Текст книги "Интерлюдия Томаса"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 9

Прежде чем я оставляю бесстрашную девочку и нечеловеческую мумию Орка в подземном коридоре между «Уголком», где живут порабощенные демоном Гармони, и Уиверном, где проводятся финансируемые государством чудовищные исследования (еще одна необычность, которых в моих мемуарах предостаточно), Джоли сообщает мне важную подробность, которую я должен знать, прежде чем пытаться обородатить льва в его логове. [10]10
  Прямой перевод английской идиомы «to beard the lion in his den» – напасть на опасного врага в его жилище, смело бросить вызов опасному противнику.


[Закрыть]

И если уж говорить о своеобразном языке, почему мы говорим «обородатить льва» вместо противостоять льву? Я буквально вижу себя дерзко вползающим в пещеру, чтобы театральным клеем прилепить фальшивую бороду спящему коту устрашающих размеров. Поскольку ни одного льва не заставишь сыграть Авраама Линкольна в спектакле, существует единственная причина приклеивать бороду льву: чтобы выставить его на посмешище и посмеяться над ним в свое удовольствие, что непременно и сделали бы другие львы. Я уверен, Оззи Бун знает, откуда взялось это выражение, а в наших великолепных университетах полным-полно интеллектуалов, которые посвятили свои академические карьеры написанию диссертаций о таком вот обородачивании львов… не говоря уже о толстых томах, наполненных умными словами, разъясняющими такие выражения, как «повесить колокольчик на кота» и «отшлепать обезьяну» [11]11
  Прямой перевод английских идиом «belling the cat» и «spanking the monkey» – отважиться, взять на себя риск, инициативу в опасном деле и, соответственно, мастурбировать.


[Закрыть]… но время от времени меня бесит мысль о том, что я почти наверняка не проживу достаточно долго, чтобы на досуге самолично исследовать подобные особенности языка, а ведь точно знаю, что занятие это мне понравится.

Важная подробность, которую сообщает мне Джоли перед моим уходом, следующая: хотя Хискотт скрытный и замкнутый, в большом доме на холме он живет не один. За годы, в течение которых он считывал память, а иногда и брал под временный контроль людей, вселяющихся в гостиницу для автомобилистов, в трех случаях он установил над ними полный контроль и увел в этот дом, после чего их уже больше никто не видел. Все трое были одинокими, без родственников, которые могли бы начать их розыски. Сняв с автомобилей этой троицы номерные знаки, Донни загнал сами автомобили в дубовую рощу, находящуюся между коттеджами гостиницы и домами семьи, где с них сняли какие-то части, потом использованные в мастерской для ремонта других автомобилей, а все остальное оставили гнить и ржаветь под открытым небом. Еду и все необходимое, требующееся Хискотту, приносили ему члены семьи, но более трех лет никто не прибирался в комнатах и подсобных помещениях, с тех самых пор, как первый из этих трех несчастных, превращенных в зомби, переступил порог большого дома.

– Получается, что уборкой занимаются они, – говорит Джоли. – Но мы практически уверены, что их не просто используют, как нас. Он использует их и для чего-то другого. По этой причине он не позволяет нам их увидеть.

– Может, он использует их как преторианскую гвардию, его личных защитников, на случай, если кто-то из членов семьи сорвется с поводка и попытается убить его.

– Как телохранителей. – Не вызывает сомнений, что она давно уже пришла к этому выводу и после долгих раздумий сочла его логичным объяснением. – Но почему он тогда не тревожится, что один из них может сорваться с поводка?

Образование мое идет непрерывно, и очень многому я учусь, отправляясь в то место, куда должен пойти, и делая там то, что должен сделать. На ее последний вопрос я могу ответить только одним:

– Наверное, я это выясню.

Джоли удивляет, обняв и прижавшись ухом к моей груди, словно, прислушиваясь к биению сердца, рассчитывает определить его силу, решимость и правдивость. Она более чем на фут ниже меня и очень худенькая для такой сильной девочки.

Я тоже обнимаю Джоли, внезапно уверенный в том, что подведу ее. Впрочем, еще с детства я практически всегда думаю, что подведу человека, хотя на самом деле подвел не так уж и многих.

– Я ждала тебя пять лет, – говорит она. – Знала, что наступит день, когда ты придешь. Всегда знала.

Возможно, для нее я рыцарь в сверкающей броне, который не может не одержать победу. Я точно знаю, что я не такой могучий и замечательный, как рыцари фольклора и герои народных сказок. Моя единственная броня – вера, что жизнь имеет значение, и уверенность в том, что после последнего на моей жизни заката и восхода последней луны, после того, как встанет заря, отмечающая момент моего рождения из мертвых, мне будет дарована милость Божья. Если мысли о том, что я рыцарь, питают надежды девочки, я могу считать свою миссию успешной, пусть ничего больше сделать мне не удастся.

Когда мы отступаем друг от друга на шаг, у нее больше нет слез, которые надо вытирать, потому что она не из тех, кто плачет о себе. Ее глаза цвета листьев лотоса, но она не поедатель лотоса. [12]12
  Прямой перевод английского выражения «lotus-eater» – человек, не помнящий прошлого.


[Закрыть]Она выжила, ничего не забывая. Я вижу в ней прилежного бухгалтера, который заносит в мысленный гроссбух все преступления кукловода. И когда придет время предъявить счет, она точно скажет, сколько ему придется заплатить. Хотя Джоли юная и маленькая, она сделает все, что в ее силах, чтобы вырвать свою семью из-под полного и ужасного контроля, установленного кукловодом.

– Я постараюсь с ним разобраться, – обещаю я, – но, возможно, моих сил не хватит.

– В любом случае, – говорит она, – ты не убежишь, чтобы спасти себя. Я уверена, что не убежишь. Я не знаю, кто ты, за исключением того, что ты – не Гарри Поттер. Что-то в тебе есть, я не знаю, что именно есть, и это что-то

– хорошее.

Только еще больший дурак, чем я, мог бы найти слова для ответа, потому что любой ответ унизит ее, или меня, или нас обоих. Такое доверие, так искренне выраженное, свидетельствует о невинности человеческого сердца, которая остается даже в этом изломанном мире и идет от тех дней, когда мир этот только что возник и еще не знал зла.

– Джоли, мне нужен фонарик, чтобы найти обратный путь. Но я не хочу оставлять тебя без него. Вдруг свет погаснет и больше уже не зажжется.

– У меня их два, – Джоли достает из кармана джинсовой куртки второй такой же маленький фонарик и протягивает мне.

– Большая труба, по которой мы пришли сюда от самого «Уголка»… к ней подходят трубы поменьше?

– Да. Пять. Когда ты будешь возвращаться… три по левую руку, две – по правую. По ним идти в полный рост ты не сможешь. Придется нагибаться. Иногда даже ползти.

– Скажи мне, куда они выводят.

– Никуда. На конце каждая заглушена. Я не знаю, почему и когда. Но вода после ливней давно уже не стекает по этим трубам, может, с тех пор самых пор, когда в Форт-Уиверне связали аварийный выход с этой дренажной системой… если за стальной дверью, которую я не смогла открыть, аварийный выход.

– Значит, я смогу выйти только на берег.

– Да. Но я не думаю, что они будут тебя там ждать. Видишь ли… есть кое-что еще. Но, если я скажу, мне не хочется, чтобы тебе на сердце лег еще один камень. У тебя и без того тревог хватает.

– Все равно скажи. Я обожаю тревожиться. Мастер в этом деле.

Она колеблется. Из кармана джинсов достает тонкий бумажник, раскрывает и показывает мне фотографию симпатичного мальчика лет восьми.

– Это Макси?

– Да. Хискотт сказал, что Макси должен умереть, потому что он слишком красивый. Он действительно был очень милым мальчишкой. Вот мы и пришли к выводу, что причина – зависть, Хискотт превратился во что-то суперуродливое. Но я не думаю, что он убил Макси из-за этого.

И пусть характер у нее крепкий, Джоли замолкает от горя. Дрожь губ выдает ее состояние, но она крепко их сжимает. Складывает бумажник с фотографией убитого мальчика, убирает в карман.

– В последнее время он достает нас всех, заставляя моих близких говорить мне, что я красивая, красивее, чем Макси. Он пытается запугать меня и измучить остальных мыслью, что он использует их, чтобы покончить со мной, как заставил их покончить с Макси. Но это ложь.

– Ложь в чем?

– Я не красавица.

– Но, Джоли… ты красавица.

Она качает головой:

– Я этого не вижу. Я в это не верю. Я знаю, это ложь. Я не могу быть красавицей. После того, что сделала.

– О чем ты?

Ногой она подвигает сложенный спальник к Орку. Опускается на колени, всматривается в сморщенное лицо существа.

Когда начинает говорить, держит голос и все эмоции под контролем. За исключением разве что меланхолии.

– Это было ужасно. Я кричу на них, умоляю, чтобы они прекратили. Один за другим они подходят к Макси… мои близкие, его близкие. Они тоже пытались останавливать друг друга. Они пытались. Но Хискотт перемещается так быстро из одного в другого, никогда не знаешь, в кого следующего он прыгнет. Эти яростные пинки, удары. Кровь Макси… на всех. Я не могу их остановить, Макси почти мертв, и я должна убежать. Я больше не могу этого видеть.

Безо всякого отвращения, даже с нежностью, Джоли поднимает руку, которая на короткое время оживала, руку мумифицированного трупа, стучавшую по полу.

Рассматривая сморщенные длинные пальцы, продолжает:

– Я уже бегу, а в следующее мгновение стою над Макси, и я не знаю, откуда в моей руке взялся нож. Большой нож. Он еще жив. Уже мало что соображает, но все-таки в сознании. Ему только восемь. Мне девять. Он узнает меня. Его глаза на мгновение очищаются от тумана. Я наношу удар ножом, потом второй, третий. И он умирает.

Повисает молчание, и я не могу заставить себя нарушить его. Потом все-таки говорю:

– Это была не ты, Джоли.

– Отчасти я.

– Нет, не ты, – настаиваю я.

– Отчасти.

– Он полностью тебя контролировал.

И жутким голосом, переполненным печалью, словами, слишком для нее взрослыми, она говорит:

– Но я это видела. Я этим жила. Я чувствовала, как нож режет плоть и перерубает кости. Я видела, как Макси смотрел на меня, когда жизнь уходила из его глаз.

Я чувствую, что она не позволит обнять ее вновь. Если я упаду перед ней на колени и попытаюсь утешить, она оттолкнет меня, и наша связь надорвется. Это ее горе, и она держится за него, чтит память убитого кузена, и эта ее вина, пусть она не виновата в случившемся, возможно, является для нее доказательством того, что она по-прежнему человек, несмотря на содеянное. Я многое знаю о горе и чувстве вины, и хотя ее горе и чувство вины схожи с моими, они не мои, и нет у меня права говорить ей, что она должна чувствовать.

Опустив руку монстра на пол, она вновь начинает изучать его лицо, особенно большие глазницы, на дне которых лежит что-то иссушенное, когда-то бывшее глазами, а теперь напоминающее плесень на дне давно высохшего колодца. Опять свет мерцает, но на этот раз не гаснет, зато в глазницах от мерцания возникают тени, создавая впечатление, что глаза поворачиваются слева направо и обратно, совершенно черные глаза, такие же, как бывает у смерти, когда та возникает на пороге с извещением о выселении из этого мира.

– Я не красавица. Это не причина, по которой он готовится меня убить. В последние месяцы он несколько раз искал меня, но не мог найти, потому что я приходила сюда, а потом, когда он вторгался в мой разум и прочитывал мои воспоминания, всякий раз я оказывалась в обычном месте, где он не мог меня не найти. Какое-то время он думал, что это его недосмотр, но теперь подозревает, что я научилась прятать от него информацию, которую не хочу ему показывать.

Умение спрятать от кукловода хотя бы малую часть своих воспоминаний – это шаг в нужном направлении, но Джоли, похоже, не возлагает надежд на свое достижение.

– Он прав? Ты можешь что-то от него прятать?

– Говорят, иностранный язык надо учить ребенком, потому что тогда обучение идет гораздо быстрее, чем у взрослых. Я думаю, то же самое с умением прятать воспоминания от Хискотта. Многое мне спрятать не удается, но с каждым месяцем я прячу все больше, включая и это место, куда я ухожу, чтобы укрыться от него. Я не верю, что это по силам кому-то из взрослых, но, думаю, Макси мог научится тому же, что сейчас умею я. Возможно, Хискотт заподозрил Макси. Возможно, испугался, что Макси научится не пускать его в свой разум, поэтому и убил его.

– Ты думаешь, что научишься не пускать его, не позволишь контролировать твой разум?

– Нет. На это ушли бы годы, а он не позволит мне так долго жить. Но я сделала кое-что еще.

Она легонько постукивает указательным пальцем по остриям нижних зубов Орка, продвигаясь слева направо по акульей ухмылке трупа.

Если рука Орка могла резко дергаться, выбивая пальцами дробь по полу, его челюсти, вроде бы раскрытые скукожившимися сухожилиями и усохшими мышцами, вполне могут захлопнуться, и зубы вопьются в нежные подушечки пальцев.

Я уже собираюсь предупредить ее, но она наверняка думала об этом и проигнорирует мои слова. Что-то подсказывает мне, что ни само существование Орка, ни его происхождение нисколько не интересуют Джоли, и остроты зубов она тоже не замечает. Нахмурив лоб, облизывая губы, она водит пальчиком по торчащим из пасти Орка кинжалам, размышляя над вопросом, который ее волнует.

А потом озвучивает его:

– Монстр знает, что он монстр?

Вопрос кажется простым, и кто-то может посчитать его нелепым, потому что, как знают современные мыслители, психология и теория социальной несправедливости могут объяснить мотивы всех, кто совершал злые деяния, доказывая, что фактически они сами жертвы, а потому никаких монстров не существует – ни минотавров, ни оборотней, ни орков, ни гитлеров, ни маоцзэдунов. Но я понимаю, почему она задает этот вопрос и почему он так важен для нее.

Джоли заслуживает полного и детализированного ответа, хотя в сложившихся обстоятельствах такой ответ только добавит ей сомнений. У нас нет времени на подобную неопределенность, потому что она рождает нерешительность, а нерешительность – одна из матерей неудачи.

– Да, – заверяю я ее. – Монстр знает, что он монстр.

– Всегда и везде?

– Да. Монстр не только знает, что он монстр, но ему еще и нравится быть монстром.

Она встречается со мной взглядом:

– Откуда ты знаешь?

Я указываю на монстра:

– Это не первый мой монстр. Я сталкивался с самыми разными. По большей части, в человеческом облике. И монстры в человеческом обличье просто обожают творить зло.

Вновь глядя на острые зубы Орка, девочка, похоже, обдумывает мои слова. К моему облегчению, она больше не рискует остаться без пальцев и теперь прикасается к большому выпуклому лбу. Несколько отшелушившихся кусочков кожи отлетают на пол.

– В любом случае, – она вытирает руку о джинсы, – я сделала кое-что еще, помимо того, что скрыла от него место, где он не может меня найти. Я представила, что эта потаенная пещера спрятана в кустах, высоко на холмах, но все-таки на территории «Уголка» и далеко-далеко от дренажной трубы, выходящей на пляж. И вчера, когда он захватил мой разум, я позволила ему увидеть эту пещеру в моей памяти как настоящую, но не в том месте, где она на самом деле. Поэтому, пусть он и готов меня убить, он, возможно, потратит какое-то время, направив членов семьи на поиск пещеры.

– Откуда у тебя такая уверенность, что он готов… для этого?

– Слишком многое ускользает из-под его контроля. Тебе известно о нем, поэтому он должен убить тебя. Потом он убьет женщину, которая приехала с тобой, потому что не может контролировать ее. Меня он собирался убить через день или два, но теперь появился ты, и со мной он расправится лишь после того, как прикончит вас двоих.

Аннамария в сравнении со мной обладает куда более глубокими знаниями о сверхъестественном. Она говорит, что в «Уголке» ей ничего не грозит. Может, так. Может, и нет. Я сожалею, что одновременно не могу быть в двух местах.

– Я доберусь до него первым.

– Думаю, ты сможешь. Но если не доберешься… нас троих похоронят на лугу рядом с Макси, без гробов и надгробий.

Она поднимается, упирает руки в бока. В футболке с черепом и джинсовой куртке с заклепками она выглядит и воинственной, и уязвимой.

– Если Хискотт разделается с тобой, что мне понадобится, так это немного времени, пока он будет искать несуществующую пещеру, немного времени, чтобы подготовиться к смерти. Я не хочу молить и кричать. Я не хочу плакать, если будет такая возможность. Когда он станет убивать меня руками моих близких, я хочу говорить им, как сильно я их люблю, что не виню их и буду за них молиться.

Глава 10

Это далось мне нелегко – оставить Джоли с мумифицированными останками Орка в желтом, но все равно жутком коридоре, который легко можно представить себе тропой в ад или, того хуже, одним из аэропортовских коридоров, неизбежно приводящих в гнездо службы безопасности, где ее сотрудники всегда готовы раздеть догола бабушку, обследовать задний проход монахини, просветить нас всех сканером, мощности которого вполне хватает для инициирования рака костей или начала формирования третьего глаза в самом неудобном месте. Даже моя собака– призрак и та убежала.

С другой стороны, Джоли уже много раз оставалась в этом коридоре одна. И здесь она в большей безопасности, чем в любом месте «Уголка». А кроме того, хотя она девочка и ребенок, мужества у нее ничуть не меньше, чем у меня.

С маленьким фонариком в одной руке и пистолетом в другой я иду тем же путем, каким она привела меня сюда: между раздвинутыми створками дверей. Через два просторных воздушных шлюза или через две камеры обеззараживания. Отверстия в стальных стенах целятся в меня, как винтовки.

Когда добираюсь до бетонной трубы, по которой ранее мы шли в кромешной тьме, я останавливаюсь, чтобы осветить стены тонким лучом. Труба напоминает мне подземный лабиринт, о котором я писал во втором томе этих мемуаров. Там меня едва не убили. Я не могу позволить себе бояться одного места только потому, что оно напоминает мне о другом, где я чуть не погиб, будь это полицейский участок, или церковь, или монастырь, или казино, или кафе-мороженое. Я никогда не находился на грани смерти ни в прачечной-автомате, ни в «Макдоналдсе», ни в суши-баре, но мне еще нет двадцати двух, и при удаче я проживу достаточно долго, чтобы почти умереть и в этих, и во многих других местах.

Я вновь продвигаюсь по наклонной трубе, вспоминая первоначальную версию «Захватчиков с Марса», вышедшую на экраны в 1953 году, в которой злые марсиане тайком построили подземную крепость под тихим американским городком, а киноактеры изображали инопланетных монстров в костюмах с торчащими наружу молниями на спине и крались по тоннелям, чтобы сотворить очередную гадость. Несмотря на молнии, фильм получился неплохой, вошел в золотой фонд научно-фантастических фильмов, но пугающего в нем совсем ничего нет, особенно в сравнении с утренними воскресными выпусками программы «Встреча с прессой». [13]13
  «Встреча с прессой/Meet the Press» – популярная телепрограмма, которая выходит на канале Эн-би-си с 1947 г.


[Закрыть]

Не успев далеко уйти, я подхожу к первой трубе справа, которая в полной мере соответствует описанию Джоли: примерно пять футов в диаметре, передвигаться по ней можно, только пригнувшись. Поскольку ранее девочка обследовала эту часть дренажной системы и знает, что на другом конце труба заглушена, у меня нет намерения заходить в нее.

Когда я прохожу мимо входа в боковую трубу, меня останавливает шум. Его источник далеко, и эхо, проносясь по узкой трубе, напоминает грозное гудение, будто по бетону движется что-то тяжелое и металлическое. Луч моего фонарика пробивает темноту лишь на считаные ярды, но едва я задаюсь вопросом, а может, ко мне катится металлический шар, пущенный злобным инопланетянином с молнией на спине, шум смолкает.

Тут же начинает дуть ветерок, принося воздух, который пахнет старым бетоном. Это не затхлый воздух темных тоннелей. Он свежий и чистый, ласкает лицо и даже немного ерошит волосы, приятный, прохладный утренний воздух, каким он и должен быть в январский день в центральной части побережья Калифорнии.

Если в дальнем конце этой трубы ранее стояла заглушка, то теперь ситуация изменилась. Кто ее открыл и почему

– вопросы крайне важные, потому что случайностью это не назовешь: время рассчитано очень уж точно.

Больше из трубы не доносится ни единого звука, никто по ней ко мне не приближается.

Хотя, скорее всего, никто не видел, как мы с Джоли в безлунной темноте бежали по пляжу к жерлу дренажной трубы, хотя девочка направила Хискотта – а таким образом, всех – по ложному следу к несуществующей пещере, мне не очень хочется возвращаться на пляж. Любой другой выход из дренажной системы сулит больше плюсов, чем тот, что укрыт кустами и лианами.

Интуиция – надежная достаточно часто, но не всегда – подсказывает ясновидящему повару блюд быстро приготовления, что альтернативный выход безопасен, и тот, кто распечатал боковую трубу, скорее мне друг или предпочитает, чтобы умер Хискотт, а не я, а возможно, хочет, чтобы умерли мы оба, но не я один.

Я решаю действовать без промедления, отталкиваясь от этого ненадежного предположения. В конце концов, при самом худшем раскладе меня всего лишь убьют.

Пригнувшись, сдавленный спереди и сзади темнотой, сжимая в руках пистолет и фонарик, чуть ли не обдирая костяшки пальцев о бетонный пол, я чувствую себя троллем, но, разумеется, я не ем детей, пожалуй, Голлумом, а не троллем, Голлумом, ведущим хоббита Фродо в логово гигантской паучихи Шелоб, да только я скорее Фродо, чем Голлум, потому что ведут меня, а не веду я, а это значит, что меня оплетут шелковыми нитями, прочными, как проволока, и отложат в сторону, чтобы та, что меня поймала, смогла съесть живым в удобное ей время.

Но, к моему изумлению, никакой Шелоб нет, и пройдя чуть ли не весь путь до Мордора, когда икры ноют от долгого хождения в позе гориллы, я прибываю к концу трубы. Железная лестница ведет наверх, к открытому люку, через который виден розовый свет раннего утра.

Из люка я вылезаю на бетонную площадку площадью четыре на четыре фута. Позади меня, на востоке, длинный склон поднимается к рельсам ограждения и Прибрежной автостраде. Передо мной местная дорога, ведущая к «Уголку гармонии», который находится ярдах в двухстах слева от меня. Ночь отступает к западному горизонту, розовая заря захватывает все большую часть небосвода, и я уже вижу и автозаправочную станцию, и ресторан, около которого припарковано несколько автомобилей – завтрак начался, – но не укрытые тенью деревьев коттеджи.

Если кто-то из Гармони случайно заметит меня, я слишком далеко, так что ему меня не узнать.

Гул электромотора привлекает мое внимание к люку. Треугольные сегменты выдвигаются из стены, сближаются и формируют водонепроницаемую заглушку. Мне очень хочется верить, что где-то у меня есть друг, но меня тревожит ощущение, что мной просто манипулируют, и о помощи речь не идет.

Каждый член семьи Гармони – узник, но при этом и оружие, которое может быть использовано против меня Хискоттом. Я один. Их много. В утреннюю смену, наверное, треть на работе, обслуживают семейный бизнес, но остальных можно использовать, чтобы ловить меня и оберегать Хискотта, причем выбора у них нет, особенно в такой кризисной ситуации. Если они попытаются взбрыкнуть, он использует их для убийства кого-то из близких.

Я не хочу причинять вреда никому из них, но при сложившихся обстоятельствах мне не проскользнуть незамеченным мимо столь многих, не добраться до дома, где проживает Норрис Хискотт. Следовательно, нужно изменить обстоятельства. К северу от меня пересечение съезда с автострады и местной дороги, ведущей к «Уголку гармонии». Направляясь к нему, я убираю фонарик в карман, а пистолет засовываю под ремень на животе, между футболкой и свитером.

Не дойдя сотни ярдов до перекрестка, я останавливаюсь, опускаюсь на одно колено и жду на обочине.

Не проходит и минуты, как на съезде с автострады появляется «Форд-Эксплорер».

Я подбираю маленький камушек и делаю вид, что внимательно его изучаю, будто что-то в нем зачаровало меня. Может, это золотой самородок, а может, природа выбила на нем изумительный по точности портрет Иисуса.

«Эксплорер» притормаживает у знака «Стоп», выкатывается на перекресток без полной остановки, поворачивает налево, ускоряясь, проезжает мимо меня.

Еще через пару минут, когда на съезде возникает громадный восемнадцатиколесник, я бросаю камушек и выпрямляюсь в полный рост.

То, что я собираюсь сделать, плохо. Не так ужасно, как похищение миллиарда долларов из инвестиционной фирмы, которой вы же и управляете. Не так плохо, как всю жизнь, занимая выборную должность, обеспечивать свое благосостояние взятками. Но гораздо хуже, чем сорвать наклейку «НЕ СРЫВАТЬ – КАРАЕТСЯ ПО ЗАКОНУ» с подушек вашего нового дивана. Это плохо. Плохо. Я не оправдываю своих действий. Если мой ангел-хранитель наблюдает, он, конечно, в ужасе. Если молодые люди когда-нибудь прочтут мои мемуары, я надеюсь, что мое преступление не побудит их повторить его. То же самое относится и к читателям постарше. Нам не нужны правонарушители-пенсионеры, точно так же, как не нужны молодые хулиганы. Я могу объяснить, почему должен сделать то, что наметил, но прекрасно понимаю, что объяснение – это не оправдание. Плохое деяние остается плохим, даже если оно необходимо. Что плохо – то плохо. Я сожалею. Ладно, поехали дальше.