тоже. Собственная мать пыталась его разорвать, когда увидела, какого он цвета.

– Но это же нечестно!!!

Гамов пожал плечами:

– Мы говорим не о честности в нашем представлении, а о гиелах… Заходи, а то я замерз!

Рина переступила порог. Не верилось, что она в голубятне. Крыша была стеклянной, как в зимнем саду. Потрескивал огонь в камине. На диване лежала скрипка. Ноты заменял мерцающий компьютерный монитор, занимавший треть стены. На шкуре белого медведя висели два шнеппера и штук шесть мощных арбалетов. Рина достаточно разбиралась в арбалетах, чтобы понять: все это – ручная работа. Баланс мастерства и современных технологий. Никаких скрипучих блоков и железных крюков, натягивающих тетиву. Если Гамов и был ценителем старины, то не в этом смысле.

– Неплохо ты устроился! Я-то представляла: он живет в холодной голубятне. Кашляет, кутается в тряпочки. Пьет талую воду из ржавого чайника. Греет руки, поджигая щепочки в тазике, – сказала Рина.

Гамов ухмыльнулся:

– Люблю все красивое! От того, что я окружу себя уродливыми предметами, мир не станет лучше.

Рина настороженно покосилась на него. После встречи на Болотной площади в Школе психического развития она усвоила, что адресация к всемирному счастью – тревожный колокольчик.

– А что ведьм… э-э… – начала Рина, но, заметив, что Гамов стал поднимать брови, торопливо поправилась: – Твои друзья не ищут тебя?

– Мои, как ты выразилась, друзья ищут Аля. Ну и меня за компанию. Знают, что он забияка, и на рассвете запускают на малых высотах самых наглых самцов. По квадратам. Ждут, что Аль начнет охранять территорию и выдаст себя, – ответил Гамов спокойно.

– И?..

– Как видишь, пока не нашли.

Рина сняла один из арбалетов и прицелилась в стену. Надо же, какой легкий! И мощный! Ее собственный шнеппер показался ей нелепой детской игрушкой.

– Получила мой нож, а теперь на арбалет заришься? – проницательно спросил Гамов.

– Слишком громоздкий. Да и в нырок с таким не п-пойдешь: расплавится, – заявила Рина, подумав, что именно это сказал бы Макс. Она даже заикнулась на том месте, где заикнулся бы он. Способность к подражанию у нее была потрясающей.

Одним движением она натянула рычаг, вложила болт и стала искать глазами, во что выстрелить.

– Не надо! Железо в голубятне тонкое! – предупредил Гамов.

– Правда? – не поверив, Рина потянула курок.

Спуск оказался возмутительно легким. Ложе чуть дернулось, и в стене на уровне головы Рины появилась дыра размером с кулак. Сразу потянуло холодом.

– Ой, прости! Ну ничего! Повесишь какую-нибудь картину! – посоветовала добрая девочка Рина.

– Девятьсот шестьдесят долларов, – без особой жадности в голосе сказал Гамов.

– Где?

– Уже нигде. Столько стоил болт со сменным разрывным наконечником и сбалансированным оперением. Ну и плюс нелегальная провозка через три границы.

– Давай найдем! – предложила Рина.

Евгений дернул углом рта.

– Не надо! Этот тип болтов мне разонравился. Давно собирался расстрелять их и заказать новые.

Рину грызла совесть.

– Может, все же поискать?

– А чего искать? Там напротив детская площадка, а болт с самонаведением, – зевнул Гамов.

Похолодев, Рина рванулась к двери и лишь на улице запоздало поняла, что это была шутка. Аль по снегу носился за Гавром, опрокидывал его и притворялся, что перегрызает горло. Гавр же притворялся, что распарывает ему живот когтями задних лап. Милые такие игры на свежем воздухе. Рина подумала, что вполне можно зачеркнуть слово «голубятня» и написать мелом «гиелятня».

Когда она вернулась, Евгений затыкал дыру в стене шерстяным носком. Он делал это с таким унынием, что Рине расхотелось его убивать.

– Надеюсь, носок стоит не девятьсот долларов? – поинтересовалась она ехидно.

– Меньше. Носки я купил у бабки рядом с метро.

Рина разочаровалась.

– Разве миллионеры так делают? За каждым носком они должны ездить в Париж, чтобы в него вшивали стразы.

Гамов еще смеялся, когда Рина внезапно спросила его:

– Ты все еще думаешь о Насте?

Гамов стал серьезным.

– Какой ответ тебе нужен? Честный? Честный мужской? Или честный ответ в редакции для женщин?

Рина запуталась в обилии правд бедолаги Гамова. С ее точки зрения, правда могла быть только одна. Все другие – варианты обмана или, хуже того, самообмана.

– Давай уж все три! – сказала она.

– Все три – перебор. К тому же они, по сути, смежные. Выбирай один.

– Тогда… м-м… ну просто честный!

– Честный: я сам до конца не разобрался. Конечно, все это представление с цветком – глупейшая мелодрама по сценарию Белдо. Дионисий Тигранович отмазывал меня от патрулирования и позволял жить по свободному графику, а я… тоже кое-что делал для него.

– Так, значит, ты не?..

– Не перебивай! Я очень скоро разобрался, что девушка была под действием артефакта, менявшего ее внешность. Недавно я спрятался в Копытове, так, из любопытства, и видел ее… настоящую. Не поверишь, сразу узнал. Она смешная… нелепая… встопорщенная… такая вся… ну словно с гранатой под танк… Но я почему-то все время о ней вспоминаю. Мне неловко, и совестно, и жалко ее, и тревожно… Понимаешь, ее глаза… они действительно страдают.

Реакция Рины была сама женская: переводить все стрелки на себя. Хоть про Клеопатру говори, хоть про судьбы крестьянок в средневековой Греции.

– А мои глаза? Не страдают, что ли? – возмутилась она.

Гамов тактично не дал прямого ответа.

– Ты царь-девица. Екатерина Третья и последняя…

Рина надулась. Это она-то не мученица? Сейчас она ему покажет! И вообще где гарантия, что Гамов не скормил ей правду в редакции для женщин? Глаза страдающие! Очень уж красиво, вроде той истории с астрой. Рина собралась было вернуться к откапыванию других вариантов ответа, но тут ей попались на глаза часы. Кошмар! Если она хочет попасть сегодня к Мамасе и что-то успеть, то…

– Ладно, мужская правда! Я пошла! Гавра оставлю у тебя до завтра. Не против?

– Против.

– Что, совсем? – испугалась Рина.

Гамов смягчился.

– Ну так и быть, пусть остается!

У Рины мгновенно произошло переключение сознания. Она была как кошка – пусти ее в дом, и уже непонятно, кто тут хозяин.

– А приручать его и не мечтай! – ревниво продолжала она.

Гамов медленно покачал головой:

– Приручать? Зачем? Не имею ни малейшего желания, чтобы меня укусила чужая гиела!

– А если Гавр не укусит?

– Тогда меня порвет Аль.

– АЛЬ?

– Он очень ревнив. Я даже седло чужое не могу взять, – смущенно буркнул Гамов.

Добираясь на маршрутке до метро «Владыкино», Рина размышляла о том, что всякая привязанность оплачивается частицей собственной свободы. Не смешно ли? Великолепный Гамов морскую свинку не может погладить, чтобы не вызвать ревности своей гиелы. И кто после этого кого приручил?

* * *

Артурыча не было. Он уехал куда-то далеко за детским кремом и шампунями. Заказов перед Новым годом было много, и он то и дело мотался туда-обратно. Мамасю Рина застала с завязанным горлом и с банкой варенья.

– Я болею и утешаю себя! – Мамася ногтем наметила на щеке место, куда ее поцеловать. – Клюй сюда! Здесь не заразно!

Рина послушно клюнула, куда было указано. Мамася сидела в кресле, обложенная рукописями, и ластиком стирала карандашную правку.

– Слушай! – сказала Рина задиристо. – Я тут фотографию одну нашла. Не взглянешь?

Мамася посмотрела.

– Бедный снимочек! И что ты с ним сделала? В стиральной машине прокрутила?

– Я о не том. Это ты?

Мамася с грустью провела рукой по щеке.

– Конечно, три года назад я была симпатичнее. Но все же не скажу, что сильно изменилась.

– А собака на фото чья?

Мамася уставилась на Рину с глубоким недоумением.

– Ку-ку! Забыла Ладу? Она прожила у нас двенадцать лет! Ты ее насквозь прорыдала, когда она умирала.

– М-м-м… А ну да! – Рина торопливо набила рот сосисками.

Притворяться голодным удобно. Можно жевать и, когда тебя о чем-нибудь спрашивают, виновато показывать на рот. Рина через силу глотала сосиски и испытывала глубочайшее недоумение. Из всех углов лезла куча мелких несоответствий. Как она могла забыть Ладу? И почему помнит многое из того, чего никогда не происходило? Нелогично и глупо!

Мамася ходила по кухне и обиженно дергала себя за шарфик.

– Слушай! Я так не играю! Ты ничего не помнишь! Таинственно молчишь! На вас там что, опыты ставят? Мы что: поменялись ролями? Я твоя юная мать, ты моя старая мудрая дочь?.. Это меня выводит из себя!

– И хорошо! – ответила Рина рассеянно. – Если выводит, значит, ты подошла к границе своего терпения и есть возможность ее расширить.

Мамася от удивления перестала душить себя шарфиком и подозрительно уставилась на нее:

– А это откуда?

– Александр Блок! Из писем, – не моргнув глазом произнесла Рина. Она надеялась, что Блок, не имевший к цитате никакого отношения, не пристукнет ее на том свете за мистификацию.

У Рины с третьего класса сохранилась привычка прикрываться великими именами. Например, брякнет очевидную глупость: «Дети могут есть шоколад вместо обеда и вытирать грязные губы о шторы» – и, смутно ощущая, что ее суждению не хватает ссылки на авторитет, добавляет: «Так говорил поэт Михаил Лермонтов». Но таким цитатам никто не верил.

«Бредить не надо!» – заявляли ей.

К старшим классам Рина стала цитировать хитрее. «Выдающийся педагог Макаренко считал, что в исключительных случаях детям может быть позволено есть шоколад вместо обеда и вытирать грязные губы о шторы», – произносила она канцелярским голосом. Спорить с Макаренко Мамася не решалась. И вообще труды выдающегося педагога знала недостаточно.

– Что, серьезно? – пугливо спрашивала она и тотчас выдвигала коронный женский аргумент: – Так ему небось жена стирала!

А потом ночью Рине снился Макаренко. Педагог грустно смотрел на нее добрыми глазами и грозил худым пальцем.

Мамася обошла Рину вокруг, приглядываясь к ней, как приглядывается скульптор к своей слегка изуродованной работе.

– У тебя новые привычки! Ты кого-то копируешь!.. Надеюсь, нож хотя бы на месте?

Рина закатала штанину.

– Невероятно! – воскликнула Мамася. – Нет ножа!

– Ну не совсем нет… Он переехал, – Рина со вздохом подняла свитер, показывая ей гамовский нож, висевший на поясе.

– О! Какой-то новый! А знаешь, старенький мне больше нравился… У него ручка была темненькая, как раз в тон твоим джинсам, – наивно сказала Мамася.

Рина подошла к окну. В темном стекле отсвечивали кухня, лампа на потолке, она сама и Мамася. И тут же слабо мерцала луна, существующая с ними в одной плоскости. Казалось, Мамася разгуливает не по кухне, а носится по воздуху среди звезд, идет к луне и открывает ее вместе с посудным шкафчиком. Рине вспомнилось обычное ее детское требование, когда полная луна нагло пробивала тонкие шторы: «Выключите луну! Я спать хочу!»

Рина закрыла глаза, вспоминая, есть ли у нее мобильный Родиона.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спросила она у Мамаси.

– Болею, киса! Болезнь, дорогая моя дочь, это когда кто-то отравлен микробами и человеческой неблагодарностью! – с пафосом произнесла Мамася.

После того как Рина забыла их собаку, Мамася считала необходимым все ей разжевывать.

– Болеть интереснее в такси! Можно расселить своих микробов по всему городу, а потом приходить к ним в гости! – заявила Рина.

– А платить таксисту? Да мне тридцать страниц править, чтобы он руль свой полчаса покрутил! – переполошилась Мамася.

– В Склиф можно приехать и бесплатно. Тем более что ты болеешь.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – заплевалась Мамася. – А что там, в Склифе?

– Моя подруга. Составишь мне компанию? А то тревожно одной.

Всю дорогу до Склифа Рина рисовала ногтем черточки на запотевшем заднем стекле такси. Водитель, жизнерадостный молодой мужик из Подмосковья, травил бесконечные анекдоты. Мамася из вежливости смеялась.

Рина переживала, правильно ли она поступает, что хочет показать Мамасе Элю. Чего она ожидает от этой встречи?

Часы посещений закончились, но Родион встретил их рядом со столом охраны. Он был с чужим костылем, не подходящим ему по размеру, и смешно прыгал на здоровой ноге.