Текст книги "Логово"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Мистер Редлоу, сэр, вы меня слышите?

Более всего Редлоу был обескуражен вежливой учтивостью обращенного к нему вопроса.

– Вынужден принести вам свои глубокие извинения, сэр, что пришлось так грубо обойтись с вами, но, как вы сами понимаете, иного выбора у меня не было.

Было очевидно, что юнец не язвил и не измывался над ним. С детства он был приучен с уважением и предупредительностью общаться со взрослыми и от этой привычки не желал или не мог избавиться даже в обстоятельствах, подобных данному. Детектива вдруг охватил безотчетный суеверный ужас первобытного человека, находящегося в присутствии существа, способного принимать человеческий образ, но ничего общего с людьми не имеющего.

Едва ворочая распухшими губами, отчего слова звучали не совсем внятно, Редлоу спросил:

– Ты кто и какого рожна ко мне прицепился?

– Вы прекрасно знаете, кто я.

– Ни хрена я не знаю. Я даже лица твоего толком не вижу. Да еще гляди, вон какой фонарище ты мне подсадил. Да что ты крутишься тут в темноте? Ты что, мышь летучая, что ли? Включи свет.

По-прежнему в виде неясно чернеющего контура юнец еще ближе придвинулся к стулу. Теперь их разделяли всего несколько футов.

– Вас наняли, чтобы вы отыскали меня.

– Меня наняли, чтобы найти парня по имени Керкбейби. Леонард Керкбейби. Жена подозревает его в супружеской измене. И она права. Каждый четверг он приводит в "Голубые небеса" свою секретаршу.

– Видите ли, сэр, мне трудно в это поверить. "Голубые небеса" – это притон для низкопробных мужчин и дешевых женщин, но не место для деловых людей и их секретарш.

– А может быть, он получает удовольствие от того, что обращается с ней, как с дешевкой. Кто знает? В любом случае ты не Керкбейби. Я знаю его голос. Он совершенно не похож на твой. К тому же он не так молод, как ты. И главное, он размазня. И вряд ли смог бы так отделать меня, как это удалось тебе.

Некоторое время юнец молчал, словно размышляя. И смотрел на Редлоу. Потом начал взад и вперед ходить по комнате. В абсолютной темноте. Не сбавляя скорости, не налетая на мебель, ни разу не наткнувшись на стену. Как потревоженная дикая кошка, с той лишь разницей, что у этой глаза не горели в темноте.

Наконец он сказал:

– Значит, вы утверждаете, сэр, что вышла большая ошибка?

Редлоу сообразил, что его единственный шанс остаться в живых – это убедить парня в наспех придуманной лжи: что у некоего Керкбейби имеется прилипала-секретарша, а озверевшая от ревности жена желает получить доказательство измены, чтобы подать на развод. Он, правда, не знал, каким манером лучше всего преподнести всю эту ерунду. Обычно Редлоу каким-то шестым чувством безошибочно угадывал именно тот тон, с помощью которого ему удавалось заставить большинство людей, с которыми он общался, принять за чистейшую монету даже самую невероятную лапшу, которую он вешал им на уши. Но сейчас все было по-иному. Этот юнец напрочь отличался от других людей, его реакции и мысли были совершенно непредсказуемы.

Редлоу решил сыграть под крутого парня, которому море по колено.

– Слушай, подонок, если бы я знал, кто ты, или хотя бы видел твою физиономию, то, когда все это кончится, я бы поймал тебя и так врезал промеж ушей, что ты навсегда запомнил бы нашу встречу.

Некоторое время юнец молчал, видимо, обдумывая сказанное. Затем сказал:

– Хорошо. Я вам верю.

У Редлоу отлегло от сердца, и он расслабился, но тотчас вынужден был вновь напрячь мышцы, так как стоило ему немного провиснуть на веревках, как дали о себе знать все его многочисленные болячки.

– Плохо, что вы совершенно не подходите для моей коллекции, – сокрушенно сказал юнец.

– Какой коллекции?

– Нет в вас эдакой жизненной изюминки.

– Что ты мелешь? – озадаченно спросил Редлоу.

– Все в вас давным-давно выгорело.

Разговор принимал неожиданный оборот, и так как Редлоу не понимал, о чем идет речь, то вновь почувствовал себя неуютно.

– Простите, сэр, не желая вас обидеть, все же замечу, что вы слишком стары для избранной вами профессии.

"Мне ли не знать", – подумал Редлоу. Вдруг он сообразил, что после первой попытки высвободиться из веревок он полностью покорился судьбе. А ведь всего только несколько лет тому назад он без лишнего шума осторожно напряг бы все свои мышцы и постарался бы растянуть стягивавшие его путы. А сейчас он боялся не то что двинуться – пальцем шевельнуть.

– Вы, конечно, крепкий мужчина, но в последнее время здорово сдали, пополнели, вон у вас даже брюшко завелось, и реакция уже не та. Если верить вашему водительскому удостоверению, вам уже пятьдесят четыре года, а время, увы, не стоит на месте. Зачем вы продолжаете заниматься частным сыском?

– Это единственное, что мне осталось делать, – сказал Редлоу и тотчас сам удивился своему ответу. Он хотел сказать: это единственное, что я умею делать.

– Да, сэр, понятно, – сказал юнец, все еще маяча над ним в темноте. – Вы дважды разведены, детей нет, и в вашем доме давно не было женщины. Очень давно. Простите меня, сэр, но я тут немного порыскал по вашей квартире, пока вы были без сознания, хотя знаю, что не должен был этого делать. Еще раз прошу простить мне эту вольность. Но просто мне было интересно, что вы получаете за свою работу, хотелось выяснить, на что вы живете, к чему стремитесь.

Редлоу ничего на это не ответил, так как не понимал, к чему тот клонит. Он боялся брякнуть что-нибудь не то, от чего юнец, взбесившись, может наделать много неприятностей. Этот тип был явно помешанным. Никогда не знаешь, от чего он может взбелениться. В течение нескольких месяцев он сам пытался постичь психологию этого сучонка, теперь же, по непонятным пока, видимо, даже ему самому причинам, тот пытается постичь его. Ну и пусть себе чешет языком, авось, у него полегчает на душе, когда выговорится.

– Может быть, основная причина – деньги, мистер Редлоу?

– Ты имеешь в виду, хорошо ли я зарабатываю? – Именно это, сэр.

– Жить можно.

– Машина у вас, положим, так себе, и одеты вы, прямо скажем, средненько.

– Мне незачем красоваться, – ответил Редлоу.

– Не в обиду вам будет сказано, квартирка у вас тоже бедновата.

– Может быть. Но зато она не заложена. И все, что здесь есть, – мое.

Юнец придвинулся уже совсем близко к стулу, медленно наклоняясь с каждым новым вопросом все ниже и ниже к Редлоу, словно в абсолютной темноте отчетливо различал его лицо и видел, как оно менялось, подергивалось и бледнело и тем самым давало ему возможность определить состояние детектива. Озвереть можно! Даже в темноте Редлоу ощущал это его медленное приближение к себе: все ближе, ближе, ближе.

– Не заложена, – задумчиво повторил юнец. – И ради этого вы и живете, в этом смысл вашей жизни? Чтобы в конце гордо заявить, что вы полностью выплатили всю ссуду за это дерьмо?

Редлоу хотел было послать его куда подальше, но вдруг сообразил, что взял с ним неверный тон.

– И ради этого стоит жить? Неужели только ради этого? Неужели из-за этого вы не захотите умереть, станете цепляться за любую соломинку, лишь бы остаться в живых? Неужели ради этого вы, жизнелюбы, держитесь за свою жалкую, грошовую жизнь – чтобы накопить кое-какое барахло и посчитать, что вы достигли всех жизненных благ, и только после этого можете спокойно умереть? Простите меня, сэр, я этого не понимаю. Не понимаю, и все.

Сердце детектива готово было выскочить из груди. Он совершенно запустил его в последнее время: слишком много гамбургеров, слишком много сигарет, слишком много пива и виски. Что этот змееныш хочет ему доказать? Он что, хочет заставить его согласиться умереть? Или просто пытается нагнать на него страху?

– Думаю, у вас бывают такие клиенты, которые не хотели бы, чтобы кому-либо, кроме них, было известно, что они вас наняли. Ведь бывают или я не прав? Они платят только наличными. Я верно говорю или я обратился не по адресу?

Редлоу откашлялся и попытался выглядеть испуганным.

– Да, бывают, конечно. Иногда.

– А желание скопить побольше наличных денег не позволяет вам пойти и положить их на счет в банке и тем самым укрыть от налогов некоторую часть своих доходов, да?

Юнец теперь склонился так близко к Редлоу, что тот почувствовал на себе его дыхание. Почему-то мысленно он представлял себе, что оно будет мерзким и дурно пахнущим. Но оно пахло шоколадом и леденцами, словно в кромешной мгле тот незаметно засовывал себе в рот конфету за конфетой.

– И скорее всего где-нибудь у себя дома вы их держите в надежном месте. Я верно говорю, сэр?

Теплая волна надежды погасила бурные всплески холодной дрожи, с головы до ног окатывавшие Редлоу в последние несколько минут. Если дело упиралось в деньги, все будет в порядке, с этим он сможет справиться. Во всяком случае, все обретало хоть какой-то смысл. Теперь, когда стали проясняться истинные мотивы поведения юнца, в конце тоннеля для Редлоу забрезжил свет и он увидел способ, как выкарабкаться из своей беды живым.

– Верно, сынок, – сказал детектив. – Деньги есть. Бери их. Бери их и мотай отсюда. Иди на кухню, там увидишь мусорное ведро с полиэтиленовым вкладышем. Подними вкладыш, на дне увидишь пакет из оберточной бумаги, в нем деньги.

Правой щеки детектива коснулось что-то холодное и твердое, и он в ужасе отпрянул.

– Плоскогубцы, – сказал юнец, и Редлоу почувствовал, как их стальные челюсти захватили его кожу и стиснули ее.

– Ты что, рехнулся?

Юнец резко крутанул плоскогубцами. Редлоу взвыл от боли.

– Не надо, не надо, убери их, сука, ну не надо же, пожалуйста, не надо!

Юнец ослабил зажим. Затем и вовсе убрал плоскогубцы и сказал:

– Простите меня, сэр, хотел бы, чтобы вам было ясно, что, если в ведре не окажется никаких денег, это очень расстроит меня. И я пойму, что если вы солгали о деньгах сейчас, то, видимо, и до этого говорили неправду.

– Они там, – быстро сказал Редлоу.

– Ложь еще никогда никому не помогала. Хорошие люди всегда говорят правду. Ведь именно этому вас учили в школе, не так ли, сэр?

– Иди, смотри, они там, – с отчаянием, еще не совсем оправившись от новой боли, проговорил Редлоу.

Юнец тенью скользнул из гостиной в столовую. Вот его мягкие шаги уже зашуршали по выложенному плиткой полу кухни. Раздался грохот, треск и шуршание выбрасываемого из ведра мусора.

До последней нитки взмокший от пота, Редлоу стал буквально источать из себя влагу, когда услышал быстрые шаги возвращающегося в кромешной тьме дома юнца. Вот он снова появился в гостиной, и его темный силуэт мелькнул в бледно-сером четырехугольнике окна.

– Как ты можешь видеть в темноте? – спросил детектив, чувствуя, что находится на грани истерики и что вот-вот она вырвется наружу и он будет не в силах справиться с ней. Он и впрямьначинает стареть. – У тебя что, очки ночного видения или какой-нибудь особый армейский прибор? Где это ты им разжился?

Оставив его вопрос без внимания, юнец сказал:

– Много мне не надо, только на еду и на смену одежды. А деньги достаются не всегда, только когда делаю очередное приобретение для своей коллекции и беру то, что у него в тот момент оказывается в кошельке. Иногда всего лишь несколько долларов. А эта сумма мне сейчас куда как кстати. Даже очень кстати. С ее помощью я смогу продержаться до того дня, пока не отправлюсь туда, где мой истинный дом. Вы знаете, где мой истинный дом, мистер Редлоу?

Детектив не ответил. Юнец исчез из виду, перестав маячить на фоне окон. Детектив, прищурившись, всматривался в темноту, пытаясь угадать в ней намек на какое-нибудь движение.

– Так знаете, где мой истинный дом, мистер Редлоу? – повторил юнец.

Редлоу услышал скрежет отодвигаемой мебели. Скорее всего, это был журнальный столик, стоявший впритык к дивану.

– Мой истинный дом – Ад, – сказал юнец. – Я пробыл там совсем недолго. И хочу вернуться обратно. А как вы жили, мистер Редлоу? Как вы думаете, когда я вернусь к себе в Ад, я встречу там вас?

– Что ты ищешь? – спросил Редлоу.

– Розетку, – ответил юнец и отодвинул еще что-то из мебели. – А-а, вот она где!

– Розетку? – недоуменно переспросил Редлоу. – Зачем?

Тишину разорвал жужжащий звук: зззззррррр…

– Что это? – задыхаясь от страха, спросил Редлоу.

– Проверяю, как работает, сэр.

– Что работает?

– У вас там на кухне полно кастрюль и разных кухонных приспособлений, сэр. Думаю, вы здорово готовите, да? – Юнец выпрямился и снова темным силуэтом замаячил на фоне пепельно-серых оконных рам. – Собственной стряпней вы занялись до второго развода или интерес к ней у вас возник только недавно?

– Что это ты там проверял? – снова спросил Редлоу.

Юнец подошел вплотную к стулу.

– В доме есть еще деньги, – теряя самообладание, сказал Редлоу. Пот теперь катил с него ручьями. Он был весь мокрый, словно на него вылили несколько ведер воды. – В спальне. – Юнец не отходил от стула, таинственный, едва различимый в темноте, больше похожий на тень, чем на человека. Он казался темнее окружавшего их мрака, черная дыра с голосом человека, черная, зияющая, нечеловеческая пустота. – В ч-ч-чулане. П-п-пол там д-д-дощатый. – Мочевой пузырь детектива, казалось, вот-вот лопнет. Как воздушный шар, он раздулся в одно мгновение. Еще миг, и его прорвет. – Убери с пола ботинки и всякую дребедень, все, что там валяется. Подними крайние д-д-доски. – Сейчас он описается. – Там лежит коробка. В ней тридцать тысяч долларов. Возьми их. Пожалуйста. Возьми и уходи.

– Спасибо, сэр, но мне действительно не нужно так много. Того, что у меня есть сейчас, мне хватит надолго.

– Господи, помоги мне, – взмолился Редлоу и тут же с отчаянием понял, что впервые за все эти долгие-долгие годы обратился к Богу, о котором и думать-то уже позабыл.

– Давайте все же выясним, на кого вы работаете, сэр.

– Я же тебе сказал…

– Но я обманул вас, когда сказал, что верю вам.

Зззззррррр…

– Что это? – в страхе вскрикнул Редлоу.

– Проверяю, как работает.

– Проверяешь, как что работает, черт тебя дери?!

– Ну что ж, работает отлично.

– Что, что это, что работает отлично?

– Электронож для разделки мяса, – ответил юнец.

6

Хатч и Линдзи не спеша возвращались домой после обеда и потому ехали не по скоростному шоссе, а по дороге, бежавшей на юг из Ньюпорт-Бич вдоль побережья, слушая по приемнику на коротких волнах музыкальную передачу радиостанции "К-Земля" и дуэтом подпевая старинным блюз-шедеврам "Новый Орлеан", "Шепчутся колокола", "Калифорнии снится". Линдзи уже и не помнила, когда они в последний раз пели вместе под аккомпанемент транслировавшихся но радио музыкальных мелодий, хотя прежде делали это довольно часто. Когда Джимми было три года, он знал наизусть все слова "Мелочной женщины". В четыре он уже пел "Пятьдесят способов обмануть любовника", ни разу не сбиваясь с такта и не пропуская ни одного слова. Впервые за пять лет она вспомнила о Джимми и при этом не перестала петь.

Жили они в Лагуна-Нигуэль, южнее Лагуна-Бич, на восточном склоне одного из прибрежных холмов, без вида на океан, зато наслаждаясь всеми преимуществами такого близкого соседства: морские ветры умеряли летнюю жару и смягчали пронзительный зимний холод. Район, где они обитали, как и все остальное, что возводилось в южном округе, был настолько тщательно продуман, что временами казалось, будто его проектировщики пришли к землеустройству, имея в запасе солидное военное образование. Но грациозные изгибы мостовых, железные уличные фонари с искусственной, под медь, прозеленью, продуманно-случайный разброс по территории пальм, джакаранд и смоковниц, поддерживаемые в образцовом порядке зеленые насаждения с ухоженными клумбами, радующими глаз радужными красками цветов, – все это успокаивало душу и совершенно не раздражало строгой своей упорядоченностью.

Как художник, Линдзи верила, что человеческие руки способны в такой же степени творить великую красоту, что и природа, и что для создания настоящего произведения искусства требуется жесткая внутренняя собранность, ибо искусство в хаосе жизни призвано обнаружить организующий этот хаос, скрытый от взоров космос, порядок. И потому она с уважением относилась к стремлению проектировщиков, тративших на это немало времени, привести в соответствие с единым замыслом общий стиль жилого массива, вплоть до рисунка на стальных решетках у водосточных канавок.

В их двухэтажном особнячке, куда они переехали жить сразу же после смерти Джимми, выдержанном в итало-средиземноморском стиле, как, впрочем, и весь жилой массив, было четыре спальные комнаты плюс еще одна небольшая, уютная комнатушка. Наружные стены дома были отштукатурены и окрашены в кремовый цвет, крыша выложена мексиканской черепицей. Как часовые на посту, по обеим сторонам главной дорожки, ведущей к дому, стояли две огромные смоковницы. Подсвеченные разноцветными огоньками на фоне ярко-красных кустов азалии цвели на клумбе петунии. Когда они подъезжали к гаражу, по радио звучали заключительные аккорды блюза "Ты призвал меня".

Ожидая своей очереди в ванную, Хатч развел огонь в камине, а Линдзи, пока он принимал ванну, приготовила два виски со льдом. Они уселись на диван перед огнем и вытянули ноги на большой пуф одного цвета с диваном. Дорогая мебель в доме была ультрасовременной, с мягкими, округленными линиями контуров, светлых естественных тонов. Она изящно гармонировала с множеством старинных вещей и развешанными по стенам картинами Линдзи и одновременно служила им ненавязчивым, естественным фоном.

Мягкий удобный диван располагал к дружеской беседе и, как неожиданно выяснила для себя Линдзи, к желанию сидеть на нем, тесно прижавшись друг к другу. К ее удивлению, это желание быстро переросло в объятия и нежные поцелуи, за которыми тотчас последовали более требовательные и откровенные ласки. Господи, мы словно влюбленная парочка.И вдруг ее охватила такая томительная страсть, какую она бог весть когда испытывала в последний раз.

Медленно, как в кино, где одно изображение, изменяясь, накладывается на другое, исчезала с их тел одежда, пока они не остались совершенно нагими, не заметив, как это произошло. И затем, так же непостижимо, они, освещаемые мерцающими бликами огня, слились в едином, всепоглощающем ритмичном движении. Дивная естественность его постепенного течения, от мечтательно-мерного поначалу ж кипуче-настойчивому в конце, разительно отличалась от тех вымученных актов половой близости – больше походивших на обязательное исполнение супружеского долга, чем на акт любви, которыми они занимались в течение последних пяти лет, и Линдзи все это казалось сновидением, словно в сознании ее прокручивалась лента одного из эротических фильмов Голливуда. Но когда она касалась руками его твердых рук, широких плеч и мускулистой спины, когда ее тело вздымалось навстречу каждому его движению, когда наконец она достигла наивысшей точки блаженства, когда почувствовала, как содрогнулось его тело и из твердого, как сталь, превратилось в текучее, как расплавленный металл, и мягкое и податливое, как шелк, она вдруг всем своим естеством ощутила, что это не сон. Сумеречным сном, от которого она только сейчас, широко открыв глаза, по-настоящему пробудилась, были все эти долгие пять лет, и вот только что она наконец полностью стряхнула его с себя. Сном было то жалкое подобие жизни, которую она влачила все эти годы, тяжким, кошмарным сном, так нежданно-негаданно счастливо окончившимся.

Оставив разбросанную по всей гостиной одежду лежать на полу, они поднялись наверх и снова предались любви, на этот раз на необъятной, как океан, китайской кровати, но уже не с тем неистовством и самозабвением, как прежде, а с текучей медлительностью, с обилием нежных слов, ласкающих ухо своей напевностью и смыслом. Неспешный ритм позволял ощутить прелестную мягкость кожи, великолепную пластичность мышц, податливость губ и радостное, близкое биение их сердец. Когда волна наслаждения поднялась до высшей точки и отхлынула, прозвучавшие в наступившей тишине слова "Я люблю тебя" были, казалось, совершенно излишними, но все равно приятно ласкали слух и были с благодарностью приняты.

Тот апрельский день, с первых лучей солнца и до того мгновения, когда сон сомкнул их веки, был самым лучшим днем их жизни. И по иронии судьбы последовавшая вслед за ним ночь оказалась для Хатча самой тяжкой, жуткой и странной.

К одиннадцати часам Вассаго покончил с Редлоу и надлежащим образом распорядился его телом. В "Голубые небеса" он вернулся на "понтиаке" детектива, принял горячий душ, как планировал ранее, сменил одежду и вышел с намерением никогда больше сюда не возвращаться. Если Редлоу смог вычислить этот мотель, он уже переставал быть полностью безопасным.

Проехав несколько кварталов на "камаро", Вассаго бросил машину на какой-то улице в захудалом индустриальном районе среди обветшалых зданий, где она может простоять в течение нескольких недель, прежде чем ее либо угонят, либо полиция свезет ее на участок невостребованных машин. Он проездил на "камаро" ровно месяц, изъяв его у одной из женщин после очередного пополнения своей коллекции. За это время он несколько раз менял номерные знаки, снимая замену со стоявших на улицах машин в предрассветные, самые глухие часы ночи.

Добравшись до мотеля пешком, Вассаго пересел в "понтиак" Редлоу и отъехал на нем от "Голубых небес". Автомобиль выглядел не столь привлекательно, как серебристый "камаро", но Вассаго решил, что несколько недель он сможет им пользоваться без особых помех.

Подъехав к ночному клубу неопанков в Хантингтон-Бич под названием "Дуй напролом", он припарковал свою машину в самом темном месте стоянки. Пошарив в багажнике, нашел ящик с инструментами, с помощью отвертки и плоскогубцев снял номерные знаки и сменил их на номерные знаки стоявшего рядом изрядно помятого серого "форда". Затем перегнал свою машину на другой конец стоянки, где и остановился.

Вязкий туман, наплывавший с моря, таил в себе что-то мертвящее. Пальмы и телеграфные столбы постепенно исчезали, словно растворялись в его кислотной гуще, обступавшей их со всех сторон, а уличные фонари постепенно превращались в блуждающие во мраке призрачные огоньки.

В клубе все было так, как он любил. Шумно, грязно и темно, не продохнуть от дыма, отовсюду несет перегаром и потом. Оркестранты что есть мочи колотят по своим инструментам, вкладывая в каждый удар всю ярость, на которую способны, отчего мелодия превращается в надтреснуто-визгливый душераздирающий вопль, бешено вколачивающий свои ритмы в обалдевшие мозги. Каждый исполняемый номер доводился усилителями до такой мощности, что в замусоленных окнах дребезжали стекла, а глаза Вассаго наливались кровью.

Шумная орава юнцов и девиц была под стать музыке, многие из них под кайфом, некоторые в стельку пьяные, большинство настроены агрессивно. В одежде преобладал черный цвет, поэтому Вассаго здесь никак не выделялся. И он оказался не единственным в темных очках. Головы некоторых из них, и мужчин и женщин, были обриты наголо, у других волосы торчали короткими хохолками, но ни у кого из них уже не было тех роскошных, ярко раскрашенных шипов и петушиных гребешков, которым отдавали предпочтение ранние панки. На забитой до отказа людьми танцевальной площадке не столько танцевали, сколько толкали, хамили и лапали друг друга, и по всему было заметно, что никто из них не умел толком танцевать, да и не желал этому учиться.

У изрезанной, заплеванной и засаленной стойки Вассаго молча ткнул в "Корону", один из шести сортов пива, выстроенных в шеренгу на полке в баре. Заплатил бармену за бутылку и даже не подумал перекинуться с ним словечком. Тут же стал прямо из горла потягивать пиво, внимательно разглядывая публику.

Только некоторые из посетителей, стоявшие у бара, сидевшие за столиками или подпиравшие плечами стены, разговаривали друг с другом. Большинство были угрюмы и молчаливы, но не потому, что ревущая музыка не поощряла к беседе, а потому, что они были представителями новой волны отчужденного человека, чурающегося не только общества в целом, но и себе подобных. Они были убеждены, что в жизни нет никаких целей, кроме удовлетворения своих личных потребностей, что не существует ничего, что стоило бы обсуждать, что они – последнее из живущих в разваливающемся мире поколений и что у них нет будущего.

Он бывал и в других барах неопанков, но только два из них во всей округе вплоть до Лос-Анджелеса – района, который типы из Торговой палаты до сих пор предпочитают называть Территорией Юга, – были высочайшего класса. Многие из других баров в основном были рассчитаны на публику, мнящую себя панками, так же, как, например, дантисты или бухгалтеры, напялив на себя сшитые по заказу у сапожника сапоги для верховой езды, клетчатую рубашку, линялые джинсы и неохватной ширины шляпы, вразвалочку топают в сельский бар и мнят себя ковбоями. В этом баре никто из себя ничего ее корчит и, случайно столкнувшись с вами в толпе, мерит вас наглым, вызывающим взглядом, стремясь угадать, чего вы ищете, – ссоры или секса, – и быстро оценивает, годитесь ли вы для того или другого. Если бы им дано было выбирать между дракой и сексом, многие из них наверняка выбрали бы первое.

Некоторые, однако, предпочли бы избрать нечто, стоящее над сексом и насилием, сами не понимая, чего хотят. Вассаго несомненно сумел бы показать им именно то, что они ищут.

Но беда состояла в том, что поначалу он не заприметил никого, кто мог бы достойно пополнить его коллекцию. Он был не какой-нибудь там неотесанный убийца, штабелями укладывающий трупы убитых им людей. Количество его не интересовало, его более прельщало качество. Как истинного ценителя смерти. Чтобы заслужить честь быть снова принятым в Аду, он должен преподнести Сатане дар особой изысканности – художественную коллекцию смерти, которая будет выдающейся не только по характеру общего композиционного замысла, но и в частностях, в манере расположения каждого отдельного экспоната.

Три месяца тому назад в баре "Дуй напролом" он уже сделал одно из приобретений для своей коллекции – девушку, которая утверждала, что ее имя Неон. В машине, когда он попытался оглушить ее одним ударом, этого оказалось недостаточно, и она с таким остервенением стала сопротивляться, что счастью его не было предела. Даже позже, на нижнем этаже луна-парка, когда она пришла в себя, несмотря на то что была связана по рукам и ногам, она все равно пыталась сопротивляться. Извиваясь всем телом, девушка старалась лягнуть его ногами и кусалась до тех пор, пока ему не пришлось несколько раз с силой ударить ее о цементный пол головой.

Едва он успел разделаться с пивом, как блуждающий взгляд его остановился на девушке, живо напоминавшей ему Неон. Внешне они совершенно не походили друг на друга, но по духу своему были роднее родных сестер: жесткие, до чертиков озлобленные, практичные не по летам, свирепые, как тигрицы. Неон была небольшого роста брюнеткой со смуглой кожей. Эта была блондинкой лет двадцати-двадцати трех, довольно высокая, худощавая и длинноногая. Хороши были ее глаза, необычайно голубые, словно пламя очищенного от примесей газа, но до чрезвычайности холодные. На ней был изрядно потрепанный, черного цвета хлопчатобумажный жакетик, накинутый поверх обтягивающего бюст черного свитера, короткая черная юбка и сапожки.

В эпоху, когда манера поведения значила гораздо больше, чем ум, она знала, каким образом преподнести себя, чтобы добиться максимального эффекта. Держалась она неестественно прямо, откинув назад плечи и надменно задрав вверх подбородок. Высокомерие ее было почти физически ощутимым и защищало, как рыцарские доспехи, усыпанные острыми шипами. И хотя во взглядах всех смотревших на нее мужчин легко можно было прочесть, что они хотели бы затащить ее в свою постель, никто из них не осмеливался подойти к ней, так как казалось, что она способна одним только взглядом или словом лишить любого из них его мужского достоинства.

Вассаго она привлекала к себе своей бьющей через край и разящей наповал сексуальностью. Мужчины всегда будут тянуться к ней (краем глаза он видел, как стоявшие по обе стороны от него возле стойки мужчины не отрываясь смотрят на нее), и кто-нибудь из них когда-нибудь ее устрашится ее шипов. В ней клокотало такое дикое буйство жизни, что по сравнению с ней Неон была малявкой. Когда ее оборонительные рубежи будут сломлены, она окажется на удивление любвеобильной и плодовитой, всякий раз наполняемой новой жизнью, – племенная, хоть и одичавшая, кобыла, но совершенно от того не утратившая способность производить на свет новую жизнь.

С его точки зрения, у нее имелось два больших недостатка. Первым было ее твердое убеждение, что она во всем превосходила всех, с кем сталкивала ее судьба, следовательно, абсолютно неприкасаема для них и находится в полной безопасности, убеждение, когда-то в незапамятные времена позволявшее принцам крови бесстрашно врезаться в густую толпу народа, будучи полностью уверенными, что толпа обязательно расступится перед ними или в ужасе падет на колени. Вторым ее недостатком была чрезмерная злость, накопившаяся в ней в таком количестве, что, казалось, гладкая белая кожа ее, подобно мощному электрическому заряду, искрила ею от одного только прикосновения.

Он стал придумывать, как лучше композиционно расположить ее в смерти, чтобы достойным образом оттенить эти недостатки. Вскоре на него нахлынуло вдохновение.

Она была в компании шестерых мужчин и четырех женщин, но держалась от них особняком. Пока Вассаго размышлял, каким образом вступить с ней в разговор, она сама, чему он не очень удивился, ибо полагал, что встреча их была предопределена свыше, подошла к нему. Из всех присутствующих в этом баре людей он и она были самыми опасными и действительно никого не боялись.

В тот момент, когда оркестр сделал небольшую паузу и уровень шума упал до почти безопасного, блондинка подошла к стойке. Она протиснулась к ней между Вассаго и другим мужчиной, заказала и заплатила за пиво. Взяв из рук бармена бутылку, она повернулась боком к Вассаго и искоса глянула на него поверх бутылочного горлышка, из которого тонкой струйкой вился охлажденный парок. Спросила:

– Слепой, что ли?

– Нет, кое-что вижу, мисс.

Брови ее скептически поползли вверх.

– Мисс?

Он неопределенно пожал плечами.

– А темные очки чего напялил? – спросила она.

– Я был в Аду.

– Не поняла.

– В Аду холодно и темно.

– Да? Все равно непонятно, зачем очка нацепил.

– Тот, кто там хоть раз побывал, может видеть в кромешной тьме.

– Чую, парень, ты мне мозги пудришь, но все равно интересно. Ври дальше.

– И поэтому свет раздражает меня.

– Это уже что-то новенькое.

Он промолчал.

Она сделала глоток из бутылки, не спуская с него глаз. Ему нравилось смотреть, как сокращалось ее горло, когда она пила.