Текст книги "Три сестры. Таис (СИ)"

Автор книги: Дина Сдобберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Простите, а по какой статье приговор? – пыталась я быстро прикинуть возраст водителя-экскурсовода.

– Так нет никакой статьи. Я из эсеров. Политический заключённый. – Прозвучало в ответ.

– Так уже столько амнистий... – начала я.

– Ээ, нет, барышня! Вот уеду я и кто сохранит память об этом месте? Оно же скоро исчезнет! А так вот, всем рассказываю! Вы уедете, а про наш монастырь будете помнить. – Не стал слушать Нестор Кузьмич.

Забыть об этом монастыре я действительно не смогла. Первым делом по возвращению позвонила Дине с пересказом того, что рассказал старый эсер. Хотя для этого и пришлось задержаться на телеграфе и несколько раз продлевать разговор.

– Попробую поговорить со знакомой. Она в историческом музее работает, может подскажет что и как. И возможно ли вообще что-то сделать. – Не стала отказываться Дина.

Посчитав, что необходимое я сделала, до следующей встречи на Байкале я решила сестру не беспокоить по этому поводу. Тем более, что вскоре мне поступил странный вызов. Некая Курико Такинава, прибыв из Маньчжурии, разыскивала свою дальнюю родственницу, то ли она была роднёй мужа родственницы, то ли наоборот, искала родню мужа, было запутанно и непонятно. Но искала она Сдобнову Антонину Тимофеевну.

– Да я вроде никогда замужем не была. Да и братьев вроде нет, – удивилась я. – Посмотрим, что там за родня такая нарисовалась.

Глава 8.

Встреча с «родственницей» происходила на досмотровом пункте на границе с Маньчжурией. Я пересекать государственную границу Советского Союза не могла. Должность и погоны не позволяли. На встречу я явилась по форме и с удостоверением. К счастью, начальника погранпоста я знала лично. За тридцать лет службы с кем только не пересекалась. А тут и вовсе ещё из волны фронтовиков. Уже не молодой мальчик лейтенант, каким был в сорок пятом, многие из тех, кто знал как отстаивались наши границы уже уходили на пенсию или начинали готовить себе замену.

Но встретили меня с улыбкой и объятиями. И неизменным чаем со сладкими сухарями с изюмом и сахарной посыпкой. Почему-то именно такой комплект был в большинстве наших кабинетских тумбочек.

Небольшая комната, мало чем отличающаяся от допросной в любом отделении. Стандартные полтора метра от пола выкрашенные зелёной краской и под побелкой со следами протëков всё, что выше.

Широкий лакированный стол, напоминающий школьную парту, стул и скамья у стены с другой стороны стола.

Зашедшая в сопровождении двух пограничников имела ярко выраженные азиатские черты, но поздоровалась на русском чисто, почти без акцента. Прямая юбка до середины икры, строгий глухой пиджак под горло и полностью прикрывающий бёдра. Серый цвет. Забавно. Серый цвет чисто психологически смазывает картину нашего восприятия. Наш мозг знает опасность уныния и упадка сил, а потому взгляд соскальзывает с обычного серого цвета. А такой крой одежды полностью скрывает фигуру. Но самое интересное, что юбка такой длины режет рост. И спроси любого из тех, кто видел сегодня эту женщину, все скажут, что невысокого роста и расплывчато ответят о фигуре.

Она не улыбалась, держалась обычно. Не дружелюбно, и не высокомерно. А просто... Никак.

После приветствия она сложила руки спереди на животе, прикрывая одну ладонь второй. Яркая искра бросилась в глаза. Женский перстень-печатка с бирюзой. И хотя это не было какой-то уникальной вещью, но я узнала это кольцо сразу.

– Ну, здравствуй, дорогая! – заулыбалась я, просчитывая кем её представить. – Очень похожа на фотографию! Очень! А мы уже и не думали, что кто-то остался, в войну искать было некогда. Да и стольких тогда потеряли.

– Узнали, Антонина Тимофеевна? – спросил очень доброжелательный товарищ в скромном звании капитана. – Родня?

– Да как сказать, товарищ капитан. Дядя мой, брат моей матери, после бунта на «Потёмкине» в этих местах каторгу отбывал. Ну и вроде как... Перед войной мы ещё на старый адрес получали пару писем с фотографиями. Имя помню. А почему Такинава? – обратилась я уже к гостье.

– Потому что «вроде как», а не как положено. – Прозрачно намекнула гостья, заодно дав мне понять, что она совсем не дура.

– Ну, это несущественно, – понимающе улыбался капитан. – А что ж так долго тянули с розыском родни, раз и имя, и отчество, и фамилию знаете?

– Письма перестали приходить, после войны и вовсе без ответа были. Да и не хотелось навязываться, быть обузой. Всё оставляла на крайний случай. – Да, Курико действительно дурой не была.

А ещё видно кое-кто ей весьма подробно передал наши разговоры и мои рассказы о себе и семье.

– В сороковом мы переехали в Лопатино, года не прожили, война начилась. А старый дом, ещё маминых родителей, где жил дядька, сгорел. Алкоголь. – Поморщившись ответила я, словно не желая особенно вдаваться в нелицеприятные подробности биографии родственников.

Даже если будут проверять, все подтвердится. К счастью, я на личном опыте знала, и многократно убеждалась в том, насколько тяжело, порой просто невозможно проверить что-то произошедшее до войны. Отечественная война просто бороной расчертила всё на до и после. И не только жизни людей.

– А документов никаких нет? – прекрасно это понимал и товарищ капитан.

– Да какие документы! – махнула рукой я, мол, прекрасно его понимаю. – Если только бабушкино фото предоставить. Она как раз это кольцо очень долго носила.

– Ну хоть что-то, – кивнул в ответ капитан.

Потом были долгие «разговоры» о тяжелой жизни в империалистической и капиталистической Японии, о сложности пути в Советский Союз и страхе за своё будущее, если ничего не выйдет, а уже все будут знать, что у неё в Союзе родственники.

Уже поздним вечером капитан подошёл ко мне на улице.

– Не будете против, если я закурю? – спросил он.

– Нет, конечно. – Улыбнулась я. – Я хоть сама не курю, но кажется столько времени этим дымом дышу, что пора в заядлые курильщики записывать.

– Антонина Тимофеевна, вы же понимаете, что родня эта... Геморрой одним словом. – Прямо сказал капитан. – Что не будь ей там тяжело, она бы и не вспомнила о вас. Одно нытьё. Работа тяжёлая, да по десять часов, жильё маленькое, плитка электрическая стоит на тумбочке рядом с койкой. И ни помощи, ни поддержки, и очень тяжело. Перспектив видите ли никаких. А на вопрос, чем планирует заниматься у нас, замечательный ответ. Не знаю. Прилетела стрекоза.

– Так вот и хорошо. У нас и рабочий день короче, и отпуск есть, и жильё за работу дают, и даже за вредность платят. И работы столько, что на любую группу здоровья найдётся. Я ведь тоже всей воздушности не понимаю, я больше к муравьям. А нет, так и слуг у нас нет. – Ответила я.

– А статья за тунеядство есть, – засмеялся капитан. – Ну, смотрите. Под вашу ответственность.

Ещё с месяц мы разговаривали о несуществующих родственных связях. Начали ещё в приграничном городке, в небольшом домике, который нам рекомендовали, чтобы остановиться.

И только потом, гуляя вдоль реки в один из вечеров, я задала вопрос давно рвущийся с языка.

– Как он? – спросила я глядя на речную гладь.

– Кто его знает. Участвовал в попытке военного переворота с целью сбросить патронат американской администрации. Еле выжил. Последняя весть от него была десять лет назад. – Тихо ответила она. – Я должна вернуть тебе это. Его носил он, говорил, что это наследственная вещь в твоей семье. На моей руке он оказался только для того, чтобы быть узнанной. Он говорил, что рассказывал обо мне.

Она достала из кожаного мешочка с какой-то то ли пылью, то ли золой, что носила на верёвке на шее, моё кольцо.

– Надо же, впору. А было когда-то сильно велико. – Усмехнулась я, разглядывая кольцо на своём безымянном пальце. – Ты из-за него бежала из страны? Почему ко мне?

– Нет. Меня ищут, считая, что я могла оказывать влияние на высокопоставленных чиновников и знать их секреты. – Посмотрела она прямо мне в глаза. – В моей комнате кто-то был в моё отсутствие. И за мной следили в последние несколько дней. Я еле унесла хвост. Немного помогли сами преследователи. В моей комнате неожиданно случился пожар, когда я должна была в ней спать.

– А ты в ней не спала? – уточнила я.

– Конечно. Кто спит там, куда пробрался чужак? Наше общежитие это бывший мукомольный завод. Там очень большие воздуховоды. И забравшись в люк можно отползти на несколько этажей. А в сутолоке и панике легко потеряться. – Рассказала Курико. – И выбора не было. Труда и скромности быта я не боюсь. Но петлять как заяц по всей стране, постоянно меняя маски... Я долго не смогу, я не он. Другого пути, как просить защиты у женщины своего брата, я не видела.

– Да с чего ты решила, что я вообще узнаю кто ты такая? – провела я по шраму на шее.

– Он говорил о тебе не просто как о жене. Он говорил с восхищением. А значит, я думаю ты знаешь, что он мог бы тебя просто убить. Или даже просто сбежать. Убили бы тебя свои. За связь с ним. – Озвучила она мои давние выводы. – И знаешь, если связь такова, что мужчина помнит о ней всю жизнь, и бережёт, как нечто ценное... То женщина тем более не забудет. У тебя нет мужчины. А ты красива.

– С моей должностью даже макака имела бы на свою руку пару кандидатов. Внешность здесь не главное. – Фыркнула я.

– Так чем же тебя кандидаты не устроили? – еле заметно улыбнулась Курико.

– Разрез глаз не тот, – скривилась я.

Сёстрам я появление Курико не объяснила, представила на русский манер Кирой. Аня и Дина были достаточно мудры, чтобы не удивляться и не задавать лишних вопросов. Тем более, что сначала закипела работа над монастырём. Я старалась добиться признания в полуразрушенном комплексе важного свидетельства прошлого. Статус памятника истории давался очень сложно.

– Антонина Тимофеевна, вы не понимаете! Дадим статус, признаем памятником и надо реставрировать! Вы представляете себе затраты? И на что? Кому он нужен посреди тайги? – не выдержал однажды один из высокопоставленных чиновников министерства.

– То есть, дело в финансировании? – уточнила я.

На тот момент казалось, что я упёрлась в стену. Тем более как раз случилась та судьбоносная драка племянника. Но ответ и помощь пришла откуда не ждала. На работы в монастырь предложил отправлять заключённых начальник одной из близлежащих колоний. А у Нестора Кузьмича появился приятель. Отец одного из участников казанской «тяп-ляп». Тот должен был отбывать тринадцать лет, а отец уже был в возрасте, и боялся сына не дождаться. Поэтому и переехал поближе к колонии. А так как был он не просто строителем, а реставратором, участвовавшим даже в восстановлении Екатерининского дворца в Царском селе, то это был просто подарок судьбы!

Но главное, появились деньги. Сначала совсем немного. А потом и всё ощутимее. С конца восьмидесятых и вовсе картина, когда появлялись крупные ребята в спортивных костюмах и задерживались на несколько дней, а то и на пару недель. При этом не только работая, но и помогая деньгами.

– Нестор Кузьмич, ОБХСС придёт. – Предупреждала я.

– Пусть приходят, мы и им работу найдём. Столько дел, столько дел. – Осматривал оживающие развалины словно помолодевший эсер.

Были здесь и другие ребята. Те, что не могли найти покоя после Афганистана. Их я понимала, и они это чувствовали.

А потом случилась новая беда. В восемьдесят третьем у младшего племянника родилась дочь. Дина, которая год пыталась принять выбор сына, сначала очень скептически отнеслась к новости о беременности снохи.

– Дина Тимофеевна, а вы кого хотите, чтобы вам родили? Внука или внучку? – спросила её в недобрую минуту соседка по части, работавшая акушеркой.

– Да пусть хоть урода родит, меня это не касается, – в сердцах произнесла сестра, о чём потом никак не могла забыть.

Девочка родилась точной копией Дины. Но с врождённым пороком сердца. Незрелые кожные покровы и ещё целый перечень того, что было не так. Врачи в роддоме уговорили, что даже оформлять рождение не стоит. Мол девочка не жилец, с таким сердцем ей даже плакать нельзя. Не успеют оформить документы о рождении, как придётся хоронить. Едва узнав об этом, сестра с мужем использовали все связи, чтобы аннулировать отказ, и забрали девочку себе. Так у нас появилась общая внучка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9.

Однажды, в жизни каждого настаёт такой момент, когда подходишь к зеркалу, и неожиданно понимаешь, что жизнь уже почти прошла. И начинаешь оглядываться, пытаешься сообразить, а на что ты истратила... Годы.

Для меня таким годом стал восемьдесят пятый. Десять лет ушли выкупом у времени за монастырь. Я так увязла во всём этом, что даже торжественные проводы на пенсию почти и не заметила. Выныривала на поверхность ради встреч с сёстрами, да поездок к Дине.

Наша мать, уже в весьма почтенном возрасте, переехала к сестре.

– Это ж разве дело? Девка в казарме растёт! С мужских рук с младенчества не слезает, – вздыхала она, заплетая непослушные детские кудри в сложные косы и заново начиная рассказывать, уже правнучке, о травах, о помощи которую они могут оказать, как той помощи просить, какую траву где и когда собирать.

– По-моему, Алька это всё слушает как сказку, – кивала я на мать с лисëнком.

– Она хитрая, всё запоминает! Мы уже при ней за языком следим, – смеялась словно помолодевшая с появлением внучки сестра.

Мамы не стало в восемьдесят шестом, и сложнее всего было не принять её уход, всё-таки возраст у неё был уже более чем почтенный, а объяснить трёхлетней малышке, что её ба больше не придёт. Дина рассказывала, что лисёнок ещё очень долго по утрам хватала гребень, расчёсок наша мама не признавала, и бежала в комнату, отданную сестрой маме. И стояла, прижавшись к косяку. Таких кос, как плела наша мама, никто из нас заплетать не умел.

Когда я вернулась после маминых сорока дней, меня ждало странное письмо. Меня приглашали на торжественное освящение Покровского монастыря. Основные работы были закончены ещё год назад. Некоторая оттепель руководства партии в отношении священнослужителей позволила закончить реставрацию именно как церковно-монастырского комплекса. Да и приходили на "служение" тихие и даже незаметные люди. Кто в рясах, а кто и в обычной одежде. Помогать по мере сил.

Навсегда запомнилась встреча в восемьдесят первом году. Я приехала в конце лета, в самый разгар работ. И пожилой, но крепкий мужчина, с совершенно седыми волосами, но удивительно живыми и даже по юношески любопытными тёмными глазами, бодро так перетаскивал в двух вëдрах песок для штукатурки во внутрь зданий.

Работая вместе, мы слово за слово начали разговаривать. И дошли до веры. Он спросил, почему я столько сил трачу на восстановление монастыря.

– Да не знаю я, зачем. Наверное, просто потому, что могу. – Честно ответила я.

Я и сама терялась в догадках, что такого в этих развалинах меня так зацепило.

– А на войне люди подвиги совершали, потому что могли. Кто-то танки останавливал, кто-то жизнь спасал, а кто-то свою фляжку с водой на всех делил. А глоток воды, он иногда обладает невероятной ценностью. – Улыбался работник. – Мир он ведь не у каждого просит, но всегда ровно столько, сколько человек может отдать. А вот захочет ли?

– Это очень странное место, – почему-то искренне призналась я. – Бывшая тюрьма, инфекционка... А здесь даже сейчас чисто и светло, голову поднимешь, и кажется небо рядом. Оно здесь даже в дождь не грозное, а как пуховый платок.

– Благословите, отче! – подошёл к нам Нестор Кузьмич.

Ходить он уже стал не так резво, при ходьбе опирался на палочку. Но умудрялся быть везде, и до всего-то ему было дело и интерес.

– Отче? – удивилась я.

– Патриарх Московский и всея Руси Пимен, – представился мой собеседник.

– Батюшка? А что же вы не в рясе? – хмыкнула в ответ.

– Да на тройке так сподручнее, – не заметил моего ехидства Пимен. – Прослышал вот, что дело здесь делается трудное, но богоугодное. Решил приобщиться.

– Ооо! Это не ко мне, – улыбнулась я, не сковывая скептического отношения. – Я в бога не верю.

– А во что ты тогда веришь? – присел рядом Пимен.

– В справедливость верю, в неотвратимость заслуженного наказания, в труд человеческий, в талант. В родную кровь верю, в единство, что может спасти в самый страшный час. – Прямо смотрела я в глаза мужчины. – А вот это ваше рай, ад, бог, чëрт... Простите, но бред сумасшедшего.

– Вот видишь, а говоришь не веришь, – улыбнулся Пимен. – Я ведь в то, что Бог это добрый дедушка на облачке не верю. Бог он не где-то, он внутри каждого человека. Как и дьявол. Творение, созидание, стремление вперёд, вера во внутренний нравственный закон... То, что ты зовёшь справедливостью. Вера, что все твои поступки будут известны и рассмотрены. И что воздастся. Это Бог. Твой, внутренний, истинный. Суровый он у тебя, строгий. Но много спрашивают с тех, кому и дано многое.

Монастырь встретил распахнутыми воротами и ярким солнцем, словно нарочно подсвечивающим белые стены трех малых и центрального храмов. Я отстояла благодарственный молебен, Нестор Кузьмич чуть ли не силком потащил меня на крестный ход. Молитв я не знала, поэтому слова для меня были фоном происходящего. А вот на воду, которую щедро разбрызгивал священник я смотрела с удовольствием. На солнце мелкие капли буквально на секунду вспыхивали радугой. И от этого вроде как простого и хорошо известного явления, словно светлело где-то внутри. В той самой пресловутой душе.

– Ну вот, – присел рядом на небольшую лавочку на пригорке у реки Нестор Кузьмич. – Теперь и уходить можно. На душе легко так, радостно.

– Далеко собрались, Нестор Кузьмич? – улыбнулась я старому эсеру.

– Так куда заслужил, туда и определят. По делам, – глубоко вздохнул Нестор Кузьмич. – А я по молодости-то бедовый был, покуролесил знатно!

– А это всё? Не зачтётся? – очертила я рукой монастырь.

– Это не для зачёта, это для души. И знаете, Тосенька, бог он сам всех нужных людей в нужных местах соберёт! И пока мы можем вот так, всем миром, ради чего-то общего, а не для себя... Никогда ни одна беда нас не переборет. – Довольно улыбался Нестор Кузьмич. – Эх, к старости всё тянет поразмышлять, пофилософствовать... В юности размышлять некогда, там действовать надо!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Я это учту! – засмеялась я.

– А я чего сюда пришёл, настоятельница нас обоих приглашает на беседу, если мы не против, – поднялся эсер.

– Настоятельница? – удивилась я, так как после окончания ремонта немного выпала из дел монастыря.

– Да, монастырь здесь уже полгода действует. Женский. Потому что эта земля видела много зла, ей лечение надобно. А лучше женской заботы и внимания лекарства не существует! – сам никогда не состоявший в браке или даже отношениях, Нестор Кузьмич женское начало всегда превозносил.

По его мнению именно существование женщины лежит в основе всех цивилизаций. Женщину он называл квинтэссенцией разнополярных сил. И такое немного оторванное от действительности восприятие всегда вызывало удивление и добродушную улыбку.

Настоятельницей оказалась молодая женщина, лет сорок не больше. Игуменья Ксения угостила нас удивительно вкусным вареньем из мелких яблок, мы такие называли "китайкой". Особенно это варенье понравилось Курико. Она с удивительным изяществом брала яблочко за плодоножку и отправляла в рот, даже чуть прикрывая глаза от удовольствия.

– Я думаю, что вы можете и не знать, поэтому решила напомнить или сообщить, что есть распоряжение патриарха о предоставлении вам права бессрочного проживания на территории обители, как благоустроителей и радетелей. – Ошарашила меня новостью настоятельница. – Это не означает, что вам надо отрекаться от мира и не налагает на вас дополнительных обязательств.

– Немного неожиданно, – призналась я. – И мне точно нужно время, чтобы это обдумать.

Глава 10.

Решение переехать жить в монастырь далось как-то легко и обыденно. Никакого внутреннего выбора я не ощутила. Тем более, что на территории монастыря оставался дом начальника колонии, построен он был в стороне от основного комплекса и гораздо позднее. И как водится, висел на балансе.

Вот только место не престижное, находится посреди тайги, отопление печное, вода из скважины или колодца, канализация, пожалуйста, выгребная яма. Да и земли там с гулькин нос и вообще не возделанная. Стоял домик среди берёзок, да забор, выкрашенный зелёной краской, начинался в трёх шагах от забора.

– Но домик-то хороший, – объясняла я в бывшем своём управлении. – Каменный фундамент, полы залитые, стены в два кирпича и деревом с двух сторон обшитые. Крыша под железом стоит.

– Антонина Тимофеевна, не хочу вас обижать, я же у вас учился, но домик этот рухлядь, которая никому не нужна даже с приплатой! – вздохнул бывший мой зам, а теперь начальник управления края. – А числится на балансе управления, как жильё. Его сносить дороже, чем он стоит, и волокиты по бумагам будет на пять лет.

– Послушай, а если его из жилья в дачные участки перевести. Мне ж лет десять подряд предлагают дачу, вот этот домик и заберу, – предложила я после недолгого раздумья.

– Антонина Тимофеевна, и всё управление будет говорить, что я на вас за что-то зло затаил и сплавил вам, то что по идее давно снести нужно. Я ж потом не отмоюсь! – не соглашался Володя.

– Так всё управление знает, что я и так почти жила в том монастыре. Будешь говорить, что из благодарности злоупотребил служебным положением, чтобы угодить старухе, – засмеялась я.

Собственно, моим советом Владимир воспользовался буквально. Так и сказал, что мол раз меня так туда тянет, то хочет мне там условия создать. И как бы это сделать, если жильё у меня есть. Квартиру в ведомственном доме я получила уже очень давно, ещё когда в майорах бегала.

Но домик прежде чем вручать мне заметно обновили. Заменили рамы и деревянную обшивку, перекрыли крышу, отливы и водостоки радовали новизной. Бело-голубой домик среди зелени радовал глаз.

Сам переезд был несложным. Вещей у нас с Курико было не много да и ставить в домике особо было некуда. Внутри большую часть первого этажа занимала комната-терасса с большими окнами. На каждой из трёх уличных стен умещалось по пять высоких окон. А в углах стояло целых две печи, ещё из тех, что покрывали резной плиткой.

Удивляло сразу и то, что печи сохранились, и то, что ещё были люди, что знали и умели как такие печи оживлять.

– Прослужит ещё столько же, только от сажи чистить, да за дымоходом следить. – Объяснил мне приезжий из деревни неподалёку мужчина лет сорока. – Ничего мудрëного здесь нет, обращение простое. А если что забеспокоит, то обращайтесь.

– А вы печник? – улыбнулась я уже ставшей редкостью профессии.

– Нет, что вы! Я в гараже автопарка, слесарем работаю. А вот отец у меня да, печник был. И дед до него, и говорят прадед. И клали сами, и наладить могли. Я-то так, нахватался, – улыбался печник-автослесарь.

На втором этаже было две небольшие комнатки с низкими потолками. Их мы определили под спальни. А внизу была объединённая с туалетом ванна, кухонька с окнами на берёзки и небольшая угловая комната. К моему удивлению, во всём доме я обнаружила чистенькие, явно недавно установленные и покрашенные батареи. Даже запах краски ещё не до конца выветрился.

– Это у нас осовременивание, Антонина Тимофеевна, – ответила на мой вопрос откуда это взялось игуменья Ксения. – У нас тут приехала женщина, покоя искала. Муж и старший сын оба были военными, оба погибли в один день. А она уже много лет покоя найти не может. Сюда приехала к дальним родственникам мужа, а те её на службу к нам и привели. Она и осталась, сказала, что здесь дышать может, а за ворота ноги не несут. Попросилась к нам.

– Приняли? – спросила я.

– А как не принять, – ответила Ксения. – Видно же, что горе её почти сожгло. Она ведь как узнала, так и петь перестала. Тоже память, муж у неё любил слушать, как она поёт. Я попросила её что-нибудь спеть. Голос у неё... Редкой красоты. И видно, что петь она любила. Вот я ей и предложила на богослужениях, в храме петь. А младший её сын всё переживал, как мама здесь будет, да после Москвы. И как это просто так её жить примут, и без денег. Ну вот, видимо, чтобы себя успокоить устроил нам на весь монастырь котельную на угле. А я и про ваш домик вспомнила. Дорожку всё равно перекладывали, вот и тепло подвели.

– Надо же, как оно бывает! – улыбнулась я. – Теперь-то это не дом, а целые хоромы!

Вот и обживались мы в наших хоромах. С каким-то даже азартом шили из ткани с набивными розами занавески с кисточками по краям. К ним в комплект наволочки на самодельные маленькие подушки на диван.

Перевезла я сюда и то немногое из мебели, что со временем перевезла из Лопатино. Так уж вышло, что в доме, который строил для семьи наш отец, никто из нас и не жил. Наездами только. В основном приглядывала за домом и помогала нашей маме Рая, младшая сестра Гены. Её сыну мы дружным решением дом и отдали, парень из деревни уезжать не собирался, а мы не хотели думать, что наш дом стоит неухоженный и заброшенный.

А вот кое-что из мебели мы забрали. И сейчас стоял у стены шкаф-буфет, сделанный папой. Я помнила, как он вырезал все эти ромбики, завитушки, небольшие балясины для украшения края шкафа. Полировал на крыльце, поднимая целые тучи деревянной пыли.

И привёз тогда ручки для дверок. Настоящие. Не просто кругляшок из дерева. А железные, резные. Царские, как сказала тогда наша бабушка. И посуда, которую мама покупала. Скромные белые тарелки и чашки с обычным синим узором. А мне они казались необыкновенно красивыми. И я их берегла. За столько лет, ни одной тарелки не разбила.

Последним в наш дом заселился Лекс. Найденный во время одной из последних поездок на Байкал котëнок. Его братьев забрали Аня и Дина. Одного, со слепым глазом, выбрала для себя Аня и назвала Лихом. Второго за громкое мурчание Дина назвала Баюн. А этого, уставшего и обессиленного, но упрямо стоявшего на дрожащих лапках, я забрала себе. И назвала Закон. На латыни, которой всех своих дочерей обучила наша мама, это звучало как Лекс.

Свои порядки наш кот очень быстро навёл и в нашем домике, и по всему монастырю. Утро у него начиналось с обязательного завершающего ночь обхода. Лекс оказался охотником, и свою добычу всегда демонстративно выкладывал у вольера старого крупного пса, нашего монастырского сторожа Тумана.

– Отчитался, – смеялись монахини, – всех нарушителей переловил!

А однажды на территорию монастыря пробралась рысь. Дикий зверь метался и был сам больше напуган, чем стремился напасть. Но Лекс молнией кинулся к противнику в несколько раз крупнее. Кот явно собирался принять неравный бой, но спуску лесному родственнику не давать. Лекс чуть опустил голову с прижатыми ушами и отвёл назад лапу, словно замахнулся.

В этот момент к рыси проскользнула Курико и молниеносно ткнула куда-то в холку одной из своих длинных шпилек-спиц. Рысь недолго постояла, встряхивая время от времени головой. А потом просто упала.

– Не пугайтесь, – сразу всех успокоила Курико. – Рысь просто спит, её нужно отнести за ворота. Очнётся, сам, судя по некоторым признакам, убежит.

К нашему удивлению, Лекс пошёл провожать несостоявшегося противника. Я отжалела курицу, хотя и сомневалась, будет ли рысь есть уже убитую птицу. А Лекс уселся чуть выше по склону холма и наблюдал за диким зверем. Рысь очнулся только пару часов спустя и его заметно покачивало. Но курицу мужественно потащил в лес.

Потом монахини часто говорили, что видели рысь у стен. Мы с Курико порой оставляли в одном и том же месте еду. То что это был тот самый зверь, что пробрался как-то в монастырь, подтверждала и странная дружба рыси с Лексом. Они могли часами сидеть друг на против друга. Или вовсе спать. Но расстояние между ними всегда сохранялось.

Перестройка докатилась до нас с огромным опозданием. Нет, сëстры много рассказывали о том, что творится в нашей стране. Поездки на Байкал стали мечтой. Некоторые новости повергали в шок.

Что-то возмущало, например, как создание отдельных зон для бывших сотрудников. Преступник по моему глубокому убеждению не имел ни национальности, ни должности, ни положения! По полу понятно, но какое-то особое положение за то, что особь не просто преступила закон, а ещё и нарушив собственную присягу?

Но на общем фоне дикости происходящего это казалось мелочью. Этого никто не заметил. Как не заметили и огромного, непростительного предательства. Страна, за которую заплатили жизнями тысячи людей, перестала существовать просто на основании чей-то подписи. И народ, те кто воевал, восстанавливал из руин, работал на износ, совершал удивительные открытия, был брошен на произвол судьбы. Как собака, которую выгнали из дома, сделав в один момент бродячей.

И порой против воли просыпались мысли, что не там мы искали врага. Не там распутывали хитрые криминальные схемы. И к стенке ставили не тех.

Стен монастыря я почти не покидала, иногда выезжала за пенсией, да чтобы оплатить счета. С обязательным визитом на телеграф. В бывшей квартире я как-то прожила неделю, перед тем как её продать. И окончательно поняла, что решение уехать в монастырь было верным. Эти стены были мне совершенно чужими, хотя и я прожила здесь очень долго.

Квартиру я продавала не просто так. Наш монастырь онемел, большой колокол, который сохранился чудом, треснул и замолчал. А малая звонница без главного своего голоса не справлялась.

Я сидела на любимой скамейке на склоне у реки. Наблюдая за тем, как из осеннего тумана выскакивают на время то ветка, то птица, то ветер чуть разгонит марево, показывая ненадолго и реку, и лес. Уже лет восемь, если не больше, я предпочитала носить рясу, хоть и не принимала пострига. И даже в том, что вообще была крещена была не уверена. Перетягивала её на талии ремнём с ажурной пряжкой. Да носила тяжёлое, ещё бабушкино, золотое ожерелье. Тройная цепь сложного плетения, лежала на груди ярусами, один ниже другого. На нижнем крепились три небольших медальона-монетки. На оборотной стороне которых были выбиты три даты. Дни рождения её внучек, мой и сестёр. Вот так и получилось, что в свои семьдесят я носила бабушкино ожерелье и подаренное ей же кольцо с бирюзой. Только она цепь носила под одеждой, а я не боялась.

Накинутое на плечи пальто с каракулевым воротником хорошо согревало и позволяло подолгу сидеть у реки. Игуменья, спускавшаяся по каменной лестнице к реке выглядела мистически и нереально.

– А я вас ищу, машина пришла. Вы в город поедете? – спросила она меня.

– Да, – с усилием, пока ещё мало заметным, поднялась я. – Дело у меня важное в городе.

– Что-то случилось? – с тревогой посмотрела на меня настоятельница.