Текст книги "Ребенок на заказ, или Признания акушерки"

Автор книги: Диана Чемберлен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

22
Эмерсон

Кухня в моем кафе была намного чище, чем кухня дома. Это потому, что сотрудники департамента здравоохранения никогда не бывали у меня дома, а в кафе они могли объявиться в любую минуту. Наш рейтинг был 99, а я метила на 100. Поэтому я и заставила Дженни вычистить холодильник и протереть каждый дюйм стойки, прежде чем отпустить ее в тот вечер домой.

– Я поеду отсюда прямо в библиотеку, Дженни, – сказала я, проверяя, остались ли у меня продукты для завтрака. – Тут есть еще остатки ореховой смеси. Возьми ее домой и разогрей себе и отцу на ужин.

Дженни подняла на меня взгляд.

– Ты не вернешься домой к ужину?

Она говорила таким тоном, словно я сообщила ей о своем намерении улететь на Луну. Но меня это не удивило. Ужинала я всегда дома, если не считать случайных посиделок с Тарой. Сегодня, однако, у меня были другие планы. К сожалению, мне придется солгать о них.

– Мне нужно исследовать старинные рецепты блюд, которые я хочу добавить к меню наших ланчей, – сказала я. – В Интернете их не достать, но в библиотеке они доступны.

Неопределенность моего объяснения себя оправдала. При слове «исследовать» Дженни приняла серьезный вид. И с Тедом это тоже сработало, когда я рассказала ему ту же историю. У меня было такое чувство, что это была не последняя ложь, которую услышит от меня мое семейство.

– Так ты справишься? – Я сняла передник и повесила его на крючок за дверью. – Ты позаботишься об ужине?

– Пожалуй. – Дженни брызнула струйку спрея из флакона на стойку и начала протирать ее. – Но я хотела поговорить с тобой о работе. Я бы хотела работать меньше.

Я засмеялась.

– Все мы того хотели бы.

Она на меня не смотрела, вероятно, ожидая, что я буду недовольна. Честно говоря, я в ней сейчас не слишком нуждалась. Сандра, мой менеджер, еще одна официантка и повариха отлично справлялись. Но Дженни нуждалась в деньгах и очень помогала нам в те дни, когда работала.

– Я серьезно. – Дженни отодвинула тостер, чтобы протереть стойку за ним. Я старалась вспомнить, когда я последний раз отодвигала тостер у себя дома. – У меня теперь больше работы по детской программе, так как Ноэль… – Она пожала плечами. – Ну, ты же знаешь.

– И ты хочешь проводить больше времени с Девоном.

Дженни улыбнулась и покраснела.

– У меня сейчас мало свободного времени.

Она очень увлеклась этим парнем. Я была так занята своей жизнью, что едва замечала, что происходило в ее жизни.

– Меньше рабочих часов, значит, меньше денег у тебя в кармане, – сказала я, убирая просохшие тарелки.

– Я знаю.

– Составь с Сандрой новое расписание, и мы посмотрим, что получается, – сказала я. Дженни – славная девочка. Она очень похожа на меня. С легким характером и множеством друзей. Может быть, без особых амбиций, но, откровенно говоря, я всегда считала, что важнее быть любимой, чем преуспевающей. Я знаю, нашлись бы люди, которые бы со мной поспорили на этот счет, но мне это не важно. Я всегда хотела нравиться. Пусть меня осуждают. Дженни нравилась всем, кто ее знал – детям и взрослым. На мой взгляд, лучше воспитать именно такого ребенка, а не того, который ради личного успеха готов всадить другому нож в спину.

И мальчики, с которыми она дружила, казались тоже симпатичными. Серьезных отношений у нее ни с кем не было – по крайней мере, насколько я знала, – и это было прекрасно. Может быть, с Девоном обстояло по-другому. Мне нравилось, что они все лето общались вчетвером – Дженни и Девон, Грейс и Клив. Чем больше народа, тем спокойнее для родителей. Хотя, может быть, в этом я и ошибалась.

– Как дела у Грейс? – спросила я, закрывая шкаф.

– Ты имеешь в виду с Кливом?

– Ей, должно быть, приходится нелегко, когда она видит тебя с Девоном.

– Она… – Дженни пожала плечами. – Она глупенькая, а Клив – кретин.

– Я могу понять его чувства. – Я достала из холодильника ореховую смесь, приправленную перцем, опасаясь, что Дженни про нее забудет. – Ему, возможно, хочется пожить на свободе вдали от дома.

– Не в этом дело, – сказала Дженни. – Это как раз понятно. Дело в его поведении. Он постоянно ей пишет и поддерживает в ней надежду, что вернется.

– Ах, вот что!

Тогда дело плохо, подумала я.

– Начинает всегда она. Но он ей отвечает, и она думает, что все еще нравится ему.

– Я уверена, что так и есть.

– Но не так, как ей того хочется. – Дженни убрала спрей в шкафчик под раковиной и выбросила бумажные полотенца в мусорную корзину. – Я думаю, это плохо с его стороны.

– Не везет ей. – Я положила ореховую смесь в пластиковый пакет. – Сначала отец, потом Клив. – Бедняжка Грейс. Она была так близка с Сэмом. Я ей завидовала. Между Тедом и Дженни никогда не было такой близости, как между Сэмом и Грейс. – Мне жаль ее.

– Мне тоже. – Дженни вымыла руки и, облокотившись о стойку, вытерла их бумажным полотенцем. – Я не могу даже вообразить, чтобы папа умер. Тяжело было потерять Ноэль, да еще и дедушка в хосписе.

– Я знаю, детка.

Сестра из хосписа позвонила мне сегодня утром и сказала, что дедушка хочет видеть меня одну, без Теда и Дженни. Я понятия не имела почему. Но, конечно, я исполню его желание. Я бы все для него сделала.

Я подошла к Дженни и откинула волосы, почти полностью закрывшие ее правый глаз, и поцеловала дочь в висок.

– Люблю тебя, – сказала я.

– А я тебя. – Она тряхнула головой, и волосы снова упали ей на лоб. Потом она взглянула на пакет на стойке. – Пошли?

Я обняла Дженни, и мы направились к двери. Мне ее будет так не хватать, если она сократит свое пребывание в кафе.

– А с Девоном у тебя серьезно? – спросила я.

– Несерьезно, – ответила она.

Я почувствовала, как между нами воздвиглась невидимая стена, и поняла, что момент тесного общения между матерью и дочерью прошел. Сегодня вечером его уже не вернуть. Так и должно быть, все правильно. Я вспоминала эти несколько минут близости с Дженни, когда старалась найти Анну, женщину, у которой не было возможности узнать свою дочь из-за того, что натворила Ноэль.

…Я сидела за компьютером в библиотеке и просматривала сайт «Северная Каролина». Дома я уже посмотрела все на «Анна», «Уилмингтон», «Ребенок», «Роддом» и не нашла никакой полезной информации. Здесь я надеялась найти больше сведений.

В соответствии с журналом Ноэль последний принятый ею ребенок был мальчик. Поэтому наше предположение, что после «несчастного случая» она бросила практику, было неверно. Если, конечно, в журнале вообще не было упоминания об этом случае. Я хотела найти газетную статью, о которой Ноэль упоминала в письме, начатом ею восьмого июля. Быть может, эта задача была неразрешима, но необходимо было попробовать.

Это заняло у меня порядочно времени, но при помощи библиотекаря я нашла поисковую страничку газеты «Уилмингтон Стар». В письме Ноэль не говорилось, когда именно она увидела статью, где упоминалась Анна. На страничке были только номера «Стар», начиная с апреля 2003 года. Я надеялась, что статья была напечатана уже после этого срока. Я оптимистично решила начать просматривать все статьи за июнь и июль 2003 года, где упоминалось имя «Анна». Сколько их могло быть? Оказалось, пятьдесят семь. «Анны» меня заполонили. Я читала все подряд – некрологи, спортивные результаты, о мошеннике-шерифе, два сообщения о рождениях. В результате я ограничилась только женщинами детородного возраста на тот период, когда Ноэль была акушеркой. Среди них была Анна, выигравшая приз за «Лучший дворик месяца», двадцатисемилетняя олимпийская чемпионка и женщина, укравшая в магазине пиво. Единственной реальной возможностью была Анна, получившая приз. Я записала ее фамилию – Фишель. Я представила, как она вкладывает всю энергию в свой садик, чтобы заполнить пустоту, оставленную потерей ребенка. Я снова углубилась в поиск. И хотя она действительно жила в Уилмингтоне, ей оказалось шестьдесят восемь лет.

Я предприняла еще одну попытку поиска, начав со слов «роддом», «ребенок» и «пропажа». Результаты не обнадеживали.

Пора подойти к делу серьезно. Ноэль поглощала газеты. Однажды она даже выписывала «Нью-Йорк таймс», но это было давно. Потом она читала ее в Интернете. Я знала, что Ноэль в Интернете читала и «Вашингтон пост», потому что она всегда жаловалась на то, какой консервативной стала эта газета. Но все-таки она ее читала. Она пользовалась любым предлогом, чтобы ополчиться против раздражавших ее всезнаек.

Я попробовала «Пост», разыскивая Анну между первым июня и восьмым июля, и сразу обнаружила десять страниц по двести упоминаний на каждой. Я долго сидела, глядя в потолок. Это было проигрышное дело. Глупо просматривать «Пост» и еще глупее браться за «Нью-Йорк таймс». Ребенка взяли именно из уилмингтонского роддома. Статья должна быть только в уилмингтонской газете. Я уже собралась было снова переключиться на «Стар», когда взгляд мой остановился на заголовке на первой странице: «Полиция отстаивает свои действия в деле пропавшей трехлетней девочки». Я уперлась глазами в заворожившее меня слово «пропавшая». Но это не могла быть статья, о которой писала Ноэль. Украденный ею ребенок был новорожденным. Вероятно, потому, что я утонула в море поисков и не знала, что делать дальше, я кликнула эту статью и начала просматривать ее в поисках имени «Анна».

3 июня 2003 года маленькая девочка из Мэриленда исчезла из кемпинга в Долине Шенанду, где она отдыхала со своей семьей. Очевидно, возникли какие-то проблемы в связи с тем, как полиция расследовала это дело, и в него включилась Анна. Я нашла ее в последнем предложении:

«Анна Найтли, представитель Бюро розыска пропавших детей, оспаривает действия полиции, расследовавшей это дело. Объявление только с описанием внешности ребенка – это недостаточно, заявила она».

Это не могла быть наша Анна, но я на всякий случай посмотрела «Найтли». Имя и фамилия оказались более распространенными, чем я могла подумать. Анны Найтли разводили собак, писали в блогах о вышивке крестиком и преподавали в школах. Я добавила к моим поискам слово «пропавший», и тут выскочила статья, о которой я и не мечтала. Она появилась в «Вашингтон пост» 14 сентября 2010 года – день, когда покончила с собой Ноэль – под заголовком «Новый директор Бюро розыска пропавших детей. Статья была короткая и по сути дела.

«Новым директором Бюро розыска пропавших детей стала Анна Найтли. Она работала в Бюро в различных должностях с 2001 года, занявшись этой деятельностью после исчезновения ее собственной новорожденной дочери из роддома в Северной Каролине. Ее целью с тех пор является воссоединение пропавших детей с их родителями».

Я откинулась на стуле, с ног до головы обливаясь холодным потом. На самом деле до этого момента я не верила письму Ноэль. Я не могла представить, чтобы она украла пачку жевательной резинки, не то что ребенка. Я не могла представить, чтобы она жила во лжи. Но это произошло, и теперь у меня были доказательства.Вопрос только в том, что мне с ними делать?

23
Ноэль

Райтсвиль-Бич, Северная Каролина 1989

– Привет девушкам из Гэллоуэя! – Сэм вошел в заднюю дверь маленького выходившего на океан коттеджа. – Это мой вклад в сегодняшний ужин.

Вместе с Эмерсон и Тарой Ноэль заглянула в ведро, которое он держал в руке.

– Замечательно! – сказала Тара.

– А что это такое? – спросила Эмерсон.

– Рыба, – с гордостью заявил Сэм.

– Я хочу сказать, что за рыба?

– Какая разница? – рассмеялся он. Они вчетвером прожили здесь два дня, и его кожа уже приобрела золотистый оттенок.

Ноэль видела, что, по крайней мере, одна из рыб была еще жива и пыталась трепыхаться. Вздрогнув, она отвела взгляд от ведра и посмотрела на Сэма.

– Ты чудовище, Сэм, – сказала она.

Сэм сам заглянул в ведро.

– Не думаю, чтобы они уж слишком страдали, – сказал он, но вид у него стал обеспокоенный, и это тронуло ее. Сэм был мягкосердечный.

Он наклонился и чмокнул Тару в щеку.

– Я почищу их на дворе, – сказал он. – Просто хотел сначала похвастаться.

Домик на Райтсвиль-Бич был маленький и само совершенство. Тара и Сэм занимали самую большую спальню, а Эмерсон – самую лучшую из маленьких. Она предлагала Ноэль тянуть жребий, кому какая достанется, но Ноэль отдала ей лучшую. Она была готова на все ради Эмерсон. Ноэль сказала, что ей не важно, в какой комнате жить, и это была правда. Она была счастлива находиться на пляже с друзьями, которых полюбила за прошедшие десять месяцев. У нее не сложилось с ними такой тесной связи, какая бывает между первокурсниками, вроде Тары и Эмерсон, поскольку она была на три года старше и в течение года занималась делами общежития как староста, но обе девушки стали ей самыми близкими друзьями, какие у нее когда-либо были. Сначала ее беспокоило, как бы они не сочли, что она вмешивается в их жизнь, но постепенно почувствовала их искреннюю привязанность к себе. Они приняли ее, со всеми ее странностями, как к ней редко кто-нибудь относился.

В каком-то смысле, ближе всех к ней был Сэм.

Оказалось, что он был преподавателем-ассистентом, когда она слушала курс «Медицина и закон», и она обнаружила, что он не просто красивый мальчик. Профессор сосредоточился на том, как медицинский персонал должен уметь ограждать себя от судебного преследования, а Сэм казался более озабоченным положением пациентов, и Ноэль это очень понравилось. Он вошел в ее жизнь и в аудиториях, и вне их. Они стали встречаться в ресторанчике студенческого союза в перерывах между занятиями, и она рассказывала ему о пациентках, с которыми работала во время практики. Он всегда внимательно и заинтересованно слушал ее. Раньше она считала юристов жуликами и ловкачами, искажающими истину в интересах своих клиентов, но Сэм был совсем другой. Она надеялась, что адвокатская практика его не испортит. Осенью он должен был закончить учебу, и она просила его хоть раз в неделю придерживаться своих принципов, как это делала она сама.

В своих разговорах они иногда переходили от профессионального к личному, и она рассказывала ему о том, что обычно держала в себе. Об уходе отца. Об акушерской деятельности матери. Она рассказала ему о мужчинах, с которыми спала, и о тех, кто этого добивался, но получил отказ.

– Тебе нравятся чудаки, – сказал он.

– Кого ты имеешь в виду?

– Парней, с которыми ты спала. – Он кивнул в сторону одного из них, сидевшего за соседним столиком, сгорбившись над книжкой, с длинной косой, болтавшейся у него через плечо. – Все они ненормальные.

Это правда. И Сэм был такой же, только на свой лад, и, не принадлежи он другой, она бы надеялась на что-то большее с ним. Она знала, что его влекло к ней, но он был настолько предан Таре, как будто они были помолвлены от рождения.

Осенью все изменится. Именно поэтому это лето и ее общение с друзьями были для Ноэль так драгоценны. Осенью Сэм будет на практике в Уэйк-Форест, а она – в Гринвилле. Близость к цели радостно волновала ее, но она с глубокой грустью думала о разлуке с Эмерсон, Тарой и Сэмом.

Особенно, конечно, с Эмерсон.

Хотя ее мать знала, что дочь подружилась с Эмерсон, но она считала, что Ноэль примирилась с ситуацией и отстранилась. Она бы и отстранилась. Она не хотела никому причинять вред. Но смириться? Это было невозможно.

Весь год она надеялась, что родители Эмерсон приедут к ней из Калифорнии и Ноэль увидит, наконец, свою родную мать. Этого не случилось. Однажды, совершенно неожиданно, к Эмерсон приехали ее бабушка и дедушка из Джексонвиля. Но Ноэль пришла в общежитие буквально через несколько минут после их отъезда. Ирония была в том, что она испытала облегчение. Она боялась, что под влиянием этой внезапной встречи могла выпалить что-то, о чем потом пожалела бы. Она хотела увидеться с ними, но не без подготовки.

…В четвертую ночь в коттедже на берегу океана Ноэль проснулась, вздрогнув. Она тихо лежала в темноте, стараясь сообразить, что могло ее разбудить. Голоса? Телефон? Было тихо.

Вдруг дверь ее спальни распахнулась.

– Ноэль, проснись! – Сэм подошел к ее постели. Он потряс ее за плечо, и она села, обеими руками откидывая с лица волосы.

– В чем дело? – спросила она.

– У Эмерсон умерла мать! – сказал он. – Она…

– Что?

– Только что звонил ее отец. Они катались на велосипедах, и ее сбила машина. Эмерсон…

– О, нет. – Она свесила ноги с постели и дрожащими руками натягивала шорты. Этого просто не могло быть. – Где Эмерсон?

– Она выбежала на пляж. Она в истерике. Тара побежала за ней, и я туда же.

– Я с тобой.

Они выбежали на веранду, Сэм распахнул дверь, и Ноэль побежала вслед за ним на пляж. Она не могла полностью осознать происшедшее. Ее мать умерла? Нет, нет, нет!

Воздух был как смола, густой и черный, и море было спокойное. Они услышали Эмерсон раньше, чем увидели ее. Она сидела, съежившись, на песке. Тара держала ее в объятиях, как ребенка.

– Я не верю! – рыдала Эмерсон. – Я не могу поверить!Ноэль и Сэм опустились на песок рядом с ними, обняв их обеих. Сэм и Тара бормотали какие-то утешительные слова, но Ноэль лишилась голоса. Он застрял где-то у нее в горле, и она была рада, что в темноте никто не видит, как она оплакивает мать, которую уже никогда не увидит.

Никто из них в эту ночь не спал. Были еще десятки звонков, принимались решения, заказывались авиабилеты. Тара решила, что полетит с Эмерсон в Калифорнию. Ноэль как-то не расслышала, что дедушка и бабушка Эмерсон заедут за ними по дороге в аэропорт. Поэтому именно она открыла дверь и оказалась лицом к лицу с человеком с такими же яркими голубыми глазами, как у нее. Она сразу поняла, кто он, и застыла, не выпуская дверную ручку.

– Я – дедушка Эмерсон, – сказал он. – Они готовы? – В уголках глаз у него были морщинки, как будто он смеялся часто и от всей души. Но сейчас он не смеялся.

У Ноэль пересохло во рту. Она знала, что нужно что-то сказать – вроде «сожалею о вашей потере», – но слова у нее не шли.

– Я позову ее, – ухитрилась она сказать наконец. Она повернулась и увидела Сэма. – Скажи Эмерсон, что приехал дедушка, – сказала она, направляясь в ванную. – Мне плохо.

Она хотела обнять на прощание Эмерсон и Тару. Но вместо этого заперлась в маленькой ванной, сидя одетая на унитазе и дожидаясь, пока они уедут. Через дверь до нее глухо доносились голоса. Голос ее сестры. Голос ее дедушки. Потом захлопнулась дверца машины.

Но Ноэль не выходила из ванной. Она оставалась там так долго, что Сэм постучал в дверь.

– Ноэль? У тебя все в порядке? – спросил он.

Она сполоснула лицо и вышла в холл.

– Все нормально, – сказала она. Она на него не смотрела. Она не знала, что было написано у нее на лице, но ей не хотелось, чтобы он это прочитал.

– Тара и Эмерсон хотели попрощаться.

– Я только… у меня был просто минутный приступ тошноты.

Сэм взглянул на часы.

– Не могу поверить, что еще только два часа, – сказал он. – Кажется, будто несколько дней прошло с тех пор, как раздался этот звонок.

– Да. – Она чувствовала, что он не сводит с нее глаз. – Я почитаю немного у себя, – сказала она.

– Ты уверена, что тебе уже хорошо? – спросил он.

– А разве кому-нибудь из нас сегодня может быть хорошо?

Он покачал головой.

– Думаю, что нет. – Но он смотрел на нее с любопытством и тревогой, и ей пришлось отвернуться.

Ноэль хотела позвонить матери, чтобы рассказать ей о происшедшем. Но она не была к этому готова. Она бы расплакалась, и мать стала бы беспокоиться, но Ноэль знала, что мать не могла ей посочувствовать. Посочувствовать так, как ей хотелось бы. У матери были смешанные чувства по отношению к тайной близости Ноэль к ее биологической семье.

Она несколько раз брала телефон и начинала набирать номер мисс Уилсон, но тут же опускала трубку. Наконец, она вышла на пляж, где в шезлонге сидел Сэм с открытой книгой на коленях. Ноэль встала на колени рядом с ним, как будто собираясь молиться. Обеими руками обвила его руку ниже плеча, такую теплую под ее ладонями.

– Можно с тобой поговорить? – спросила она.

Он отложил книгу, и, хотя Ноэль не могла видеть его глаза за темными очками, она разглядела на его лице озабоченность.

– Разумеется, – сказал он.

Она потянулась и подняла очки ему на лоб.

– Я не вижу твои глаза, – пояснила она. – Мне нужно их видеть.

Он прищурился, вглядываясь в нее.

– Ты в порядке?

Она отрицательно покачала головой.

– Пойдем в дом, – сказал он. Он дал ей книгу, а потом встал и сложил шезлонг. Он нес его в одной руке, другой обнимая Ноэль за плечи. Они направились к дому.

У Ноэль болезненно сжалось горло. Сможет ли она это сделать? Сможет ли она рассказать кому-нибудь? Сможет ли она вымолвить нужные слова? Следует ли ей говорить об этом?

Сэм указал рукой на качалки на веранде, и они сели.

– Поговори со мной, – сказал он.

Она открыла рот, но ее голос замкнулся в горле, и она закрыла лицо руками. Сэм подвинулся к ней. Она почувствовала, как его руки обхватили ее голову, а губы прижались к виску. Дружеское тепло. Тепло друга, который ее любил. Она это знала.

Она подняла голову, вытирая слезы пальцами. Сэм снова сел в качалку. Лицо его было серьезно. Он положил кончики пальцев на ее голое колено, словно выжидая, пока она справится со своими эмоциями.

– То, что я скажу сейчас… – Она покачала головой и попыталась начать снова. – Если я тебе что-то скажу, Сэм, можешь ты обещать мне, что никому никогда об этом не скажешь? Даже Таре. Никогда.

Он колебался. Морщинка залегла у него между бровей.

– Да, – сказал он, – я обещаю.

Ноэль облизнула губы.

– Эмерсон – моя единоутробная сестра, – выдохнула она.

Морщинка у него на лбу углубилась. Он слегка наклонил голову набок, как будто не понял.

– О чем ты говоришь?

– Ее мать была и моей матерью.

– Но я встречал твою мать.

– Ты встречал мою приемную мать.

Смысл ее слов доходил до него медленно. Сэм качнулся назад в своем кресле.

– Надо же! – произнес он.

– Никто не знает, – сказала Ноэль. – Только моя приемная мать и я. А теперь еще и ты.

Она объяснила ему все. Как нашла папку. Что почувствовала, когда увидела фамилию Эмерсон в списке студентов. Как мать заставила ее поклясться, что ни одна душа об этом не узнает.

– А тебя удочерили законно? – спросил Сэм.

– Да, хотя были кое-какие… я думаю, матери предоставили преимущественное право, поскольку она принимала роды. Я не знаю. Теперь это уже не имеет никакого значения.

– Так стало быть, ты…. – Глаза у него расширились. – Сегодня утром ты потеряла свою биологическую мать и не можешь никому об этом сказать!

Ее нижняя губа дрогнула.

– Кроме тебя.

– А твой отец? – спросил он. – Ты знаешь кто…

Ноэль взглянула на свои колени, где его загорелые пальцы по-прежнему выделялись на фоне ее белой кожи.

– Какой-то парень, которого она встретила на вечеринке. Я даже не знаю его имени. – Она стукнула кулаком по своему колену. – Мой дедушка был сегодня здесь! – сказала она. – Мой дедушка! А я только стояла и таращилась на него.

– Мне очень жаль, Ноэль, – вздохнул Сэм.

– Для их семьи я не существую. Я не могла ничего сказать.

– Может быть… – Сэм взглянул в окно на пляж. – Знаешь, когда женщины отказываются от своих детей и отдают их в приемные семьи, они иногда соглашаются на то, чтобы тайна была раскрыта, если обе стороны хотят…

– Она не хотела, – сказала Ноэль. – Я проверяла. Для нее я просто чудовищное напоминание об ошибке, которую она совершила. Все это ерунда. У меня замечательная мать, так что мне повезло. Но я думала, я… – Голос ее дрогнул, и она с усилием продолжила: – Я думала, что когда-нибудь встречу свою родную мать. Я думала, что еще будет время.

Сэм встал и протянул руку.– Иди сюда, – сказал он и, когда она встала, обнял ее и держал в объятиях все время, пока она плакала. Есть мужчины, которые испугались бы, если бы она им рассказала, подумала она. Мужчины, которые боятся такой степени близости или ломаются под тяжестью такой тайны. Но Сэм был как скала. Кто-то, к кому она могла прислониться, на кого могла опереться. Кто-то, с кем она могла говорить обо всем. Поверять свои заветные мечты. Свои мрачные тайны. С которым она всегда могла поговорить. Всегда.

Следующие три дня они провели в коттедже вдвоем. Тара должна была вернуться на третий день к вечеру, а Эмерсон оставалась на неделю у родственников в Калифорнии. Ноэль всегда дорожила этими тремя днями с Сэмом – днями дружбы, все крепнущей от часа к часу. Единственная трудность заключалась в том, что на свете был только один Сэм и он принадлежал другой. Она всегда думала, что может прожить без мужчины. Легко. Но теперь сомневалась, что сможет прожить без этого мужчины.

Утром на третий день к ней вернулась улыбка. Они с Сэмом вместе готовили, однажды вечером сходили в кафе, мазали друг другу спину кремом от загара, плавали и говорили, говорили, говорили. Слова возбуждали в ней сексуальность, но Ноэль боролась с желанием. Он принадлежит другой. «Никогда не обижай другую женщину, как меня обидела Дорин», – сказала ей мать. Никогда, думала Ноэль, лежа в постели и мечтая о том, чтобы Сэм был с ней.

– Я хочу, чтобы ты кое-что знала, – сказал он ей вечером за день до возвращения Тары. Они развели костер на берегу, что было запрещено, и готовили зефир на бамбуковых шампурах, найденных ими в коттедже.

– Что? – спросила Ноэль, откусывая с шампура белую массу.

– Что я тебя люблю. – Сэм смотрел не на нее, а на шампур. – Но у меня есть Тара. Я полагаю, ты это знаешь.

От душной ночи и его признания у нее закружилась голова.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она.

Сэм кивнул. Для него это не было новостью.

– Ты понимаешь, какие у нас с ней отношения. Ты знаешь нашу историю. И что мы всегда знали, что будем вместе.

Она кивнула.

– Я тоже люблю Тару, – честно сказала она. – Если ты не можешь принадлежать мне, я бы хотела, чтобы ты был с ней.

– С ней я могу вести такую жизнь, какую хотел бы. – Он казался погруженным в собственные мысли. – Нормальную, упорядоченную жизнь.

Ее кольнула боль.

– А я кто такая? – Ноэль улыбнулась. – Ненормальная?

Он засмеялся.

– Ты другая. Ты замечательно другая. Ты никогда не пожелаешь иметь большой дом с белым заборчиком, двух детей и собаку.

Хотел ли он этого на самом деле, подумала она. В Сэме Винсенте было много того, что никак не вязалось с белым штакетником. Но она не хотела обидеть его и Тару, а обсуждение преимуществ упорядоченной жизни могло бы привести к этому.

– Останься только навсегда моим другом, хорошо?

Он держал перед ней шампур, предлагая ей в совершенстве приготовленный зефир.

– Другом я всегда буду, – сказал он.Кончиками пальцев она сняла зефир с шампура и положила в рот, гордясь собой, потому что не попросила у него большего и не обидела Тару. Ноэль не осмеливалась думать, что «навсегда» – это очень-очень долго.