Текст книги "Ловушка для волшебников"

Автор книги: Диана Уинн Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Громила заерзал и озадаченно почесал в голове, будто воспринял слова про вшей буквально.

– Отстань от Громилы! – повторила мама. – При чем тут твои деньги! Речь идет о моих деньгах, которые я зарабатываю! Говард, по-твоему, справедливо, что я потеряю работу из-за того, что твой папочка такой нежный?

– Да не в нежности дело, а в принципах! – взвыл папа. – Говард, ты же разговаривал с Арчером, слышал его заявление о том, что он намерен вскорости захватить мир. И боится, как бы ему не помешали! Флаг ему в руки, ни пуха ни пера, семь футов под килем, что я еще могу сказать!

Говард заерзал, как только что ерзал Громила.

– Но ведь тот, кто ему мешает, сам рвется править миром, – робко заметил он.

– Вот именно! – воскликнул папа. – И потому я ни единого словечка не напишу никому из этой шайки-лейки! Катастрофа, как ты думаешь, ради спасения мира стоит пожертвовать собственным благополучием и бутербродами с ореховым маслом?

– Если больше есть нечего, то не стоит! – забеспокоилась Катастрофа.

– По твоей милости мы все окажемся на улице и без крыши над головой! – закричала мама. – Говард, ты же знаешь, я зарабатываю больше папы!

– Да, папа, жертвовать маминой работой нехорошо, – кивнул Говард.

– А своей я, можно подумать, не жертвую? – завопил папа и трагически простер руку. – Теперь, когда мне открылась истина, я больше никогда, никогда не сяду за пишущую машинку! Как вам это понравится? – осведомился он у Громилы. – Неужели вы, с вашим ничтожным умишком, хотите, чтобы Арчер правил миром?

– Уж он получше, чем Диллиан или Торкиль, – буркнул Громила.

– Это не ответ! – возмутился папа.

– Голодный я, поесть бы, – печально произнес Громила.

– Тогда идите раздобудьте что-нибудь, – сердито сказал Говард. – Ограбьте какой-нибудь ларек, притащите нам жареной рыбы с картошкой или пирожков! Я умираю с голоду.

Время было позднее – Катастрофа обычно в этот час уже шла спать, – так что насчет ларька Говард погорячился. Громила встал и скорбно вывернул карманы своих джинсов. Потом умоляюще посмотрел на папу.

– Нечего из меня кровь пить, обойдетесь, – огрызнулся тот. – Попробуйте стрясти денег с Арчера. Идите-идите, хватит тут…

В этот миг отворилась дверь и вошла Фифи. И начался третий этап великого семейного скандала. Фифи, бледная, с затуманенным взором, выглядела так, словно простыла или слишком долго смотрела телевизор. Говард и Катастрофа очень обрадовались, что она пришла. Вместе с ней возникла надежда, что скандал утихнет. Даже Громила воззрился на Фифи с надеждой – а ну как удастся стрельнуть у нее денег?

– Фифи! – воскликнула мама. – Вы же обещали, что придете к ужину. А сейчас который час?

– Да, где вас носило? – подхватил папа.

– О… я просто прогулялась, – мечтательно ответила Фифи. – В чем дело, что стряслось? Почему вы все такие расстроенные?

– Он не хочет писать слова, – наябедничал Громила. – Арчер ему не понравился. А ведь священный долг!

Фифи порозовела.

– Да как Арчер может не нравиться? – пылко воскликнула она. – О, мистер Сайкс! Арчер такой чудесный, лучше всех на свете! Ну конечно, вы напишете для него слова! Вы же пошутили, что не хотите?

Громила разинул рот. Остальные уставились на Фифи в изумлении. И вдруг Катастрофа воскликнула:

– Фу, скучища какая! Фифи втюрилась в Арчера! Тоска зеленая!

– Даже если и так, то что? – взъерошилась Фифи. – Кому от этого плохо? – Голосок у нее обиженно дрогнул. – Все равно он не обратит на меня внимания…

Папа, шатаясь, прошел к столу, рухнул на стул и закрыл лицо руками.

– Этого мне только не хватало для полного счастья! – объявил он. – Фифи переметнулась на сторону врага! Среди нас перебежчики!

– Громила тоже на той стороне, – напомнил Говард.

– Громила всего-навсего наемник, продажный тип, права голоса не имеет, – отмахнулся папа.

– Фифи, – взмолилась мама, – помогите мне вразумить Квентина!

Так начался третий этап великого скандала, который больше походил на ожесточенный спор, чем на ссору, – и то утешение. Фифи с мамой объединились против папы. Говарда же постепенно потянуло на папину сторону. Поначалу он вступился за папу просто справедливости ради, иначе выходило, что все на одного, но потом папины доводы на него подействовали. Если у тебя есть возможность помешать Арчеру или кому-то еще из этой компании захватить мир, то нельзя сдаваться! И хотя мама с Фифи в один голос твердили, мол, папа не имеет права заставлять остальных страдать, Говард все больше соглашался с папой: если чувствуешь, что твое дело правое, поступай как должен, даже если кто и пострадает. Ради такого и на жертвы пойти не жалко!

А тем временем в семейном скандале возникла новая коалиция – объединились Катастрофа и Громила. Они прокрались к плите, чтобы приготовить хоть какую-нибудь еду. В азах кулинарного искусства у обоих были огромные пробелы, поэтому Катастрофа то и дело дергала Говарда за рукав и спрашивала: «Громила говорит, яйца надо сначала разбить, а потом жарить – все так?» или: «Если я положу на гриль кусок хлеба и на него разобью яйцо – получится потом яичница на гренке или нет?»

Говард слишком увлекся спором и на вопросы Катастрофы отвечал с раздражением. И когда чуть позже за рукав его подергал Громила, убитый горем Говард глянул на него без всякого сочувствия.

– Ну, что вы еще натворили? – сердито спросил мальчик. – Вода у вас подгорела?

Нет, – скорбно ответил Громила. – Хочу Фифи. А то как что хорошее – так сразу Арчеру, Арчеру!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Жертвы во имя принципов начались на следующее утро. Говард проснулся оттого, что у его кровати с несчастным видом стоял Громила.

– Там Арчер по телику, – сообщил он. – Поднимай папашу. Хочет с ним потолковать.

Говард встал и пошел к родителям, собираясь с духом, ибо будить папу в восемь утра в воскресенье – затея опасная и непростая. По дороге его чуть не сшибла с ног Фифи – она стремглав летела в гостиную полюбоваться на Арчера. «Плохо дело: Фифи совсем потеряла голову, – подумал Говард. – Это ж надо – услышать из мансарды, как Арчер вещает в гостиной на первом этаже!»

Войдя в родительскую спальню, Говард потряс папу за плечо. В ответ папа, не просыпаясь, повернул к нему небритое лицо и свирепо зарычал.

– Там Арчер по телику, – сообщил Говард.

– Дйтепспать! – пробурчал папа.

Но мама вскочила и приняла сторону Говарда.

– Неси-ка сюда папин халат, – велела она. – Квентин, я требую, чтобы ты поговорил с Арчером.

Папа рыкнул еще свирепее, но общими усилиями его подняли, облачили в халат и отконвоировали к лестнице.

– Чаю! – жалобно стонал папа. – Какие беседы с Арчером, если я еще чаю не пил?!

Громила и это предусмотрел. Он перехватил их всех на лестничной площадке с подносом, на котором стояло пять дымящихся кружек, – он не забыл и себя, и Катастрофу, которая тоже встала.

– Знаете, а от Громилы потихоньку появляется польза в хозяйстве, – заметил папа, шлепая в гостиную и прихлебывая на ходу чай. – Еще немного дрессировки, и я готов обдумать, не нанять ли его в телохранители.

– Скорее! – поторопила его мама.

Когда они вышли в прихожую и миновали груду ударных, из ее глубин громыхнул голос Торкиля:

– Миссис Сайкс! Миссис Сайкс! Не забудьте мои две тысячи слов!

Папа крутанулся волчком. Громила поспешно схватил в охапку все инструменты и с грохотом и бряцанием запер в чулане под лестницей. Но пока он возился, папа успел крикнуть:

– Никаких двух тысяч слов вы от меня не получите! И никто другой не получит! Не буду писать!

Торкиль его прекрасно расслышал: из чулана понеслись проклятия и угрозы, но папа и компания уже вошли в гостиную.

Фифи трепетала перед телевизором, вытянув шею. На ней была полосатая клоунская пижама. Арчер на экране ел горячий бутерброд и, завидев папу, встрепенулся. Судя по тому, что вокруг Арчера были кнопки, рычажки и светлые кожаные сиденья, беседовать он решил из своего ковша в ангаре.

Папа не успел и рта раскрыть, как Арчер жестом остановил его – махнул бутербродом и сказал:

– Нет, помолчите, а не то наговорите такого, о чем потом сами пожалеете. К тому же вчера вечером я вас слышал. Вы были весьма красноречивы. Но утро вечера мудренее, и сегодня вы наверняка успели понять, что возвели в принцип сущую ерунду. Всего-то и дел – несколько страниц писанины и час времени. Больше мне от вас ничего не надо.

– Нет, – односложно ответил папа.

Арчер победоносно улыбнулся своей кривой усмешечкой.

– Да будет вам, Сайкс. Подумаешь, напишете слова, кому от этого хуже?

Фифи решила вмешаться:

– Мистер Сайкс, ну сами посудите, как замечательно Арчер будет править миром!

– Она права, между прочим! – приосанился Арчер. – Я справедлив и совсем не склонен к жестокости. Из меня выйдет отличный властелин мира. К тому же вы вряд ли выскажетесь в пользу хоть кого-то еще из моей семейки. А ведь если я не получу власть над миром, она достанется кому-нибудь из них. Почему вы не хотите мне помочь?

– Нет, – повторил папа. – Ни вам, ни им, ни кому-то еще помогать я не намерен. Я категорически против того, чтобы меня изводили, чтобы за мной шпионили, и тем более не хочу, чтобы мной правили. Нет и нет!

Арчер так удивился, что даже бутерброд до рта не донес.

– Предупреждаю, вы об этом пожалеете, – пригрозил он. – Может, подумаете?

– Нет, – ответил папа.

– Что ж, хорошо, тогда готовьтесь – скоро начнете жалеть! – объявил Арчер, и экран телевизора погас.

Все дружно двинулись в кухню. Когда проходили мимо чулана под лестницей, Торкиль вновь разразился бранью и угрозами. В кухне выяснилось, что газ и электричество отключены. Громила явно предвидел это, потому что, пока остальные смотрели Арчера, он вскипятил самый большой чайник и заодно сварил огромный полный кофейник для мамы. На самом деле Громила старался для Фифи – Говард видел, как он провожает Фифи несчастными глазами в надежде, что она заметит его усилия. Однако поблагодарила Громилу не Фифи, а мама. Фифи была слишком занята: упрашивала папу, чтобы он не гневил Арчера. А папу заело, как пластинку: он отчитывал Громилу за то, что бедняга не поджарил гренки.

– Нет, вы поглядите на это месиво! – Папа сердито помахал рыхлым мягким ломтем хлеба. – Просто какая-то белая губка! Хоть с обеих сторон мармеладом обмажь, несъедобно!

Кажется, примерно это он и говорил, но последнюю фразу никто не расслышал – дом внезапно заполнился оглушительной музыкой. Из радио на подоконнике мощно грянул орган. Токката и фуга рокотали и гудели так, что задребезжали стекла.

Мама ойкнула и зажала свои чувствительные уши. Говард схватил приемник и попытался его выключить, но не тут-то было – приемник, оказывается, и не был включен, так что непонятно было, как прекратить шум. Тогда Говард вынес громогласный приемник в прихожую, где из чулана доносился грохот ударных, а кроме того, было слышно, как сквозь футляр тренькают струны Говардовой скрипки. А в папином кабинете настольный магнитофон разразился «Полетом валькирий», но это были еще цветочки по сравнению со звуками из гостиной. Там на полную катушку шумел телевизор – из него безостановочно извергалась слащавая популярная музыка, изредка сменявшаяся хоровым пением. Не молчало и пианино – оно, судя по всему, выдавало бурные и страстные трели. Говард видел, как ходуном ходят клавиши, вот только звуки тонули в шуме телевизора и пронзительных воплях кларнета, который мама оставила на пианино.

«Ох уж этот Торкиль! – подумал Говард. – Ну ничего, надеюсь, Арчеру тоже досталось по полной программе!»

На помощь ему подоспели Фифи и Катастрофа. Втроем им удалось кое-как приглушить тарарам. Радиоприемник, папин магнитофон и кларнет (развинченный на части) они сунули в чулан к ударным, а сверху завалили все это диванными подушками. Телевизор закутали одеялами, в которых ночью спал Громила. Тут-то и пробилось на первый план пианино – оно играло «Вечер трудного дня». Говард резко захлопнул крышку, однако «Вечер трудного дня» упорно продолжал звенеть, зато не надо было любоваться на жутковатое зрелище – самостоятельно прыгающие клавиши. Уф! Теперь, если повысить голос, можно было поговорить и даже услышать друг друга.

Минут пять жизнь текла вполне мирно. Потом, откуда ни возьмись, под окна притопал духовой оркестр и давай маршировать туда-сюда по улице.

– Смотрите-ка! – завопила Катастрофа, тыча пальцем в окно, куда-то поверх голов оркестрантов.

Ей одной не было нужды повышать голос – ее и так все слышали.

Говард взглянул туда, куда она показывала. Насчет шайки Хинда у него давно уже имелись нехорошие предчувствия, и они оправдались. Шайка собралась на противоположной стороне улицы в полном составе – двадцать человек. Большинство просто топтались, сунув руки в карманы, и слушали духовой оркестр, но рыжий мальчишка времени зря не терял и деятельно малевал огромными буквами «АРЧЕР» на всех стенах подряд, водя баллончиком с краской. Фифи увидела это и преисполнилась праведного гнева. Схватила блокнот и размашисто написала: «Они обижают Арчера!!!» С блокнотом она понеслась в кухню, где папа, мама и Громила сидели, законопатив уши бумажными салфетками, и сунула блокнот папе под нос. Тот запустил блокнотом через всю кухню.

– Ох уж эти женщины! – взревел он (по сравнению с гостиной в кухне было почти тихо). – Ай-ай-ай, сейчас зарыдаю из-за Арчера! Все глаза выплачу! Нас бы кто пожалел!

Фифи начала было оскорбленно выкрикивать что-то в ответ папе, но ее прервал громкий стук в дверь.

– Поди посмотри, кто там, Говард, – простонала мама в отчаянии.

Говард послушно побрел в прихожую, отпер парадную дверь – и оцепенел. На пороге стоял господин в необычайном одеянии с длинными висячими рукавами, сшитом из разноцветных ромбиков ткани. При виде Говарда господин снял плоскую шапочку с пером и отвесил учтивый поклон, обмахнув пером носки своих башмаков с пряжками. Господин что-то сказал, но Говард не разобрал что: слова гостя потонули в музыке, захлестывавшей дом, да еще снаружи хлынули звуки оркестра, который играл «Боже, храни королеву».

«Опять Торкиль выделывается», – подумал Говард.

– Заходите скорее! – крикнул он.

Господин кивнул и проследовал в прихожую. Говард захлопнул дверь, так что духовая музыка больше не мешала, и тут обнаружил, что в доме царит тишина. Торкиль хотел, чтобы все слышали гонца.

В звенящей тишине учтивый гонец сказал:

– Приветствую вас, сударь! С порученьем я к вашему почтенному отцу. Мне велено посланье передать и непременно подождать ответа.

Говорил он так чудно, что Говард даже не сразу его понял.

– Пап! – окликнул он.

Папа вышел из кухни, запахивая халат на брюшке. Из ушей у него торчали бумажные салфетки. Завидев посланца, который прилагал все усилия, чтобы не таращиться на хозяина дома в изумлении, папа напрягся. Он осторожно вытащил салфеточную затычку из одного уха и сердито бросил:

– Ну а вам что понадобилось?

Гонец снова учтиво поклонился и обмахнул шапочкой с пером свои башмаки.

– Передо мною мастер Квентин Сайкс? – вопросил он.

Папа оторопело кивнул.

– Я к вам с посланьем от Хатауэя. Мой господин велел мне непременно вручить его вам в собственные руки и подождать ответа, мастер Сайкс.

Из кухни разом высунулись Фифи, Катастрофа и мама, а над ними замаячила озадаченная физиономия Громилы. Удивились все. В прихожей воцарилась тишина – наверняка Торкиль тоже подслушивал из чулана.

Папа тяжело вздохнул:

– Что ж, давайте ваше послание.

Гонец бережно пошарил в кошеле, свисавшем у него с пояса, и извлек письмо – длинный желтоватый свиток, запечатанный алой восковой печатью. Свиток он с почтительным поклоном вручил папе.

Папа повертел письмо – на свитке отчетливо чернели буквы, писанные пером.

– «Достопочтенному Квентину Сайксу», – прочитал он. – Между прочим, пергамент, не что-нибудь. Удивительно!

Папа недоверчиво покосился ни гонца, сломал печать и с шуршанием развернул пергамент. Внутри обнаружились те же черные рукописные буквы, прочесть которые было не так-то просто. Папа отодвинул письмо подальше от глаз и наморщился от усилий.

– «Посулы»… «яд и мед»… – пробормотал он. – О, это роскошно! Слушайте все! – и стал читать дальше.

Достопочтенный мастер Квентин Сайкс!

Дошло до нас, что Вас одолевают известные нам превосходно лица, что шлют они Вам разные угрозы, но также обещанья и посулы, мешая яд и мед в своих посланьях. Коль скоро эта череда событий в растерянность Вас явную повергла, мы станем компасом Вам в бурном океане, поможем Вам свой вывести корабль из яростного шторма к тихим водам. Напоминаем, что Хатауэю, ему лишь одному, должны Вы верить, его лишь слушаться, а также надлежит Вам, не мешкая, не ведая сомнений, не нарушая сроков уговора, слова, как прежде, посылать исправно, числом две тысячи, в три месяца по разу. Гонца мы к Вам отправили с посланьем, дабы напомнил уговор он давний. Во избежание недоразумений отныне Вы ему передавайте слова, а он немедля передаст их Хатауэю в собственные руки. Послание сие Вы сохраните: оно и подтверждает и скрепляет Ваш уговор с обманутым, но все же Вам преданным слугой,

Хатауэем.

– Че-го? – только и сказал Громила.

– Перевожу для тех, кто не обременен мозгами, – ухмыльнулся папа. – Хатауэй заявляет, что слова я всегда посылал, оказывается, именно ему, и хочет, чтобы я продолжал в том же духе и посылал слова, как раньше. Но не подразумевается ли тут угроза? – обратился он к учтивому гонцу.

Гонец отвесил новый поклон.

– Достопочтенный сэр, мой господин так нравом мирен, что обидит вряд ли и муху, но сказать велел он вам: долготерпенью всякому предел на свете есть, и ежели его долготерпенья вы уже вкусили, то и оно, увы, небеспредельно, точней, вот-вот иссякнет, а отсрочка, которую по милости своей давал он вам, назавтра истекает.

– Что означает: сдай слова сегодня или пеняй на себя, – перевел папа озадаченному Громиле.

Тем временем духовой оркестр на улице доиграл «Боже, храни королеву!» и перешел на «Тихую ночь, святую ночь». Почему-то для папы эта невинная рождественская мелодия стала последней каплей. Он выдернул салфетку из другого уха и растоптал ее.

– Это уж слишком! С меня хватит! – ревел он. – Все, рассудок мой пошатнулся! Этого еще не хватало! – Он потряс пергаментом перед лицом у гонца. – Знаете, что я сделаю с этой дурацкой, идиотской штукой?

Гонец испуганно попятился к двери и помотал головой.

– Вот увидите! – прокричал папа. – И остальные тоже увидят! Торкиль! – воззвал он. – Слышишь? Арчер! Видишь? Смотри хорошенько!

Он промчался в прихожую и выдвинул ящик вешалки, носивший у Сайксов название «Все-кроме-нужного», поскольку там вечно находилось что угодно, кроме того, что ищешь. В ящике валялись мотки бечевки, старые ключи, заколки, скрепки, круглый значок с надписью «Я люблю Стоунхендж», и вот теперь все это добро полетело из ящика в разные стороны, пока папа лихорадочно рылся в нем. Наконец он вынырнул из ящика, весь красный и запыхавшийся. В руках у него были гвоздик для ковра, молоток и три погнутые канцелярские кнопки.

Все, в том числе и гонец, заинтересованно последовали за папой в гостиную – он шел и размахивал письмом, причем пергамент хлопал, как флаг на ветру. Папа сбросил одеяла с молчащего телевизора и решительно, в несколько ударов, прибил письмо к экрану. Тишину нарушали только стук молотка, вопль папы, попавшего себе по пальцу, и оркестр за окном, задушевно наяривавший «Тихую ночь, святую ночь».

– Теперь нам не придется созерцать Арчера! – объявил папа. – Вот так. А письмецо выставим на общее обозрение. Я буду показывать его каждому, кто придет в дом. И в обязательном порядке разъяснять всем содержание, захотят они этого или нет. Понимаете, что это означает? – напористо спросил он у гонца.

Гонец прижал к груди свою шапочку с пером и попятился.

– Посланье господина моего…

– А вот и нет! – гаркнул папа. – Это публичное свидетельство о смерти Квентина Сайкса как литератора, писателя, творца! Знаете, что я сделаю дальше?

Все покачали головой.

– За мной! – воззвал папа.

Все покорно двинулись за ним обратно в прихожую, где папа вновь полез в недра «Все-кроме-нужного» ящика. На этот раз он выкопал оттуда велосипедный замок и цепь, которые прилагались к велосипеду Катастрофы, пока его не украли. Бряцая цепью, папа направился к себе в кабинет. И опять все дружно пошли за ним.

– Смотри, Арчер! – воскликнул папа. – Слушай, Торкиль! И вы, все прочие, смотрите и слушайте! Я закую свою пишущую машинку в кандалы! Посажу на цепь! – Он обмотал машинку цепью поверх клавиатуры и защелкнул замком возле клавиши пробела. – Вот так! – сказал он гонцу. – Ваш Хатауэй ожидает письменного ответа?

– Мой господин в посланье указал вам: с вас причитается не менее двух тысяч тех писаных словес, по уговору которые должны вы предоставить, – ответил гонец.

– В таком случае вам придется вместо слов вручить ему вот это! – резко сказал папа. – Я более никогда не напишу ни слова! – Он подхватил скованную машинку в охапку и пихнул ее гонцу. – Берите-берите, отнесите Хатауэю и скажите – пусть сам пишет две тысячи слов. Пусть сам выясняет, есть в этом какое-то волшебство или нет, раз ему так невтерпеж. А теперь вон из моего дома!

Говард выпустил бледного потрясенного гонца. Духовой оркестр закончил «Тихую ночь» и начал «Открывайте двери, это Том и Джерри».

– Квентин, ты не слишком… – Мама не договорила.

– Нет, в самый раз, – огрызнулся папа. – Возможно, теперь они уяснят, что я всерьез. – Он сложил руки на животе и вызывающе глянул на Громилу. – Все, милейший, вам здесь больше оставаться незачем.

Громила помотал головой и осклабился, как обычно.

– Останусь, погляжу, чего будет, – твердо заявил он. – Помирать, так с музыкой.

Говард и Катастрофа вытаращили глаза. Вот это да! Небывалое дело! Громила по-настоящему пошутил!

Музыка продолжала накатывать волнами весь остаток дня. Предсказать, откуда она польется и когда утихнет, было невозможно. Торкиль тоже изощрялся как мог и выдавал все новые жанры. Иногда из чулана доносилась эстрадная музыка, против которой Говард с Катастрофой в принципе ничего не имели, а иногда опера – вот тут они решительно возражали. Порой по дому разносились звуки допотопных комических куплетов, которым радовался разве что Громила. Их сменяли духовные песнопения вперемежку с венскими вальсами и «Лебединым озером». Или же вообще звучало попурри – всего понемножку. Угадать, что заиграет в следующую минуту, ни у кого не выходило.

Арчер тоже не давал никому заскучать: он отключал и включал то газ, то электричество в таинственном, одному ему ведомом ритме. Вскоре Говард, Катастрофа и Громила наловчились кидаться к плите, как только в кухне загорался свет. А если Арчер включал и газ, то, держа сковородку наготове, можно было успеть поджарить яичницу, пока газ опять не отключится.

В середине дня духовой оркестр отбыл на обеденный перерыв, зато вместо него нагрянула Армия спасения. К этому времени в доме царил неимоверный холод и невыносимый шум. Водогрей включался и выключался так часто, что начал издавать подозрительные звуки и попахивал паленым. Из соображений безопасности папа и Говард отключили его совсем. Все надели на себя по два-три свитера, кроме Громилы, который застрял у Сайксов в чем был. Он позаимствовал у папы знаменитое «бродяжье пальтишко», из рукавов которого руки у него высовывались чуть ли не по локоть.

Шайка Хинда все еще ошивалась на противоположной стороне улицы. Может, кто-то из мальчишек и убегал перекусить, но с дюжину там все равно оставалось. А значит, Говарду и Катастрофе путь за порог был заказан. «Может, хулиганов тоже напустил Торкиль? – задумался Говард. – Нет, это не в его стиле».

После обеда соседи слева и справа начали названивать по телефону и жаловаться на громкую музыку. Соседка слева вежливо сказала: «Понимаете, Армию спасения или „Полет валькирий“ по отдельности еще можно вытерпеть, но вместе – увольте».

Говарда осенила идея – вырыть в саду яму и захоронить там все музыкальные инструменты и приборы. Папа охотно согласился, но добавил:

– Телевизор трогать не смей! Пусть стоит как надгробный памятник моему писательскому мастерству.

Поэтому Говард и Катастрофа вынесли в сад ударные, радиоприемник, папин настольный магнитофон, скрипку и кларнет, свалили на лужайке в огромную груду, которая брякала, вякала, вопила, звенела и верещала, и стали приставать к Громиле с мольбами выкопать яму поглубже. Но Громила не желал даже на минуту отойти от Фифи: он с жалобным видом ходил за ней по пятам и горестно вздыхал. А Фифи наотрез отказывалась принимать участие в затее Говарда.

– По-моему, поделом мистеру Сайксу. Нечего было так поступать с Арчером! – заявила она.

– А как я поступил с Арчером? – ехидно спросил папа. – Впервые в жизни этот хлыщ услышал от кого-то «нет»!

Поссориться они не успели, потому что снова начали названивать соседи, теперь уже с жалобами на тарарам в саду. Говард и Катастрофа в несколько приемов принесли все музыкальное добро обратно. Телефон опять затрезвонил. Говард снял трубку и устало сказал:

– Алло?

Звонила Диллиан. Она вкрадчиво заворковала, отчего Говарда просто скрючило. Он хотел было сказать ей: «Зачем вы выставили меня дураком? Отдавайте слова немедленно!», но она была так вежлива и обходительна, что он растерялся.

– Говард, дорогой, вы не могли бы передать кое-что папе? Скажите ему: я уже в курсе, что Арчер, Торкиль и Хатауэй требуют от него слова каждый для себя. Бедный, как же тяжко ему приходится! Совсем его замучили, истерзали. Но вы, пожалуйста, передайте ему, что я очень, очень рассержусь, если он будет гадким и сделает, как они хотят. Запомните, милый?

– Да, – пробурчал Говард. – Папа ничего делать не собирается. Он и пишущую машинку из дома убрал!

– Ах, какой молодец, какой умница! – прожурчала Диллиан. – Передайте ему, голубчик, что я очень довольна.

Говард твердо решил не доставлять Диллиан никакого удовольствия и ничего папе не передавать. К сожалению, судя по всему, Торкиль их подслушивал, и гремевшая на весь дом музыка смолкла именно в тот миг, когда Говард говорил про пишущую машинку. И папа услышал его.

– Кто звонит? – крикнул он.

Пришлось все рассказать.

Папа отнесся к звонку Диллиан куда спокойнее, чем опасался Говард.

– Блистательная Диллиан? – переспросил он. – Ну еще бы она не была довольна. Ведь пропавшие слова у нее, вот она и решила включиться в игру. Таким образом, на горизонте их теперь четверо. Хотел бы я знать, когда объявятся остальные – как бишь их там?

– Шик, Эрскин и Вентурус, – подсказала Катастрофа. – Я всех запомнила и посчитала.

– Вот-вот, они самые, – кивнул папа, задрал голову к потолку и сложил руки рупором. – Эй, соглядатаи! – прокричал он. – У меня новости для всех архизлодеев и шпионов, водопроводных, телевизионных, канализационных! Для всех шпигователей жучками! Шик, где ты? Вентурус, неужто ты не рвешься во властелины мира? Не пропусти уникальное предложение! Впервые в истории! – Папа подбежал к раковине и крикнул в сливное отверстие. – Эрскин! Ты что там, уснул? Почему вы не объявляетесь? Нам без вас так скучно!

В ответ из чулана под лестницей и из гостиной загремела «Песня британских авиаторов».

– Торкиль и Арчер и вдвоем прекрасно справляются, – заметила мама.

Она была права. К вечеру все проголодались, замерзли и едва не оглохли.

– А если в саду готовить? – предложил Громила.

– Громила, да вы гений! – воскликнула мама. – Как же я раньше не догадалась! Наверно, мозги у меня барахлят из-за шума.

Общими усилиями на лужайке развели костер и устроились вокруг, завернувшись в куртки, пальто, одеяла и пледы. Жарить сосиски на палочках было интересно. Музыка, доносившаяся из дома, создавала романтическое настроение.

– Классный денек получился, – подвела итог Катастрофа. – Мне нравится, когда все наперекосяк.

– Хорошо тебе, – недовольно отозвалась Фифи. – А я, если мистер Сайкс в ближайшие дни не передумает, просто съеду, и все тут.

Громила тоскливо вздохнул и впился глазками в лицо Фифи, озаренное отсветами костра.

– Будет хуже, – доверительно предупредил он Говарда.

Громила не ошибся. Ночь выдалась ужаснее некуда. Все так замерзли, что никому не спалось, да еще неугомонный Торкиль каждую четверть часа посылал новую волну музыки. В конце концов озябший Громила взвыл на весь дом и протопал из гостиной наверх, к Говарду, где рухнул спать на пол, заполнив комнату от края до края и дрожа от холода самым жалостным образом.

На следующий день Арчер почти не включал ни газ, ни электричество. Торкиль продолжал терзать всех взрывами музыки в доме. А снаружи, на улице, он подослал блюзовую группу на грузовике, вооруженную барабанами, трещотками, стиральными досками и губными гармошками. Блюзовая группа все утро ездила туда-сюда по Верхней Парковой и издавала звуки, которые Говарду бы понравились, если бы их не перекрывал разливавшийся по дому «Реквием» Верди. Готовить и есть в кухне уже никто не пытался – разводили костер в саду. Оказалось, что Громила мастер разводить костры, но больше он ничего не делал, только сидел и скорбно пялился на Фифи.

– Я начинаю его бояться, – пожаловалась Фифи. – Уймите его!

Говард и Катастрофа заманили Громилу в гостиную – поговорить. Тут непрерывно тренькало пианино, а телевизор, несмотря на то что к экрану было приколочено письмо Хатауэя, гремел музыкой, так что разговор никому не удалось бы подслушать. Из окна гостиной отлично видна была шайка Хинда, которая внимала блюзовой группе. Рыжий мальчишка больше не малевал «АРЧЕР» на стенах домов, наверно потому, что чистых стен уже не осталось. «Пожалуй, ко всему привыкаешь, – подумал Говард. – Сегодня я даже слышу сквозь шум».

– Знаете что, – сказал он Громиле, – вы взяли с Фифи неверное направление. Если вы и правда хотите ей понравиться, прикиньтесь, будто вам наплевать. Изобразите недотрогу, будьте с ней холодны, не показывайте, что вы к ней неровно дышите!

Громила шумно вздохнул. Это явно было то самое неровное дыхание.

– Не выйдет, – возразил он. – Какой уж там холод. Фифи все знает.

– Девушки такие странные и загадочные, – проникновенно объяснил Говард. – Скажи, Катастрофа?

– Я никакая не странная, – отрезала Катастрофа, – и ни в кого не втюрилась.

– Да мы не о тебе говорим! – рассердился Говард. – Честное слово, ты иногда такая эгоистка – ну вылитый Торкиль! Пуп земли, тоже мне!

Катастрофа надулась и некоторое время сосредоточенно ковыряла носком потертый уголок ковра.

– Фифи вас боится, потому что вы слишком пристально на нее смотрите, – терпеливо внушал Говард Громиле. – Вы попробуйте хоть изредка смотреть в другую сторону.

– Глаза сами притягиваются, – виновато объяснил Громила. – Больно красивая.