Текст книги "Ловушка для волшебников"

Автор книги: Диана Уинн Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Говарда озарило.

– Да, но… вот Арчер – тот на Фифи вообще не смотрел. И как подействовало, вы заметили?

Плоды разъяснительной беседы не оправдали ожиданий Говарда. Остаток дня Громила старался не смотреть на Фифи. Когда она подходила ближе, Громила поворачивался к ней спиной.

– Что я ему сделала? – шепотом недоумевала Фифи.

Катастрофа же не стала мстить Говарду, а начала доказывать, что она вовсе не такая эгоистка, как Торкиль. Весь день она пугала всех своей добротой и услужливостью, даже Громилу.

Перед обедом мама обеспокоенно пощупала Катастрофе лоб и сказала:

– Ты не заболела, детка? Что-то ты в эти выходные тише мышки.

Говард попытался объяснить маме, что Катастрофа притихла, потому что обожает всевозможные передряги. Будничная жизнь угнетала Катастрофу и наводила на нее тоску, ей не хватало треволнений. Но мама не поверила и упорно подозревала, что Катастрофа заболевает.

Папа заявил:

– С меня хватит. Остается только поехать кататься на машине. Но вас, – он повернулся к Громиле, – я с собой брать не намерен. И бензин на вас тратить не хочу, и ножищи ваши в салон не влезут.

Все набились в машину, а Громила остался стоять на садовой дорожке – точь-в-точь большой пес, которому велено ждать возвращения хозяев. И конечно же, машина заглохла.

– Опять происки Арчера? – озадаченно спросил папа.

– Главный по транспорту – Хатауэй, – вспомнил Говард.

– Что ж, тогда прогуляемся пешком, – решил папа. Он вылез из машины и подозвал Громилу: – Мы идем пешком, так что отдайте-ка пальто.

Громила помотал головой.

– Мерзну я! – сиротливо протянул он.

Тогда папа позаимствовал у Говарда куртку-парку, а тому пришлось довольствоваться тремя свитерами. Пестрая компания зашагала по улице. Блюзовый грузовик неуклюже развернулся и пополз за ними, шайка Хинда тоже не отставала, а для развлечения мальчишки пинками гоняли жестянку.

– Я чувствую себя лорд-мэром во главе парадной процессии, – сообщил папа. – В кои-то веки я получаю то внимание, какого заслуживаю. Расскажите, кто такой Хатауэй, – потребовал он у Громилы.

Громила поразмыслил:

– Мало что знаю. Окучивает транспорт. Отшельник. Живет в прошлом.

– А-а-а, вот почему автобуса никогда не дождешься… – предположила Катастрофа.

– И вся улица у нас в колдобинах по той же причине, – добавила мама.

Гуляли они долго и дошли почти до самого Городского совета, а шайка Хинда и блюзовый грузовик неоступно тащились за ними по пятам. Папа свернул на Мукомольную, и вся процессия свернула за ним. Тогда папа подмигнул Говарду и юркнул в лабиринт узких темных улочек и переулков, оплетавших собор. Этим лабиринтом он вывел своих в пешеходный Хормейстерский переулок – тут стояли знаки, строго воспрещавшие проезд любому транспорту. Грузовик двинулся было за папой и компанией, но затормозил, а шайка Хинда застряла за грузовиком, потому что он занимал узкий переулок от стены до стены и мальчишкам было не протиснуться.

– Скорее! – воскликнул папа. – Бежим, пока Торкиль не напустил на нас церковный хор!

И они побежали по Хормейстерскому переулку, потом перешли на быстрый шаг – миновали дорогие магазины с пижонскими названиями «Шмотки красоткам» и «Детки-конфетки», обогнули собор, затем папа трусцой провел их через дворик музея и парк и наконец вывел к тихому, опустевшему зданию Политехнического колледжа. Здесь выстроились экскаваторы, пригнанные для рытья котлована под новый корпус. Лавируя между ними, вся компания выбралась в Косой проезд.

– Ох, нелегкая затея – оторваться от хвоста, тем более если он на грузовике! – устало выдохнула мама. – Ну ничего, прогулялись, проветрились, это полезно.

– Давайте машину починю, – предложил Громила.

– Было бы очень славно! – обрадовалась мама. – А я-то ломаю голову, как быть завтра.

Остаток дня Говард помогал Громиле, который копался во внутренностях машины. Шайка Хинда постепенно стеклась обратно на Парковую улицу, маячила неподалеку и насмешливо наблюдала за ними. Но похоже, даже вдесятером они не рисковали выступить против Громилы, поэтому просто топтались на почтительном расстоянии. А блюзовый грузовик так и пропал – видно, сдался.

Громила проявил себя настоящим мастером по части авторемонта. Он сказал, что снять чары с машины – плевое дело, и даже определил, кто их навел.

– Хатауэй, – заявил он. – Кабы Арчер, тогда каюк, пиши пропало. Он гений. Артист.

Машина заработала, Говард с Громилой вернулись в дом и обнаружили, что мама вынула из пианино молоточки, а Фифи с Катастрофой запаковали ударные, радио, папин магнитофон и прочие источники музыки в спальные мешки, мешки обложили диванными подушками и затолкали все это обратно в чулан. Теперь грохотал только телевизор. Снаружи, в саду, папа жарил на костре отбивные. Кажется, выстоять против Торкиля, Арчера и Хатауэя вполне получалось!

Увы, время показало, что Сайксы напрасно тешили себя иллюзиями. Они не представляли, на что способны Торкиль, Арчер и Хатауэй. Не прошло и недели, как стало ясно, насколько они ошибались.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В понедельник весь дом перебудили рабочие с отбойными молотками, которые оглушительно сверлили асфальт по всей Верхней Парковой улице. Мама застонала и поспешно обмотала голову толстым вязаным шарфом. Все поняли: сверлильщиков прислал Хатауэй. Выглянув в окно, они увидели, что посреди улицы появилась полосатая красно-белая будочка, а там и сям алеют заграждения из красных конусов и пластиковых лент и на них хлопают оранжевые флажки. Повсюду сновали рабочие в касках и наушниках и тащили за собой отбойные молотки на длинных проводах, тянущихся из круглых желтых автомобильчиков с надписью «Управление дорожных работ» на боку.

– Удобрение подножных забот! Они засевают молотками нашу улицу, чтобы потом снять урожай гигантских отбойных молотков, – перекрикивая шум и грохот, предположил папа.

Громила крепко призадумался над услышанным. Говард и Катастрофа вежливо улыбнулись папе в ответ. Они знали: писатели почему-то считают, что время от времени им положено выдавать остроумные фразы.

Вскоре грохот на улице достиг такого уровня, а ям в асфальте насверлили столько, что фургон с ансамблем народных инструментов, который сегодня для разнообразия прислал Торкиль, вынужден был дать задний ход и ретироваться. Подоспевшей шайке Хинда тоже пришлось нелегко: мальчишки перепрыгивали через ямы и спотыкались о груды щебня и обломки асфальта. При виде шайки сердце у Говарда упало, ведь им с Катастрофой сегодня надо было в школу.

– По крайней мере, хоть с запасами воды пока никаких сложностей, – заметила Фифи, шатаясь под тяжестью ведра с водой, которое она несла в заиндевелый сад. Электричество с утра так и не давали. – Интересно, когда кто-нибудь из них отключит и воду?

– Как только заявится Эрскин и тоже потребует с меня две тысячи слов, – уверенно ответил папа. Он сидел у костра, скрестив ноги (точь-в-точь озябший Будда), и помогал Громиле развести огонь. – Ну и дурачье же они – Торкиль и особенно Хатауэй. Разве я могу написать хоть строчку в подобном бедламе?

– Почему бы и нет? – взвилась Фифи. – Что за глупости! Вам незачем все это терпеть. Напишете слова для Арчера, и он за полчаса наведет порядок!

– Это вы так думаете, – возразил папа.

И продолжал упрямо держать оборону, несмотря на все тяготы, обрушившиеся на них за эту неделю.

К немалому облегчению Говарда, мамина машина все еще работала. Говард опасался, как бы маму не выгнали с работы просто потому, что ей не на чем объезжать школы, – что бы там ни решили папа или Торкиль. Мама тоже от души обрадовалась. Она бодро помахала домашним рукой, пробираясь между заграждений и рабочих с отбойными молотками.

– Отведу тебя с Катастрофой в школу, – объявил Говарду Громила. – А то Шик полезет. – Он кивнул на шайку мальчишек, карауливших на той стороне перекопанной улицы.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Говард.

Признательность переполняла его всю дорогу до школы, хотя шайка неотвязно топала по пятам и горланила всякие оскорбления насчет сопляков, которые без няньки ни шагу, а в няньках у них громилы, а также дразнилки в адрес самого Громилы, чье пальто трещало по швам (поскольку это было все то же папино черно-красное клетчатое пальтишко).

– Ничего, я привык, – безмятежно сказал Громила.

– Они правда подосланные? – спросила Катастрофа. – Это все Шик?

– А кто ж еще, – откликнулся Громила. – Вон как прилипли.

– Расскажите, а чем вообще Шик занимается? – потребовала Катастрофа.

– Злобится много, – ответил Громила, потом подумал-подумал и добавил: – Не хитрит, не то что Диллиан. Иногда вроде Торкиля. Палит в людей почем зря. Человека пристрелить – что комара прихлопнуть.

Катастрофа вприпрыжку бежала вперед, и ей было совершенно наплевать на вопли и улюлюканье шайки.

– Шик, наверно, мне понравится, если мы встретимся, – заявила она. – А Эрскин какой из себя?

Громила надолго погрузился в размышления, потом все-таки ответил:

– Не знаю. Вонючий.

– А теперь рассказывайте про Вентуруса! – воскликнула Катастрофа.

Громила снова долго собирался с мыслями.

– Вроде Арчера, – наконец ответил он. – Мозговитый и все такое.

Катастрофу эти ответы вполне устроили. Она бойко поскакала к школе, а шайка Хинда последовала за Громилой и Говардом. Обнаружив, что Громила намерен проводить Говарда до самой школы, мальчишки были явно обескуражены. Однако соваться к Громиле они не решались, только выкрикивали дразнилки, правда, и отставать от Говарда не желали. Когда прозвенел звонок с последнего урока, шайка уже поджидала Говарда напротив школы.

Поджидал его и Громила. Он выплыл из-за угла, волоча за собой Катастрофу, и очень вовремя: Говард как раз собирался проскочить мимо шайки, чего бы это ему ни стоило. Узрев Громилу, мальчишки приуныли и испарились. И надолго исчезли из жизни Говарда, хотя тогда он об этом еще не подозревал.

На подходе к дому выяснилось, что почти вся Верхняя Парковая улица разрыта вдоль и поперек. Папа сидел в темной холодной кухне, и вид у него был даже упрямее прежнего. Сегодня Торкиль пустил телевизор на полную мощность, в два раза громче вчерашнего – не иначе как желал отыграться за неудачу с ансамблем народных инструментов. С этого дня путь в гостиную был закрыт, не то оглохнешь. Из чулана тоже доносился шум и звон, несмотря на диванные подушки и спальные мешки.

Но и это было еще не все. К вечеру в доме иссякли спички, и разжечь костер теперь было нечем. Папа с Катастрофой сходили в угловой магазин за спичками, но он оказался закрыт. Соседний – тоже.

– Это все Торкиль подстроил! – догадалась Катастрофа. – Говард же говорил, что Торкиль окучивает магазины.

Но папа ей не поверил.

– Мы слишком поздно вышли, – сказал он. – Ничего, во вторник отправимся в магазин с утра пораньше. – И занял спички у соседей.

К этому времени съестные припасы тоже подошли к концу. Холодильник без электричества разморозился, капал водой, и из него пованивало.

Во вторник рабочие Хатауэя досверлились до кабелей и канализационных труб, и к домам стало толком не подобраться. Соседняя улица была вся заставлена машинами, переставленными с перекопанной. А маме пришлось вообще бросить автомобиль у Политехнического колледжа. В этот день они с папой попытались снять деньги со счетов в разных банках, и оба вернулись домой мрачнее грозовой тучи. Арчер заморозил им все счета!

– Денег нет, – провозгласил папа.

Он был рассержен, но никак не хотел поверить в происходящее. Не желая сдаваться, он вооружился своей кредитной карточкой и отбыл в ближайший торговый центр. Однако ни в один из магазинов войти не смог. Вернувшись, он с недоумением сказал:

– Ничего не понимаю! Там внутри были толпы покупателей, но я не смог открыть двери, и везде висели таблички «Закрыто».

– Торкиль, – определил Громила.

– Придется поверить вам на слово, – раздраженно ответил папа.

Теперь пришлось одалживать и еду. Каждый добывал что мог и где мог: у соседей, у знакомых и так далее. Папа позаимствовал еду в буфете колледжа, а Фифи – у однокурсников, причем у нее-то получалось очень ловко, она умудрилась даже выпросить немного бекона и коробку печенья у мисс Поттер. Говард был бы еще признательнее мисс Поттер, не сопроводи она посылку слащавой ханжеской записочкой: «С детьми порой бывает непросто. Я на них не в обиде, но меня очень расстроило их ужасное поведение у дорогой Диллиан! Однако Диллиан сущий ангел, она их простила, и я, конечно же, тоже прощаю».

– Фффу-у-у, что за тошнота! – возмущенно завопила Катастрофа, и Говард всецело с ней согласился.

– Мистер Сайкс, я пошла на это, только чтобы вы одумались, – сказала Фифи, брякнув жестяную коробку печенья на стол перед папой. – Иначе никакие силы на свете не заставили бы меня подойти к Мейзи Поттер даже на пушечный выстрел. Перестаньте! Хватит упорствовать, поймите!

– Фифи, – прервал ее папа, – если я уступлю Арчеру, без сомнения, у меня будут и деньги, и электричество; но ведь Торкиль не даст мне потратить деньги, а Хатауэй, возможно, вместе с улицей перекопает мой дом и сад. Кроме того, мне, знаете ли, стало интересно. Хочу посмотреть, что они предпримут дальше.

Говард мысленно согласился с Фифи. Он вызвал маму на секретный разговор – им пришлось уйти в ванную, где пол ходил ходуном от воплей телевизора внизу в гостиной и от грохота отбойных молотков на улице.

– Мам, а папу никак не уломать? – спросил он. – Да, я вчера говорил, что он правильно упирается, но так жить невозможно, мы же спятим. А ты даже не пытаешься его уговорить.

– Да, – печально кивнула мама. – Понимаешь, я сглупила – разозлилась на него и разозлила его самого, а папа от этого лишь сильнее упрямится. Поэтому сейчас остается только выжидать, пока ему надоест, и, надеюсь, Торкиль это понимает. Говард, я очень волнуюсь насчет работы – как бы меня не уволили. Ведь в основном семью кормлю я. Ты уже достаточно взрослый, чтобы знать такие вещи. Папа едва зарабатывает на уплату налогов, и это его потолок.

– А я все думаю: вот если поставить себя на место Торкиля, что он думает, что чувствует? – попробовал рассуждать Говард. – Наверно, мне казалось бы, что дело не движется. Если он лишит тебя работы, то больше не сможет тебя окучивать. По-моему, Торкиль будет гнуть свою линию дальше, если только у него терпение не лопнет.

– Поскольку я уже познакомилась с Торкилем и вижу его насквозь, то лопнувшего терпения и опасаюсь, – ответила мама.

В среду люди Хатауэя начали с грохотом заделывать ямы, но пока половина рабочих засыпала ямы в одном конце улицы, другая сверлила новые в противоположном. Все соседи, к которым Говард ходил попросить немного еды, жаловались на шум и неудобства. К этому времени Говард наловчился добывать еду, а поскольку шайка Хинда исчезла, выходить из дома ему никто не мешал. Правда, Громила не верил, что шайка взяла и так просто отступилась от своих намерений, поэтому каждое утро упорно сопровождал Говарда и Катастрофу в школу, а после уроков встречал их.

В среду удар нанесла Диллиан. Когда Громила встретил Говарда после школы, он сразу выпалил:

– Дома был обыск. Полиция. Папашины бумаги того. Забрали.

«Понятно, – подумал Говард. – Видимо, Диллиан так и не разобралась, каким образом действовали слова. Повезло!»

– Наверно, она проверяла, не написал ли папа что-то новое для Арчера или кого-нибудь другого, – сказал он.

– Папа сильно разозлился? – с надеждой спросила Катастрофа.

Громила подумал и ответил:

– Не. Смеялся. Болтал.

Говард и Катастрофа поняли: папа продолжает упорствовать и ему по-прежему интересно, что будет дальше. Оба тяжко вздохнули. Дома теперь стало совсем неуютно. Больше всего обстановка смахивала на туристский лагерь, где каждый изощрялся как мог, лишь бы согреться и заглушить ум, производимый Торкилем и Хатауэем. Громила ночевал на полу в комнате у Говарда, обвязав голову подушкой. Мама взяла у кого-то из подруг пушистые наушники, усыпанные стразами. Надев их, она блуждала по дому с блаженной улыбкой и ничего не слышала, так что приходилось дергать ее за рукав, прежде чем что-то сказать. Катастрофа и Говард спали не на матрасах, а под матрасами – защищались от шума и холода. Фифи соорудила у себя в мансарде подобие палатки из одеял, а днем наматывала на голову пару полосатых гетр поверх шапки.

– Пустяки, ерунда, ничего страшного, – бодро говорил папа. – Зато подумайте только, как экономно мы зажили!

Говард спросил папу про обыск, и папа в ответ расхохотался:

– Бедняги полицейские! Они понятия не имели, зачем пришли. Мы славно поболтали, я даже предложил им арестовать Громилу, – он как раз стирал мои рубашки, – но они не смогли. Оказалось, что на Громилу нет досье, представляете? Вот уж не ожидал.

Громила расплылся от гордости.

– Ни разу не заловили, – похвастался он.

И тут же покосился на Фифи – восхищена она или нет. Но Фифи ничего не заметила.

– Что же они забрали? – удивленно спросил Говард.

– А, ерунда, только мои старые черновики, – беззаботно и туманно ответил папа. – Они валялись без дела, я и так уже подумывал сжечь их сегодня за ужином.

Все хором вздохнули. С растопкой и дровами была беда. Утром, чтобы приготовить завтрак, сожгли сломанный кухонный стул.

– Не волнуйтесь, у нас еще в запасе забор. Мы его оставим на завтра, а сегодня спалим футляр от скрипки Говарда.

Громила издал стон, выражающий нетерпение, встал и потопал к чулану под лестницей. Там он прорыл ход в груде ударных инструментов и прочего музыкального барахла, закутанного в одеяла и все равно игравшего на полную катушку. Раскидал кучу резиновых сапог и обнаружил дверцу в подвал, про который все и думать забыли. Громила распахнул дверцу и нырнул в темноту.

Вскоре он вылез из подвала с охапкой сырых дров и свалил их посреди прихожей. Потом закидал музыкальную кучу обратно в чулан, завалил диванными подушками и запер дверцу.

– Телик тоже туда? – с надеждой спросил он у папы.

– Ни в коем случае, пусть стоит как монумент моим принципам, – ответил тот. – Вы, друг мой, что-то слишком тут обжились. Я задаюсь вопросом, так ли уж вы необходимы Арчеру?

– Громила – наш бастион, надежда и опора, – сказала мама.

Громила тут же стрельнул глазами в сторону Фифи, но та возмущенно глядела на папу.

– Совершенно верно, – согласился папа, – а также утешение в наших горестях, на что Арчер вряд ли рассчитывал.

Позже Говард потихоньку поделился с Катастрофой:

– Громила и сам ходячая горесть: пялится и пялится на Фифи, только что не плачет.

Фифи между тем привыкла к Громиле и воспринимала его как мебель, то есть едва замечала. Она, не глядя, перешагивала через его ножищи, будто это был разложенный диван или забытая посреди комнаты табуретка. Громила источал мировую скорбь, всеобъемлющее уныние и беспредельную тоску. На Говарда и Катастрофу это действовало удручающе, но Фифи ничегошеньки не замечала. Настал день, когда Громила в отчаянии накорябал на кухонном столе лиловым восковым мелком огромное кривое сердце и засел метать в него свой ножик – снова и снова. Вскоре нарисованное сердце покрылось выщербинами, однако живое сердце Фифи ничуточки не затрепетало.

– Перестаньте! Это опасно! – несколько раз повторила она, когда слышала удары.

Громила вздохнул. Занавески на окнах заколыхались, как от сильного ветра.

К четвергу люди Хатауэя превратили улицу в лоскутный коврик из ям и свежего асфальта. Заплатки они разметили флажками и принялись сверлить по новой.

– Не жалуйся, – предупредил папа маму. – Они набираются бесценного опыта. А я-то всегда ломал голову, где тренируются бурильщики и дорожные рабочие!

Терпение у Говарда было на исходе. Когда дома такой кавардак, в школе тоже не очень-то сосредоточишься. Говард начал рисовать космический корабль и обнаружил, что отвлекся на сердитые размышления о Хатауэе, Шике и Арчере, не говоря уже о Диллиан и Торкиле.

– Как вы думаете, имеет смысл сходить и повидать Хатауэя? – посоветовался Говард с Громилой по дороге из школы.

– Где искать – без понятия, – кратко ответил Громила. – Опасно.

– Но кто-то же должен поговорить с Хатауэем! – загорячился Говард. – В конце концов, кто получает папины слова? Он!

Громила основательно вздохнул.

– К Арчеру ходили? Лучше не стало.

Они свернули на Верхнюю Парковую улицу, где люди Хатауэя все так же прилежно сверлили и копали, и обнаружили, что Торкиль прислал ансамбль волынщиков. Волынщики маршировали гуськом, волынки пронзительно верещали, а клетчатые килты развевались, когда музыканты перепрыгивали через ямы и огибали ограждения. И наконец, вдоль ям и ограждений бродил регулировщик уличного движения, хотя вот уже три дня на улицу не могла въехать ни одна машина. «Наверно, его прислала Диллиан, – думал Говард, слушая завывания „Лох-Ломонда“. – А значит, папины черновики, которые изъяла полиция, Диллиан не пригодились».

Уже у самого дома Говард заметил, что на их улицу – впервые за три дня! – свернула машина. Он остановился посмотреть, как водитель будет сдавать назад и выезжать задним ходом, но через миг понял: эта машина никуда не уедет. На Верхнюю Парковую плавно вплыл огромный серебристый «роллс-ройс». Завидев его, регулировщик отцепил от пояса рацию и быстро-быстро в нее затараторил. Говард насторожился и решил подождать, что будет. «Роллс-ройс» сшиб капотом два красных конуса, связанные пластиковой ленточкой, – они преграждали въезд – и покатил дальше по улице. Он ловко обогнул первую яму, потом вторую, чуть не сбив сверлильщиков, которые торопились к яме с другой стороны.

– Кого это принесло? – крикнула Катастрофа.

– Арчера, наверно, кого же еще, – ответил Говард.

Он-то надеялся, что приехали Шик или Вентурус. Эрскин вряд ли прикатил бы на таком шикарном автомобиле – от него Говард скорее ожидал бы мусоровоза или вообще цистерны ассенизатора. «Роллс-ройс» проехал вдоль канавы, выкопанной посреди улицы, вкатился на клочок нового свежего асфальта и мягко затормозил перед их домом. За рулем сидел Арчер. Громила, едва завидев его, сдавленно взвыл – то ли от ярости, то ли от отчаяния – и опрометью кинулся в сад.

Арчер проворно выбрался из великолепной машины; в своем комбинезоне он смахивал на механика, но только на первый взгляд. Вздернув брови, он с интересом оглядел перекопанную вдоль и поперек улицу, ансамбль волынщиков и регулировщика.

– Вижу, мое семейство времени даром не теряло, – сказал он Говарду. – Можно войти? Я кое-что привез вашему отцу.

– Хотите – заходите, у нас теперь дома не очень-то уютно, – буркнул Говард.

– Знаю-знаю, как же, – криво усмехнулся Арчер. – Одну минуточку… – Он извлек из автомобиля новенькую ярко-красную пишущую машинку и скомандовал Говарду: – Ведите!

Когда Говард ввел Арчера в кухню, он понял, что Катастрофа уже оповестила о прибытии незваного гостя. Папа сидел за столом, одетый в четыре свитера, два шарфа, старый мамин дождевик и шерстяную шапочку – большую часть этого он наверняка напялил в последний момент. Папа прикидывался, будто играет с Катастрофой в крестики-нолики на обороте старого конверта. Фифи, подозрительно порозовевшая, похожая на гнома в своем колпачке из полосатых гетр, торопливо раскладывала на тарелке остатки печенья, позаимствованного у мисс Поттер. Снаружи в саду колыхались клубы дыма – там маялся у костра Громила со своим разбитым сердцем. Мама еще не пришла с работы, и Говарда это радовало: она всегда терпеть не могла волынки.

– Добрый день, мистер Сайкс, – сказал Арчер.

– Увы, никак не можем предложить вам чашку чаю, – отозвался папа, не отрываясь от крестиков-ноликов.

Арчер засмеялся и поставил перед ним на стол новенькую пишущую машинку. Лампочка под потолком загорелась. Фифи радостно ахнула и кинулась к плите. Газ тоже включился.

– Чай или кофе? – спросила она.

– Кофе, пожалуйста, – ответил Арчер.

Он искоса глянул на Фифи и тоже порозовел. Катастрофа наблюдала за обоими с живейшим интересом.

– Хитрый какой, – громко проворчал папа. – Что вам надо?

– Подарить новую пишущую машинку, – ответил Арчер. – Поскольку вы отослали старую Хатауэю, вам, понятное дело, нужна новая.

Папа покосился на машинку, стараясь действовать еще незаметнее, чем Арчер, поглядывавший на Фифи.

– Где у нее жучок? – подозрительно спросил папа.

– Там нет никаких жучков! – честно-пречестно ответил Арчер обиженным тоном.

Папа поймал его взгляд и испытующе вперился в гостя, отчего Арчер не просто зарделся, а покраснел до ушей.

– Если уж совсем честно, – раздраженно ответил он, – я воспроизвел на этой машинке те же чары, которые, по-моему, были на старой. Вот и все. И вы совершенно напрасно, да, напрасно отослали старую Хатауэю! Зачем?!

– Как зачем? Чтобы он сам написал слова, раз ему надо, – объяснил папа. – Полагаю, у него хватит мозгов распутать цепь и открыть замок. Вы ведь наверняка подслушивали, когда я запирал машинку и сдавал ее гонцу. Да и вообще, могли бы спасибо сказать: благодаря мне вы теперь знаете, кто получает слова.

Арчер скривился.

– Да, если Хатауэй не лукавил. Его трудно поймать, вот в чем беда. Найти и остановить Хатауэя, похоже, гораздо сложнее, чем я думал. Но как только вы напишете мне свежие слова, я наконец-то снова займу выигрышное положение.

Папа отвернулся и спрятал нос в шарф.

– Катастрофа, – упрекнул он, – пока я не смотрел, ты вставила два крестика! Жульничество!

– Они же малюсенькие! – оправдалась Катастрофа.

– Вы все еще отказываетесь написать мне слова? – настойчиво спросил Арчер.

– Не хотите печенья? – поспешно вмешалась Фифи. – Кофе вот-вот вскипит.

Арчер на минутку сдался и взял печенье, Говард тоже – одну штучку. Некоторое время царила тишина, нарушаемая лишь хрустом печенья да воем волынок в отдалении, выводящих «Марш отважных горцев». Потом Фифи поставила на стол чашки с кофе.

– Торкиль больше не гремит телевизором! Выключил! – внезапно осенило Катастрофу.

– Хочет послушать, что скажет Арчер, – пояснил Говард.

Арчер пожал плечами, откровенно любуясь Фифи.

– Пусть слушает, – отмахнулся он.

Стало ясно, что о Торкиле он весьма невысокого мнения.

Катастрофа улыбнулась своей самой коварной улыбочкой.

– А Арчер ничего и не говорит! – невинным тоном пропела она. – Он такой скучный! Только пялится на Фифи влюбленными глазами. Скука-скука-скука-ску…

Говард попытался пнуть Катастрофу под столом, но промазал.

– Ну правда, скукотища же! – убежденно воскликнула Катастрофа.

Лица Арчера и Фифи соперничали по части пунцового румянца.

– Катастрофа, еще одно слово, и я… – Фифи осеклась. – Я напущу на тебя Громилу, вот что!

Повисло неловкое молчание. Папа отхлебнул кофе и разыграл удивление – прикинулся, будто опять заметил Арчера.

– А-а, вы еще здесь?

Арчер побагровел. Похоже, он пожалел, что не ушел раньше.

– Мистер Сайкс, – произнес он, – напишите мне две тысячи слов на этой машинке, а я заплачу вам за них два миллиона фунтов.

Папа вперил в Арчера пристальный холодный взгляд.

– А я-то все ждал, когда вы до этого докатитесь, – процедил он. – Долго дозревали, а? Все вы, миллионеры, с гнильцой.

– Но я… – Арчер неподдельно удивился и даже начал запинаться. – Я д-думал, что вы именно денег от меня и добиваетесь. Потому и предложил солидную сумму, чтобы вы убедились, что намерения у меня самые серьезные…

Папа скрестил руки на груди, точнее на животике (Говард уже знал, что этот непреклонный жест не сулит ничего хорошего), и задумчиво произнес, не сводя глаз с Арчера:

– Вы знаете, я бы куда охотнее доверил власть над миром Катастрофе, чем вам. А вы об этом не догадывались? Я знаю, что деньги вы предлагаете всерьез. А я так же всерьез вам отвечаю: подите прочь и оставьте меня в покое!

Арчер посмотрел на Катастрофу и снова залился краской. Каким-то чудом он переборол свой гнев и сумел сказать Говарду:

– Я не понимаю, как еще убедить вашего отца. Электричество я вам включу, банковские счета тоже разморожу. Пишущую машинку оставляю на случай, если мистер Сайкс все-таки передумает.

Потом он беспомощно пробормотал себе под нос что-то вроде: «Вот и все, больше мне сказать нечего» – и направился к выходу. Фифи, чуть не плача, склонилась над своей чашкой. Но Арчер вдруг сделал шаг, другой и вернулся в кухню, подошел к Фифи и неуклюже спросил:

– Кхм… Фифи! Вы не хотели бы, гм, прогуляться… посидеть где-нибудь, сходить выпить? У меня автомобиль на улице.

– Да! С удовольствием!

Фифи вскочила и сгоряча опрокинула кофе. Хлопнула дверь, и парочка исчезла.

Говард и Катастрофа стали подтирать кофейную лужицу на полу, и тут на пороге воздвигся Громила.

– Арчер увез Фифи, – траурно сообщил он.

– Да, зато оставил нам газ – включил обратно, – сообщил Говард.

– Я сварю Громиле кофе, – вызвалась Катастрофа, – и насыплю туда только кофе, честное слово.

Несмотря на такое неслыханное благородство со стороны Катастрофы, Громила все равно сник и безутешно скукожился на своем излюбленном стуле. Он, как обычно, вытянул ножищи, загромоздив ими всю кухню, и мрачно созерцал их. Время от времени он стенал:

– Вот так всегда: как что хорошее, так сразу Арчеру!

Папа же сидел на краешке стола, разглядывал намалеванное сердце в щербинах от ножа, и на его лице тоже читалась безутешность.

– Похоже, придется нам уехать из этого города, – заявил он. – И я не исключаю, что единственный выход – бегство пешком по канализационным трубам, поскольку все, кроме Эрскина, непременно будут ставить нам палки в колеса, и очень может быть, что в полном смысле слова.

Так они и сидели, когда вернулась мама, бледная и обессиленная, зажимая уши от пронзительных звуков волынки: ансамбль на улице громко выводил «Тихую ночь, святую ночь». Похоже, это была любимая мелодия Торкиля. Мама с порога взмолилась:

– Говард, скорее найди мои наушники, пожалуйста!

Катастрофа хвостиком побежала за Говардом, который отправился на поиски наушников.

– Что делать с Громилой? – спросила она брата.

– Сам не знаю! – сердито отмахнулся Говард. – Я что, брачное агентство? Слушай, Катастрофа, а давай попытаемся найти Хатауэя!

– Где? – озадачилась Катастрофа.

– Ну, судя по всему, он должен прятаться в каком-то недоступном месте, и вдобавок старинном.

– Вроде улочек за собором? – предположила Катастрофа. – Там запросто можно заблудиться, и они старые-престарые.

– Отлично, вот и обыщем все такие места. Погоди минутку, отнесу маме наушники – и пойдем.