Текст книги "Странный Томас"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Никакой твоей вины нет. Я – идиот.

– Я загнала тебя в угол вопросом о том, почему ты боишься оружия, а когда надавила слишком сильно, ты дал мне сдачи.

Она говорила чистую правду, но от этой правды чувство вины за содеянное ничуть не уменьшилось.

Через шесть месяцев после смерти отца и матери, когда Сторми было семь с половиной лет и она носила фамилию Брозуэн, ее удочерила бездетная, хорошо обеспеченная пара с Беверли-Хиллз. Они жили в большом поместье. Будущее рисовалось в самом радужном свете.

Но как-то ночью, на второй неделе жизни в новой семье, приемный отец зашел в ее комнату и разбудил ее. Вывалил перед ней свое хозяйство и принялся лапать ее, пугая и унижая.

Она все еще переживала смерть родителей, всего боялась, чувствовала себя одинокой и покинутой, многого не понимала, стыдилась того, что происходит, в общем, три месяца терпела приставания этого извращенца. Но наконец рассказала обо всем социальному работнику, женщине, которая периодически навещала ее по поручению агентства, обеспечивающего права приемных детей.

После этого, нетронутая, она прожила в приюте при церкви Святого Бартоломео до завершения учебы в средней школы.

Мы с ней начали встречаться в первом классе средней школы и больше четырех лет были лучшими друзьями.

И несмотря на то, как много мы значили друг для друга, несмотря на то, что собирались достигнуть еще большего в грядущие годы, я смог обидеть ее («Почему ты боишься секса?»), когда она слишком уж прижала меня моим страхом перед оружием.

Циник как-то сказал, что самая характерная черта человечества – наша способность вести себя с другими не по-человечески.

По отношению к человечеству я – оптимист. Полагаю, Бог – тоже, иначе Он давно бы стер нас с лица этой планеты и начал все заново.

И, однако, я не могу выбросить из головы утверждение этого циника. Вот и сам могу вести себя не по-человечески, пример тому – мой резкий ответ человеку, который дороже мне всех на свете.

Какое-то время мы плыли по асфальтовым рекам, не находя Человека-гриба, но возвращаясь друг к другу.

– Я люблю тебя, Одди, – наконец сказала она.

– Я люблю тебя больше жизни, – ответил я осипшим от волнения голосом.

– У нас все будет хорошо.

– У нас уже все хорошо.

– Мы странные, нервные, но у нас все хорошо, – согласилась она.

– Если кто-то изобретет термометр, который меряет странность, он растает у меня во рту. Но ты… у тебя – нет.

– Значит, ты отрицаешь мою странность, но соглашаешься с тем, что я – нервная.

– Мне понятна твоя проблема. Некоторые виды странности кажутся крутизной, но нервность – никогда.

– Именно так.

– Так что, как джентльмен, я не могу отрицать твою странность.

– Извинения принимаются.

Мы еще какое-то время покружили по улицам, используя автомобиль точно так же, как человек, ищущий воду, использует «волшебную лозу»,[41]41
  «Волшебная лоза» – ивовый прут, с помощью которого ведут поиск подпочвенных вод или минералов.


[Закрыть] пока я не свернул на стоянку «Дорожек Зеленой Луны». От торгового центра, где находилось кафе-мороженое, в котором работала Сторми, этот боулинг-центр менее чем в полумиле.

Она знает о повторяющемся тревожном сне, который я вижу раз или два в месяц в течение последних трех лет. Его неотъемлемая часть – убитые работники боулинг-центра: лужи крови от пуль в животе, сломанные конечности, изуродованные лица, не пулями, а чем-то большим и тяжелым.

– Он здесь? – спросила Сторми.

– Не знаю.

– Так этой ночью он станет явью… твой сон?

– Я так не думаю. Не знаю. Возможно.

Рыбные тако плавали в кислотных потоках в моем животе, вызывая изжогу в горле.

Ладони стали влажными. Я вытер их о джинсы. Очень хотелось поехать к Сторми и взять ее пистолет.

Глава 22

Автомобили заполнили стоянку боулинг-центра на две трети. Я поездил по ней в поисках «Эксплорера» Робертсона, но не смог его найти.

Наконец припарковался и выключил двигатель.

Сторми уже открыла дверцу со стороны пассажирского сиденья, но я ее остановил:

– Подожди.

– Не заставляй меня называть тебя Малдером, – предупредила она.

Глядя на бело-зеленые буквы, складывающиеся в название боулинг-центра, «ДОРОЖКИ ЗЕЛЕНОЙ ЛУНЫ», я надеялся понять, произойдет ли бойня, которую я видел во сне, прямо сейчас или в недалеком будущем. Но неоновые буквы ничего не сказали моему шестому чувству.

Архитектор боулинг-центра отдавал себе отчет в том, каких денег стоит кондиционирование большого здания в пустыне Мохаве. На боковых поверхностях этого квадратного здания с низкими потолками внутри использовался минимум стекла, которое проводило тепло куда лучше бетонной стены. Светло-бежевая штукатурка днем отражала солнечный свет, а с приходом ночи быстро остывала.

В прошлом это здание не казалось зловещим, в нем чувствовались разве что практичность дизайна, прямые линии и простота фасада, свойственные большинству современных зданий, возводимых в пустыне. Теперь же оно напоминало мне бункер, в котором складировались боеприпасы, и я чувствовал, что очень скоро в его стенах может прогреметь мощный взрыв. Склад боеприпасов, крематорий, могила…

– Здесь сотрудники носят черные слаксы и синие рубашки с белыми воротничками, – сказал я Сторми.

– И что?

– В моем сне все жертвы были в желтовато-коричневых слаксах и зеленых рубашках-поло.

Она все еще оставалась на сиденье «Мустанга», но одна нога уже касалась асфальта автостоянки.

– Тогда нам нужно не это место. И сюда ты приехал по другой причине. Раз уж внутри нам ничего не грозит, давай зайдем и посмотрим, что привело тебя в это заведение.

– Во втором боулинг-центре (я имел в виду «Боулинг – всегда праздник», расположенный по другую сторону центрального района, других боулинг-центров в Пико Мундо и его ближайших окрестностях не было) обслуживающий персонал носит серые слаксы и черные рубашки с именами, вышитыми на нагрудном кармане.

– Тогда твой сон связан с неким третьим боулинг-центром, расположенным вне Пико Мундо.

– Раньше такого никогда не было.

Всю свою жизнь я прожил в относительном покое в Пико Мундо и его ближайших окрестностях. Даже не бывал на границах округа Маравилья, административным центром которого и является наш город.

Если мне будет суждено дожить до восьмидесяти лет, что маловероятно, и такая перспектива меня совсем не радует, однажды я, возможно, решусь покинуть Пико Мундо, поезжу по пустыне, может, даже загляну в один из маленьких городков округа. А может, и нет.

Мне не нужны ни смена обстановки, ни экзотические впечатления. Мне хочется знакомого, стабильного, уютного и домашнего, и от этого напрямую зависит мое душевное здоровье.

В городе вроде Лос-Анджелеса, где люди буквально живут друг у друга на голове, насилие имеет место быть ежедневно, ежечасно. Число его жертв за один год там наверняка больше, чем за всю историю Пико Мундо.

Агрессивность водителей Лос-Анджелеса убивает людей с той же постоянностью, с какой пекарня выпекает булочки. А еще землетрясения, пожары в многоквартирных домах, террористические акты…

Я могу только представить себе, сколько мертвых бродит по улицам этого мегаполиса или любого другого. В таком месте, где множество усопших будет обращаться ко мне за справедливостью, утешением или даже ради молчаливого общения, я, без сомнения, постараюсь найти спасение в аутизме или самоубийстве.

Но пока, еще не став ни самоубийцей, ни аутистом, мне предстояло разобраться с ситуацией в боулинг-центре «Дорожки Зеленой Луны».

– Ладно, – пожалуй, в моем голосе слышалась даже бравада, – пойдем туда и поглядим, что к чему.

С наступлением ночи асфальт начал отдавать солнечное тепло, накопленное за день, а вместе с теплом от него поднимался слабый запах дегтя.

Луна, низкая и огромная, словно собравшаяся свалиться на нас, только-только поднялась над восточным горизонтом. Грязно-желтая, с чуть заметными пустыми глазницами кратеров.

Бабушка Шугарс, кстати, очень серьезно относилась к желтизне луны, верила, что такая луна – верный признак того, что в этот вечер играть в покер не надо: карты придут плохие. Вот и я сдался безотчетному желанию скрыться от ее изрытой оспинами физиономии. Взяв Сторми за руку, увлек ее к парадным дверям боулинг-центра.

Боулинг – один из древнейших видов спорта.

В том или ином виде в него начали играть как минимум за 5200 лет до рождения Христа.

Только в Соединенных Штатах более 130000 дорожек ждут игроков в боулинг-центрах, число которых перевалило за 7000. За год американцы оставляют в боулинг-центрах почти пять миллиардов долларов.

С надеждой прояснить, чем вызван этот повторяющийся сон, и понять его значение я изучил историю боулинга. И теперь мне известны тысячи фактов, связанных с ним, в основном не таких уж интересных.

Я также брал напрокат обувь и сыграл восемь или десять игр. К спорту у меня призвания нет.

Наблюдая за моей игрой, Сторми как-то сказала, что я, даже начав регулярно играть в боулинг, едва ли добьюсь хоть каких-то успехов.

Более шестидесяти миллионов человек только в Соединенных Штатах играют в боулинг хотя бы раз в год. Девять миллионов – заядлые игроки, которые состоят в различных лигах и регулярно участвуют в турнирах.

Когда Сторми и я вошли в боулинг-центр «Дорожки Зеленой Луны», некая часть этих миллионов катала шары по полированным дорожкам, стараясь завалить максимум кеглей. Все они смеялись, приветствовали успехи друг друга, ели начо,[42]42
  Начо – закусочное блюдо мексиканской кухни, небольшая лепешка, запеченная с сыром и перечным соусом. Едят ее обычно со сметаной или соусом гуакомоле (авокадо с чесноком).


[Закрыть] ели чипсы, пили пиво, хорошо проводили время. И с трудом верилось, что именно в этом месте смерть вдруг решила собрать очередной урожай душ.

Верилось с трудом, но такое развитие событий уже не представлялось мне невозможным.

Должно быть, я побледнел, потому что Сторми спросила:

– Ты в порядке?

– Да, конечно, все хорошо.

Звук катящихся шаров и грохот падающих кеглей никогда не ассоциировались у меня с опасностью. Но теперь от этих нерегулярных ударов вибрировали натянувшиеся, как струны, нервы.

– Что теперь? – спросила Сторми.

– Хороший вопрос. Только ответа у меня нет.

– Ты хочешь походить вокруг, посмотреть, что к чему, понять, нет ли где плохой ауры?

Я кивнул.

– Да. Посмотрим, что к чему. И где тут плохая аура.

Долго ходить не пришлось. Очень скоро я увидел нечто такое, от чего пересохло во рту.

– Господи, – выдохнул я.

Юноша, стоявший за стойкой выдачи обуви, пришел на работу не в обычных черных слаксах и синей рубашке из хлопчатобумажной ткани с белым воротничком. В этот день он надел желтовато-коричневые слаксы и зеленую рубашку-поло. Такие же были и на трупах в моем боулинговом сне.

Сторми оглядела длинный, заполненный народом зал, указала еще на двух сотрудников боулинг-центра.

– Они все получили новую униформу.

Как и любой кошмар, этот был ярким, но без мелких подробностей, более сюрреалистичным, чем реальным, не определяющим место, время, обстоятельства. Лица убитых перекосила агония, изменил ужас, тени, странный свет, и, просыпаясь, я уже не мог их описать.

За исключением одной молодой женщины. Ее убили выстрелами в грудь и шею, так что лицо осталось нетронутым насилием. У нее были пышные светлые волосы, зеленые глаза и маленькая родинка над верхней губой, около левого уголка рта.

И когда мы со Сторми двинулись дальше, я увидел блондинку из сна. Она стояла за стойкой бара, наливала пиво из крана.

Глава 23

Сторми и я сели за столик в кабинке у бара, но ничего не заказали. Я уже был пьян от страха.

Хотел увести Сторми из боулинг-центра. Она же уходить не хотела.

– Мы должны что-то сделать, – настаивала она.

Единственное, что я мог сделать, так это позвонить чифу Уайатту Портеру и сказать, после короткого объяснения, что Боб Робертсон, решивший отметить вступление в ряды маньяков-убийц, в качестве места для дебютного бала выберет скорее всего боулинг-центр «Дорожки Зеленой Луны».

Для человека, который отработал целый день, а потом наелся жареного мяса, обильно запивая его пивом, чиф отреагировал на удивление быстро, демонстрируя ясность ума.

– До которого часа они работают?

Прижимая телефон к правому уху, левое я зажимал пальцем, отсекая шум боулинг-центра.

– Думаю, до полуночи, сэр.

– Значит, еще чуть больше двух часов. Я немедленно вышлю патрульного. Пусть побудет там, покараулит Робертсона. Но, сынок, ты же сказал, что все это может начаться пятнадцатого августа… завтра, не сегодня.

– Эта дата стояла на страничке календаря, которая лежала в его досье. Я не знаю, что сие означает. Я буду уверен, что сегодня ничего такого не произойдет, лишь когда сегодня закончится, а он еще не начнет стрелять.

– А эти существа, которых ты называешь бодэчами, там есть?

– Нет, сэр. Но они могут появиться вместе с ним.

– Он еще не вернулся в Кампс Энд, – сообщил чиф, – значит, он где-то в городе. Как чурро?

– Восхитительные, – ответил я.

– После жареного мяса мне предстоял трудный выбор между медовиком и пирогом с персиками. Я тщательно все продумал и решил съесть по кусочку и первого, и второго.

– О жизни в раю я точно знаю лишь одно: там на десерт подают пирог с персиками миссис Портер.

– Я бы мог жениться на ней только из-за пирога с персиками, но, к счастью, она еще умна и прекрасна.

Мы попрощались, я прикрепил мобильник к ремню, сказал Сторми, что нам пора ехать. Она покачала головой.

– Подожди. Если блондинки-барменши здесь не будет, не начнется и стрельба, – она говорила тихо, наклонившись ко мне, так что за грохотом шаров, сшибающих кегли, ее, кроме меня, никто слышать не мог. – Надо заставить ее уйти.

– Нет. Увиденное во сне далеко не всегда сбывается во всех деталях. Она, возможно, доберется до дома живой и невредимой, но стрельба все равно начнется.

– Но, по крайней мере, ее мы спасем, и на одну жертву будет меньше.

– Ее – да, но может умереть тот, кого бы не застрелили, если б она осталась на своем месте. Скажем, бармен, который ее заменит. Или я. Или ты.

– Возможно.

– Да, возможно, и как я могу спасать одного, зная, что тем самым приговариваю к смерти другого?

Три или четыре шара в быстрой последовательности врезались в кегли. Звуки очень уж напоминали автоматную очередь, и меня передернуло, пусть я и знал, что это не стрельба.

– Я не вправе решать, – продолжил я, – кто должен умереть на ее месте.

Вещие сны и сложный нравственный выбор, который они влекут за собой, выпадают на мою долю редко. И я этому рад.

– Кроме того, как барменша отреагирует, если я подойду к стойке и скажу, что ее застрелят, если она не уедет отсюда?

– Она подумает, что ты – эксцентричный, а может, и опасный человек, но, возможно, последует твоему совету.

– Не последует. Останется здесь. Не захочет ставить под удар свою работу. Не захочет показаться трусихой, дать слабину. В наши дни женщины не любят показывать свою слабость, наоборот, предпочитают демонстрировать силу. Потом она, возможно, попросит кого-нибудь проводить ее до автомобиля, но не более того.

Сторми смотрела на блондинку за стойкой бара, тогда как я обозревал зал в поисках бодэчей, которые могли появиться здесь раньше палача. Но видел только людей.

– Она такая красивая, энергия в ней бьет ключом, – говорила Сторми про барменшу. – Такая интересная, и какой заразительный у нее смех!

– Она кажется тебе более живой, поскольку ты знаешь, что судьбой ей уготовлена ранняя смерть.

– Неправильно это, уйти и оставить ее здесь, не предупредив, не дав ей шанса спастись.

– Лучший для нее шанс, лучший для всех потенциальных жертв – остановить Робертсона до того, как он что-нибудь сделает.

– Но как ты сможешь его остановить?

– Лучше бы он не приходил утром в «Гриль». Тогда я бы и не увидел его свиты из бодэчей.

– Но у тебя же нет уверенности в том, что ты его остановишь.

– В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным.

Он нашла мой взгляд, обдумала мои слова, потом напомнила:

– Кроме нас.

– Кроме нас, – согласился я, отодвинул стул от стола. – Пошли.

Сторми вновь посмотрела на блондинку.

– Это так трудно, уйти.

– Я знаю.

– Так несправедливо.

– Любая насильственная смерть несправедлива.

Сторми поднялась.

– Ты не дашь ей умереть, не так ли, Одди?

– Я сделаю все, что смогу.

Мы вышли из боулинг-центра, надеясь уехать до того, как появится полицейский, присланный чифом, и начнет интересоваться моим присутствием в этом месте и в этот час.

Никто из копов Пико Мундо не понимает моих взаимоотношений с чифом Портером. Они чувствуют, что я в чем-то не такой, как все, но не осознают, кого я вижу, что знаю. Чиф надежно прикрывает меня.

По мнению некоторых, я отираюсь около Уайатта Портера, потому что мне нравятся копы. Они предполагают, что меня привлекает блеск коповой жизни, но мне не хватает ума или духа, чтобы стать одним из них.

Но большинство уверены, что я воспринимаю чифа как отца, поскольку мой настоящий отец такая никчемность. В этой версии есть толика правды.

Они убеждены, что чиф пожалел меня, когда мне исполнилось шестнадцать и я более не мог жить ни с отцом, ни с матерью, оказался выброшенным во взрослый мир. У Уайатта и Карлы своих детей нет, вот люди и думают, что чиф питает ко мне отцовские чувства, воспринимает меня как приемного сына. И мне приятно ощущать, что, по существу, так оно и есть.

Будучи копами, сотрудники полицейского участка Пико Мундо инстинктивно чувствуют, что они не знают чего-то очень важного, и этот информационный провал не позволяет им полностью понять мои отношения с чифом. Соответственно, пусть я и стараюсь казаться простаком, они воспринимают меня головоломкой, в которой недостает нескольких ключевых элементов.

Из боулинг-центра «Дорожки Зеленой Луны» Сторми и я вышли в десять вечера, через час после захода солнца. Но температура воздуха в Пико Мундо оставалась выше ста градусов.[43]43
  100 градусов по Фаренгейту соответствуют 37, 8 градуса по Цельсию.


[Закрыть] И только после полуночи столбик термометра мог опуститься в диапазон двузначных чисел.

Если Боб Робертсон собирался устроить ад на земле, погоду он выбрал подходящую.

Шагая к «Мустангу» Терри, по-прежнему думая о помеченной смертью блондинке-барменше, Сторми сказала:

– Иногда я просто не понимаю, как ты можешь жить со всем тем, что видишь.

– По-разному, – ответил я.

– По-разному? Это как?

– Некоторые дни выдаются лучше других.

Она бы, конечно, потребовала объяснений, но на стоянку свернула патрульная машина, осветила нас фарами до того, как мы успели укрыться в кабине «Мустанга». Уверенный, что меня узнали, я остановился, держа Сторми за руку, дожидаясь, пока подъедет патрульная машина.

Сидевший за рулем Саймон Варнер служил в полиции Пико Мундо три или четыре месяца, чуть дольше Берна Эклса, который подозрительно оглядывал меня у дома чифа, но не столь долго, чтобы притупился его интерес как ко мне, так и к моим взаимоотношениям с чифом.

Лицо у патрульного Варнера было таким же приторно-сладким, как и у любого ведущего детской телевизионной программы, а глазами с тяжелыми нависающими веками он напоминал ушедшего от нас актера Роберта Митчэма. Наклонившись к открытому окошку, положив мускулистую руку на дверь, он выглядел как спящий медвежонок в каком-то диснеевском мультфильме.

– Одд, как приятно тебя видеть. Добрый вечер, мисс Ллевеллин. И кого мне тут высматривать?

Я не сомневался, что чиф не упоминал моего имени, когда направлял патрульного Варнера к боулинг-центру. Когда я участвую в расследовании, он принимает все меры к тому, чтобы я оставался за кадром, никогда не признает, что информация получена с помощью сверхъестественных средств. Он не только охраняет мои секреты, но и не дает адвокату защиты добиться освобождения убийцы на том основании, что все обвинение построено на утверждениях какого-то сосунка, объявившего себя экстрасенсом.

С другой стороны, поскольку именно благодаря моему неожиданному появлению в доме чифа он и Берн Эклс провели короткую проверку Робертсона, Эклс знал, что я приложил к этому руку. Если знал Эклс, могли знать и другие: среди копов информация расходится быстро.

Однако я предпочел косить под дурачка.

– А кого вы должны высматривать, сэр? Что-то я вас не понимаю.

– Я вижу тебя, я знаю, что чиф направил меня сюда не без твоего участия.

– Мы смотрели, как играют наши друзья, – заметил я. – Сам-то я в боулинге не силен.

– Просто слаб, – поддакнула Сторми.

С соседнего сиденья Варнер взял увеличенную компьютерную распечатку фотографии Боба Робертсона с водительского удостоверения.

– Ты знаешь этого парня, так?

– Видел его сегодня дважды, – ответил я, – но не знаю.

– Ты говорил чифу, что он может появиться здесь?

– Я – нет. Откуда мне знать, где он может появиться?

– Чиф говорит, если я увижу его идущим ко мне, а руки не будут на виду, нет нужды сомневаться в том, что из кармана он достанет не пластинку мятной жевательной резинки.

– Наверное, чиф знает, что говорит.

«Линкольн Навигатор» вполз на стоянку с улицы и остановился в затылок патрульной машине Варнера. Тот высунул руку из окна и махнул, давая понять водителю внедорожника, что тому нужно его объехать.

Я видел, что в «Навигаторе» сидят двое мужчин. Но не Робертсон.

– Откуда ты знаешь этого парня? – спросил Варнер.

– Перед полуднем он приходил в «Гриль» на ленч.

Веки поднялись с глаз спящего медвежонка.

– И это все? Ты приготовил ему ленч? Я думал… между вами что-то произошло.

– Что-то. По мелочи. – Я ужал события прошедшего дня, выбросив все, чего знать Варнеру не следовало. – Он вел себя как-то странно в «Гриле». Чиф там был, видел, что он какой-то странный. А потом, во второй половине дня, когда смена у меня закончилась и я занимался своими делами, никого не трогал, этот Робертсон вновь столкнулся со мной и повел себя агрессивно.

Тяжелые веки Варнера опустились, превратив глаза в щелочки. Интуиция подсказывала ему, что я утаиваю важную информацию. Соображал он быстро, пусть и выглядел соней.

– Как это, агрессивно?

Сторми избавила меня от необходимости лгать.

– Этот подонок подкатился ко мне, а Одд предложил ему отвалить.

Человек-гриб не выглядел мачо, уверенным в том, что все женщины от него без ума.

Зато Сторми была красавицей, и Варнер без труда поверил, что даже у такого козла, как Робертсон, могло выработаться достаточно гормонов, чтобы он рискнул попытать с ней удачи.

– Чиф думает, что этот парень разгромил церковь Святого Барта, – сменил Варнер тему. – Полагаю, вам об этом известно.

Сторми попыталась увести разговор в сторону.

– Патрульный Варнер, меня замучило любопытство. Если вас не затруднит… скажите, что означает ваша татуировка?

Короткий рукав рубашки едва не лопался на могучем бицепсе. А на руке, над часами, синели три большие буквы: POD.

– Мисс Ллевеллин, так уж вышло, что подростком я спутался с плохой компанией. Входил в молодежную банду. Но вовремя успел вернуться на путь истинный. И за это благодарю Господа нашего. Татуировка – свидетельство принадлежности к банде.

– И что означают эти буквы? – не унималась Сторми.

Он смутился.

– Это грязное ругательство, мисс. Мне бы не хотелось вдаваться в подробности.

– Вы могли бы ее убрать. В последние годы пластические хирурги многому научились.

– Я об этом думал, – кивнул Варнер. – Но решил оставить ее как напоминание о том, в какую пропасть я когда-то катился и как легко сделать неверный шаг.

– До чего ж интересно! – воскликнула Сторми. – Вы – замечательный человек, мистер Варнер. – Она наклонилась к окошку, чтобы получше рассмотреть образец добродетели. – Множество людей переписывают свое прошлое, вместо того чтобы помнить о нем. Я так рада, что нашу безопасность охраняют такие, как вы.

Словесный сироп лился так плавно, что едва ли кто заподозрил бы Сторми в неискренности.

И пока патрульный Варнер купался в лести так же радостно, как ребенок – в теплой ванне, она повернулась ко мне:

– Одд, мне пора домой. Завтра рано вставать.

Я пожелал патрульному Варнеру удачи, и он не попытался вновь донимать меня вопросами. Похоже, забыл о своих подозрениях.

– Вот уж не думал, что ты такая талантливая обманщица, – сказал я, когда мы сели в машину.

– Обман – это слишком сильно. Я немного поманипулировала им.

– После того как мы поженимся, я буду настороже, – предупредил я, заводя двигатель.

– Это ты про что?

– На случай, что ты попытаешься немного поманипулировать мной.

– Святое небо, странный ты мой. Я манипулирую тобой каждый день. И вью из тебя веревки.

Я не знал, серьезно она говорит или нет.

– Правда?

– Разумеется, осторожно. Осторожно и с любовью. И тебе всегда это нравится.

– Неужели?

– У тебя есть масса маленьких трюков, побуждающих меня это делать.

Я включил передачу, но не убрал правую ногу с педали тормоза.

– Ты говоришь, что я побуждаю тебя манипулировать мной?

– Иногда мне кажется, что ты просто жаждешь этого.

– Не понимаю, серьезно ли ты это говоришь.

– Я знаю. Ты восхитителен.

– Восхитительны щенки. Я – не щенок.

– Ты и щенки. Абсолютно восхитительны.

– Так ты серьезно.

– Неужели?

Я всмотрелся в нее:

– Нет. Не серьезно.

– Ты уверен?

Я вздохнул:

– Я могу видеть мертвых, но не умею читать твои мысли.

К тому моменту, как я тронул машину с места, патрульный Варнер уже припарковался около центрального входа в боулинг-центр «Дорожки Зеленой Луны».

Вместо того чтобы вести наблюдение из укромного места в надежде перехватить Робертсона до того, как тот совершит насилие, Варнер устроился у всех на виду. И я сомневался, что чиф Портер одобрил бы такой выбор позиции.

Когда мы проезжали мимо патрульного Варнера, он помахал нам рукой. Вроде бы жевал пончик.

Бабушка Шугарс крайне отрицательно относилась к негативному мышлению, потому что верила: опасаясь пострадать от одной или другой беды, мы фактически навлекаем на себя то, чего боимся, и повышаем вероятность свершения пугающего нас события. Тем не менее я не мог не подумать, с какой легкостью Боб Робертсон мог подкрасться к патрульной машине сзади и прострелить Саймону Варнеру голову, пока тот дожевывал очередной пончик.