Текст книги "Все совпаденья не случайны"

Автор книги: Диана Бош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В супермаркете Лямзина понесло вразнос. Есть хотелось нестерпимо, и он заметить не успел, как набросал полную корзину продуктов, водрузив сверху бутылку красного вина.

– Эдуард Петрович, нам столько за вечер ни за что не съесть, – заметила Таисия, округлив глаза.

– А за два?

– Даже за три.

– Вы меня плохо знаете, я страшно прожорлив. Но если все-таки вам будет тяжко расправляться с оставшимися стратегическими запасами продовольствия – зовите, я всегда помогу, – подмигнул Лямзин. – Кстати, чем вы сегодня кормили свою собаку? Уже купили собачий корм?

– Нет, – растерялась Таисия. – Я ей бутерброд давала.

– Бутерброд… – фыркнул Лямзин. – Разве ж это правильная собачья еда?! И вам не советую: от бутербродов женщины толстеют.

– Пойдемте уж к полкам, – разозлилась Таисия.

Выбрав собачьи консервы и сухой корм, они расплатились у кассы и вышли на улицу. Стемнело, за границами желтых фонарей улица терялась во тьме, и Таисия невольно жалась к Лямзину. Вскоре они свернули во двор, и вдруг Таисия судорожно вцепилась в рукав.

– Что? – встревожился Лямзин, оглядываясь по сторонам.

– Видите, – она говорила прерывающимся шепотом, задыхаясь от волнения, – в подъезде свет не горит. А утром было все нормально. Я боюсь.

– Держитесь за меня и идите максимально близко, – шепотом ответил Лямзин. – И – тсс, тихо.

Они подошли к подъезду, Лямзин отстранил Таисию и рывком распахнул дверь. Собака тявкнула и прижалась к ногам.

– Подождите здесь, я проверю.

Женщина нервно теребила поводок, приготовившись долго ждать, но Лямзин вскоре появился.

– Идемте, все спокойно, – он взял ее за руку, как ребенка.

Внезапно дверь одной из квартир распахнулась, и пучок света упал Таисии на лицо.

– Тайка, ты, што ль?

– Я, тетя Клава.

– А я думала, мой мужик. Ты видишь, что творят негодники, а? Повыкручивали все лампочки в подъезде, хоть глаз выколи теперь.

– Кто повыкручивал?

– Так известно кто – близнецы корольковские. Мой мужик видел, как они кидались лампочками на школьной спортплощадке. Вот пошел с родителями разговаривать, пусть раскошеливаются. А ты с кем? – Соседка попыталась разглядеть в темноте подъезда Лямзина.

– Пойдемте, – потянула того за собой Таисия. И вздохнула: – Завтра весь дом будет мне косточки перемывать.

– Если вас это успокоит, то моя мама в таких случаях говорила: ничего, белее будут.

– Утешили, – хмыкнула она.

– Как мог, не обессудьте.

Так, беззлобно перебрасываясь ничего не значащими фразами, они поднялись на пятый этаж, где жила Таисия, и она открыла ключами дверь.

Вспыхнул свет, Эдуард с непривычки на мгновение зажмурился, потом с интересом огляделся по сторонам. Светло-рыжие обои кубиками, стандартная мебель конца прошлого века и покрашенные белой краской двери. Исключением из шаблона была довольно оригинальная фантазийная люстра, соединяющая в себе цветное стекло и керамику, покрытую глазурью.

– Вам нравится? – спросила Таисия, перехватив заинтересованный взгляд Лямзина.

– Да, неплохо. Никогда не видел ничего подобного.

– Знаете, я ее случайно на барахолке нашла. Женщина какая-то продавала, грустная очень, сказала, что уезжает из города навсегда и потому все распродает. Дорого просила и не уступала ничуть. Я сначала ушла, жаль было последние деньги за люстру отдавать, но потом все-таки вернулась и купила. Это авторская работа, дизайнерская. Я сейчас каждый раз, когда на нее смотрю, радуюсь, что не пожмотничала: удовольствие от обладания красивой вещью стоит затраченных денег.

Лямзин кивнул.

– А фотографии вы тоже купили? Очень интересные работы, – мотнул головой майор, показывая на стену.

Таисия вдруг покраснела и спохватилась.

– Да что же вы пакеты-то в руках держите. Ставьте на кухне на стол.

Лямзин, не разуваясь, протопал по коридору на кухню и, сгрузив продукты, понимающе кивнул:

– Значит, общаетесь с фотохудожником?

– Нет, это мои снимки. Только за рамки и печать заплатила, так что недорого обошлись.

– Ого, восхищен, – пробормотал Лямзин, подходя ближе и начиная придирчиво рассматривать детали.

– Вы раздевайтесь, в прихожей тапочки есть. Туалет, ванная – налево. А прямо спальня, можете там переодеться в домашнее. Посмотрите в шкафу, возьмите, что подойдет.

Таисия быстро сортировала продукты, одни из них выставляя сразу на стол, другие убирая в холодильник.

– Хм, интересно, у вас что, много мужского белья? – В голосе Лямзина помимо его воли мелькнули ревнивые нотки.

– Нет, – хихикнула Таисия, – я имела в виду мои халаты, во что-то другое вы вряд ли влезете.

– Нет уж, спасибо, я лучше в своем. Мне как-то всегда был не слишком симпатичен Керенский в женском платье.

– Ну и зря, – пожала плечами Таисия, – хотя, впрочем, как хотите.

Лямзин прошел в коридор, достал из обувного шкафчика большие тапки и придирчиво осмотрел их.

– А хозяин тапочек внезапно не появится? – крикнул он в сторону кухни. – Или они тоже ваши? Я к тому, что, может, лучше мне в ботинках остаться, чтоб в случае чего по лужам в тапках не скакать.

– Да что вы глупости говорите, товарищ майор?! – возмутилась Таисия. – Это гостевые, купила несколько месяцев назад. У нас иногда бывает очень холодно. Идите лучше руки мойте, сейчас все готово будет.

Что для мужчины главное в ужине? Правильно, хороший кусок мяса. Поэтому, не мудрствуя лукаво, Таисия отрезала несколько ломтей свинины, отбила их деревянным молотком, посолила, поперчила и обмакнула во взбитое яйцо. Масло зашипело на сковородке, и по квартире поплыл запах жареного мяса. Лямзин, который уже забрался под упругие струи душа, задергал носом.

– Аппетитно, черт возьми, пахнет, – пробормотал он, – надо поскорее выбираться, а то помру от неудовлетворенных желаний.

Он наскоро вытерся полотенцем, оделся и засеменил на кухню.

– Ничего, что я вашей ванной воспользовался? – изобразил он на лице скромность.

– Конечно, я же сама предложила.

– Что вы такое вкусненькое готовите, отбивную? О, и салатик есть… – Эдуард запустил два пальца в миску, выцепил помидор и только хотел отправить ломтик в рот, как Таисия шлепнула его по руке.

– Нельзя лазить в салат руками! – возмутилась она. И тут же смущенно добавила: – Ой, извините, у меня машинально получилось. Я сейчас в группе продленного дня подрабатываю, вот и…

– Тяжело, должно быть, вашим воспитанникам, – хихикнул Лямзин, потирая руку.

– Что, больно? – смутилась Таисия.

– Забавно. Давно меня никто по рукам не бил. Дайте штопор, вино открою. Пора, по-моему, уже выпить на брудершафт и прекратить друг другу «выкать». А то мне все время кажется, что нас здесь много. Кстати, хотел уточнить, пока не забыл. Что, ваша тетя Катерина, совсем одинокая была?

– Да вроде бы так. Если, конечно, она не скрыла от меня новорожденного сына или дочь.

– Ну, это мы проверим, – буркнул Лямзин.

Пробка чмокнула, выскочив из бутылки, Лямзин разлил вино и, подняв свой бокал вверх, сказал:

– За приятные моменты в жизни! – И осекся, столкнувшись с недоуменным взглядом Таисии. – Ой, извините. Не то сказал.

– Вы начинайте без меня есть, а я вам пока постель постелю, – пробормотала женщина и поспешно ушла, стараясь скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

Лямзин схватив оба бокала и бутылку с вином, порысил следом за ней.

– Тая, простите дурака, сам не ведаю, что мелю. Давайте тетю вашу помянем… – Он протянул ей бокал.

Вернулись на кухню, выпили, не чокаясь, и Таисия всхлипнула, слезы полились у нее по щекам.

– Ну, не надо! – взмолился Лямзин, чувствуя себя беспомощным перед женскими слезами. – Давайте вытрем слезки и выпьем теперь за знакомство, на брудершафт.

Он неуклюже смахнул влагу с ее щек и опять налил вина, продолжая говорить:

– У меня странное ощущение возникло, когда я вошел в ваш дом. Вдруг так хорошо стало, как в далеком детстве, когда мягкий свет, тихие голоса и неповторимый аромат домашней еды с кухни. И знаешь, что там мама, и сейчас она позовет есть. Часто вспоминаю новогодние ночи, когда я лежал, глядя в окно на падающий снег, и загадывал желания. Мне рано начали разрешать встречать со взрослыми Новый год, только перед этим обязательно укладывали поспать, чтобы выдержал до полуночи. И вот когда я просыпался, за окнами уже было совсем темно, и начиналась волшебная ночь исполнения заветных желаний.

– А какое у вас самое заветное желание? – неожиданно спросила Таисия. Слезы на ее глазах высохли, и она смотрела так, словно от его ответа зависела ее жизнь.

Лямзин от неожиданности растерялся и, немного помолчав, сказал:

– Пожалуй, я уже давно забыл, что такое заветные желания. Наверное, это плохо. Живу как-то… словно по инерции. Работа, дорога, дом. Дом, дорога, работа. Эх, да ладно, давайте выпьем уже.

Таисия поднесла бокал к губам, но Эдуард торопливо остановил ее:

– Э, нет, мы на брудершафт собирались.

Они переплели руки, выпили до дна, и Лямзин пристально посмотрел в глаза Таи. Ресницы ее дрогнули, и она обвила его шею руками…

Сытный ужин и вино сделали свое дело, и вскоре Лямзин спал и видел сны. Причем спал он так крепко, как давно уже не приходилось.

А в это время в своей квартире на другом конце Москвы мучилась головной болью соседка покойного Каранзина – Юля. Все-таки самогонка Алены Марковны ядреной оказалась, да и перебрала ее Юля изрядно.

Несколько раз за ночь девушка вставала, шаркала тапками на кухню и уныло окидывала себя в зеркале взглядом. Отражение ей не слишком нравилось. Хотя в желтом свете тусклой электрической лампочки скрепя сердце еще можно было смотреть, утренний же свет безжалостно высветил помятую физиономию с впалыми щеками и синюшными кругами вокруг глаз. На работе, пожалуй, в таком виде лучше не появляться.

А как хорошо все начиналось вчера – симпатичный Никита Лавров, разыскивающий пьяницу Антона, намечающееся романтическое свидание… Имела же она право хотя бы помечтать об этом? Вот только интересно, куда все-таки его визитка подевалась? Как некстати умер Антон… А может быть, и слава богу, Господь отвел? Вдруг тот генеральный директор Лавров действительно опасный преступник?

Визитка нашлась неожиданно, когда Юля сунула ногу в сапог, собираясь идти за булочками к чаю. Она достала маленький картонный прямоугольник, еще раз внимательно рассмотрела его и, вздохнув, позвонила по оставленному Лямзиным номеру телефона.

Глава 7

Удача – дама капризная. К кому-то она сразу спешит навстречу, а кому-то приходится долго и трудно карабкаться следом, пытаясь поймать ускользающий «хвост».

Лямзин был из вторых. Периоды небывалого взлета и веры в свои силы чередовались у него с полосами отчаяния и неудач, и однажды, потерпев очередное жизненное фиаско, он даже начал пить. Каждый раз выветрившийся к утру хмель оставлял после себя чувство гадливости и болезненной тоски, а нерешенные проблемы наваливались с новой силой. Лямзин клятвенно зарекался завязать, но приходил вечер, и все начиналось сначала.

К счастью, он нашел в себе силы сказать «стоп» до того, как потерял в жизни все, но его пьяные загулы долго еще аукались ему, сказываясь на карьере. Именно поэтому в свои почти сорок Лямзин все еще ходил в майорах, но надежды на повышение не терял.

Главное, что он смог вынести из всех своих жизненных передряг – умение отключаться от мыслей о будущем. Он научился жить сегодняшним днем, так, словно завтра не существует. Причем удавалось ему почти всегда, но иногда глубоко запрятанные эмоции вырывались наружу, амбиции брали верх, и Лямзина охватывало служебное рвение. Честолюбивая мысль: «Я раскрою это запутанное преступление» – сверлила мозг, следом подключалось воображение, и Лямзину мечталось, как о нем вспомнят, наконец оценят его по достоинству, и тогда он сможет расширить жилье, обзавестись женой и парой-тройкой смешливых детишек.

Сейчас Эдуард Петрович чувствовал – разгадка где-то близко, нужно только правильно потянуть за ниточку, и тогда размотается весь клубок. Лямзин достал лист, разделил его карандашной линией на две части и написал имена всех известных ему действующих лиц. Потом взял второй листок и начал чертить схему преступления, стараясь уложить в нее все известные нюансы и детали.

Итак, Катерина Каранзина хорошо выглядела, тщательно следила за собой, была замужем за австрийцем, но что-то не заладилось, не срослось. Что ж, бывает… Женщина вернулась в Россию.

Лямзин сделал пометку в блокноте: «Узнать, что расстроило брак».

Катерина собиралась встретиться с бывшим мужем – Антоном, хотела о чем-то поговорить. Теперь не узнаешь, о чем.

Лямзин отметил: возможно, есть кто-то, кому она могла рассказать о будущем разговоре?

– Тая! – крикнул он в сторону кухни, где Таисия заваривала утренний чай. – Напомни мне, твоя тетя успела встретиться с бывшим мужем, как хотела?

– Кажется, нет, – отозвалась Таисия, – во всяком случае, мне об этом ничего не известно.

– Гм, – пробормотал Эдуард, – чрезвычайно информативный ответ. Ладно, смотрим дальше. В квартире Катерины перед самым приездом милиции находился неизвестный, возможно – убийца. Он ушел через чердачный люк, но, к счастью, его видели, а значит, можно будет попробовать составить фоторобот…

Весьма странно, когда вслед за женщиной вдруг внезапно умирает ее бывший муж, а в тот же день у его квартиры появляется тот же неизвестный. Во всяком случае, по описанию очень похожий на того, что побывал у Каранзиной.

Вот что еще более странно: он оставил соседке визитку. Это глупость или уверенность в собственной безнаказанности? Но проверить в любом случае нужно, слишком все сходится на незнакомце.

Лямзин побарабанил пальцами по столу, достал мобильник, и тот в ту же секунду зазвонил.

– Да, Юля, – ответил майор, увидев высветившееся имя. – Нашли визитку? Отлично. Вот приятное начало дня! Диктуйте, пишу.

Он ровным мелким почерком записал данные некоего Никиты Лаврова и телефон и присвистнул:

– А телефончики-то совпадают, ага!

Еще раз сверил цифры с номером, записанным на пачке денег Каранзиным, потом встал, потянулся, хрустнув суставами, и, напевая, отправился чистить зубы. Поскольку лишней зубной щетки у Таисии не оказалось, пришлось прибегнуть к старому дедовскому способу – пальцем.

Никите снился старик.

Лил дождь, и сверкали молнии. Влажно поблескивали черные горы, вызывая в душе почти мистический страх. Казалось, ущелье живое и достаточно одного неверного шага, чтобы все обрушилось камнепадом.

Старик уверенно шел между обломками скал, а Никита, оцепенев от страха, смотрел ему вслед.

– Подожди! – изо всех сил крикнул он, и мелкие камни посыпались вниз, дробно стуча. – Ты ведь знаешь все на свете, скажи, почему она ушла? Почему предала меня?

Камнепад становился все сильнее и сильнее, но старик впереди был, словно заговоренный, – ни один камень не касался его.

– Ты не можешь вот так просто уйти!

Горы ответили гулом, и Никита, не успев увернуться, почувствовал резкую боль в плече.

– Постой! Ответь, почему камни даже не касаются тебя?

И вдруг старик остановился.

– Ты неправильно задал вопрос, – хрипло сказал он, повернувшись. – Как думаешь, почему камни падают там, где идешь ты?

И незнакомец опять пошел вперед, слегка ссутулившись и склонив седую голову, а Никита молча смотрел ему вслед.

– Стой, не уходи! – в отчаянии крикнул он. – Неужели я так виноват, что не заслужил даже подсказки?

Старик обернулся.

– Хочешь подсказку? Тогда ответь себе всего на один вопрос: что на самом деле ищешь ты?

И исчез. А скалы все продолжали дрожать. Звук становился все выше и выше, пока не превратился в пронзительный звон…

В дверь настойчиво звонили. Никита потер глаза кулаками, старательно прогоняя остатки сна, но ощущение песка под веками все равно осталось. Непрестанно моргая и жмурясь, он подошел к двери и прильнул к глазку. Насколько можно было разглядеть, на лестничной клетке стояла женщина неопределенного возраста, с сумкой на широком черном ремне и настойчиво давила на кнопку звонка. Меньше всего Никите сейчас хотелось с кем-нибудь разговаривать: сонная физиономия, помятая одежда – зрелище не для посторонних глаз. Но тетка явно не собиралась уходить. Она переминалась с ноги на ногу и заглядывала в «пуговку» дверного глазка.

– Вот дура-то, будто можно что-то с той стороны увидеть, – пробурчал Никита вполголоса. И уже громко спросил: – Вам что нужно?

– Лавров Никита Сергеевич? – откликнулась незамедлительно тетка. – Вам телеграмма, срочная. Получите и распишитесь.

Кровь ударила ему в голову: Эльза! Путаясь в ключах и цепочках, дрожащими руками Лавров открыл дверь и… То, что последовало за этим, больше походило на дурной сон, чем на реальность. В квартиру ворвались пятеро вооруженных людей в камуфляже, скрутили Никите руки и повалили на пол, ткнув его носом в пыльный ковер.

Он лежал смирно, прислушиваясь к разгрому своей квартиры, но когда в кабинете с грохотом упала стремянка и зазвенела осколками дорогая античная ваза, не выдержал и вскочил. В ответ его с такой силой пнули обратно, что Никита снова упал на ковер и проехал по нему лицом, надышавшись пыли.

«Пора отдать ковер в химчистку», – уныло подумал Лавров и, не удержавшись, чихнул.

Мысль, что будет, если сейчас найдут пистолет, сковала тело судорогой. Стало трудно дышать, руки и ноги онемели. И тут кто-то крикнул:

– Все чисто, ничего нет!

На душе у Лаврова полегчало. Все-таки он хороший парень, этот вандал, грохнувший античную вазу. Что значат какие-то несколько тысяч по сравнению со свободой?!

Уже шел второй час, как Никита мерил шагами «обезьянник» – открытую камеру с решеткой, расположенную в дежурной части. Сидеть он физически не мог: хотелось куда-то бежать, кричать, кому-то что-то доказывать, рассказывать, что не виноват. А между тем ему даже не соизволили объяснить, в чем же его обвиняют.

Это было хуже всего, потому что Никита никогда не умел убедительно врать, не подготовившись заранее, и поэтому боялся, что вопросы опера застигнут его врасплох.

Как вариант, оставалось говорить чистосердечную правду. Вот только правда его такова, что за нее быстрее всего можно загреметь в тюрьму: сначала он приезжает к дому, откуда выносят тело убитого мужчины, потом появляется в квартире, где в постели лежит мертвая женщина, и наконец наносит визит человеку, который в ближайшее время тоже оказывается трупом.

«Или Каранзин уже был мертв, когда я приходил к нему? – с надеждой подумал Никита. – Тогда, вероятно, это снимет с меня подозрение в убийстве? Или, наоборот, подчеркнет причастность? Главное, что меня застали у двери убитого человека, все остальные показания можно повернуть как угодно».

От столь унылых мыслей Никите стало плохо. Он сел на скамью и прислонился спиной к холодной стене. И тут же громыхнула дверь, на пороге появился сержант и рявкнул:

– Лавров, на допрос!

«Как непредсказуема жизнь, – подумал Никита, поднимаясь и идя к выходу из «обезьянника». – Еще вчера я беспокоился о том, как более убедительно рассказать о преимуществах выбранной концепции дизайна, а сегодня размышляю о показаниях на допросе».

Опер обладал уютной, располагающей к себе внешностью. Он казался спокойным и умудренным опытом человеком, что вселяло надежду. Может быть, при каких-то других обстоятельствах между ними даже могла возникнуть дружба, но не сейчас: когда люди находятся по разные стороны баррикад, они обречены стать врагами.

В этот момент Лямзин мельком взглянул на топчущегося на пороге Никиту и буркнул, указав на стул:

– Садитесь, не скромничайте.

Казенный стул не отличался особым удобством, вдобавок еще и скрипел, стоило только Никите пошевелиться. А Лямзин не торопился. Он перебирал бумаги, что-то читал, делал какие-то пометки и, казалось, совсем забыл о том, что в кабинете кроме него еще кто-то есть.

Можно было бы, конечно, напомнить о себе, к примеру, кашлянуть, как робкий посетитель на приеме у важного начальника, или подвинуть поближе к столу стул. Хотя вряд ли получится, наверняка он привинчен к полу. А в общем-то, торопиться некуда, пусть себе следователь листает свои бумаги: что здесь, что в камере – время течет одинаково…

Никита скептически хмыкнул в ответ на собственные мысли, Лямзин поднял голову, внимательно посмотрел на него и опять уткнулся взглядом в документы.

Минуты текли отвратительно медленно. Никита старался не ерзать на стуле, не тереть нос и не хрустеть пальцами. Ему казалось, что суетливые движения непременно выдадут волнение, и потому старательно изображал спокойствие.

А следователь все продолжал молчать. Теперь он уже не казался Никите симпатичным, мало того – Лавров начал физически ощущать неприязнь, исходящую от хозяина кабинета.

– Что вы так нервничаете? Ведь вы даже еще не знаете, о чем я собираюсь с вами говорить, – вдруг произнес Лямзин. И Никита вздрогнул, ощутив боль от впившихся в ладони ногтей. Тогда он разжал пальцы и, скрестив руки на груди, с вызовом произнес:

– А вы, гражданин начальник, конечно, на моем месте чувствовали бы себя как на отдыхе в ресторане.

– Не ерничайте, к вашей интеллигентной внешности не идет, – огрызнулся Лямзин.

Он на самом деле тянул время, но совсем не по той причине, которая представлялась Никите. Все было гораздо проще: Лямзин злился на себя. Показания свидетельниц, описывавших Никиту, сводились к тому, что все отмечали его внешнюю привлекательность, и это настроило Лямзина резко против: он недолюбливал смазливых мужчин. Увидев же в первый раз подозреваемого, неожиданно для себя ощутил симпатию к нему, казалось бы, совершенно ничем не оправданную.

Но это все эмоции, которые, как известно, эфемерны, а вот нестыковки в деле вполне реальны. И если прежде Лямзин уверенно вел дело к виновности Лаврова, то сейчас он испытывал досаду за желание быстро отрапортовать о раскрытом преступлении. В общем, Лямзин боялся ошибиться и сломать невиновному человеку жизнь.

С другой стороны, эмоции мешали трезво оценивать ситуацию: поддавшись им, Лямзин рисковал оставить на свободе преступника.

Был и третий фактор. Лямзин очень гордился своей интуицией: она еще никогда его не подводила. Так вот, чисто инстинктивно за кажущейся простотой дела Лямзин чувствовал некие подводные камни. Было во всем этом что-то странное, не вписывающееся в схему.

Потому Лямзин и молчал, стараясь навести порядок в мыслях и решить, в каком ключе вести допрос.

– Мне жаль разочаровывать вас, Никита Сергеевич, но ситуация складывается не в вашу пользу. А именно: вам сейчас, во-первых, придется объяснить, что вы делали в Алтышниковом переулке, в квартире Катерины Каранзиной, – начал нападение майор.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Да? – удивился Лямзин. – А соседи вас запомнили и очень неплохо описали. Вот, поглядите.

Лямзин придвинул свидетельские показания Лаврову, и тот бегло проглядел их.

– Ну и что? Весьма расплывчатое описание. Где указано, что это я?

– Да, согласен, – кивнул Лямзин. – Не указано. Но у меня еще и из дома Антона Каранзина свидетельские показания имеются, и от соседок Таисии Тиховой, племянницы Каранзиной. Не желаете полюбопытствовать? И, смею вас заверить, они практически абсолютно совпадают с первыми.

– Я не собираюсь смотреть, – отвернулся Лавров.

– Извольте, как хотите, – притворно вздохнул Лямзин. – Значит, вы утверждаете, что ни у Катерины, ни у Таисии, ни у Антона Каранзина вас не было?

– Да, утверждаю.

– Ваше право, да, ваше право, – картинно засокрушался Лямзин, якобы в волнении перекладывая бумаги с места на место. – Но кое-что вам все же придется мне объяснить. Например, вот это.

И майор придвинул к Никите визитную карточку.

– Узнаете? – ехидно спросил Лямзин. – Вы оставили свою визитную карточку соседке Каранзина, вписав свой домашний номер и попросив девушку позвонить вам, как только Антон вернется домой. И тот же номер был записан на пачке денег, выброшенных художником в канализацию.

Никита бросил беглый взгляд и неохотно отозвался:

– Ну и что? Это ничего не доказывает. Мало ли откуда та соседка взяла мою визитку? А про деньги я вообще ничего не знаю.

– Хотите очную ставку? Извольте, организуем. Но сначала советую вот о чем подумать: когда соседка Каранзина опознает вас, автоматически под сомнение попадут и ваши прочие показания. А именно – то, что вы не были в квартире Катерины Каранзиной, и то, что вы не появлялись в доме ее бывшего мужа Антона. Кстати, где ваша жена?

Никита дернулся так, будто его ударили в лицо кулаком.

– Вы знаете, что с ней?

– Значит, вы в доме Каранзина пытались разыскать жену?

– Ничего больше я вам не скажу, – потух Никита.

Боль и отчаяние, мелькнувшие в глазах Лаврова, были столь неподдельны, что в сердце Лямзина невольно проснулась жалость. Но он торопливо придушил ее, напомнив себе, что сыщик не имеет права на эмоции.

– А знаете что? Я, пожалуй, расскажу вам сейчас, как вижу вашу историю. Катерина была красивой женщиной, и вполне возможно, что вы закрутили с ней интрижку. Затем она совершила какую-то ошибку, возможно, начала шантажировать, угрожая, что расскажет обо всем вашей жене, и вы убили ее. Антон, муж Катерины, скорее всего, стал свидетелем убийства, поэтому вы убрали и его. Для этого вы пришли к нему домой, задушили, всунули затем бесчувственное тело в петлю, сымитировав самоубийство, а потом пошли к соседке Каранзина, Юлии, и мастерски разыграли перед ней сцену поисков Антона, с которым вам непременно нужно поговорить. Для пущего же правдоподобия и укрепления своего алиби попросили позвонить как только Каранзин вернется домой. Как вам такая история?

– Чушь! – стиснув зубы, прошипел Никита.

– Да? А мне кажется, весьма складно. Хорошо, расскажем по-другому. Вы встречались с Катериной Каранзиной, и об этом узнал ее муж. Он приревновал, а в отместку начал встречаться с вашей женой. – Тут Никита вскинул голову и с ненавистью посмотрел в глаза Лямзину, но тот как ни в чем не бывало продолжал: – И вот, вы решаете уйти от Каранзиной, о чем прямо говорите ей, и между вами происходит ссора. В результате вы убиваете женщину. Затем, разгоряченный кровью, отправляетесь к Антону Каранзину и удовлетворяете там свое чувство мести.

– Еще большая чушь, – усмехнулся Лавров.

– Да ладно, полноте вам, батенька, не такая уж и чушь. Не лишено логики, между прочим. Главное же тут вот что: при неплохой доказательной базе этого вполне хватит, чтобы закрыть дело.

– Я никогда не встречался с Катериной Каранзиной.

– И не видели?

– Не видел.

– Ну да, в самом деле, брюнетки ведь не в вашем вкусе, – произнес Лямзин, в упор глядя на Лаврова, и по мелькнувшему в его глазах недоумению четко понял: допрашиваемый знает, что Каранзина была блондинкой, а значит, он видел ее. Живой или мертвой. – А ваша жена брюнетка?

– Какое это имеет отношение к делу? – взвился Никита.

– Значит, я угадал: блондинка. Так зачем вы все-таки приходили к Каранзиной?

– Я не буду отвечать.

– В самом деле? А зачем разыскивали Антона?

– И на этот вопрос не стану отвечать.

– Не обольщайтесь, и покруче вас отвечали. – Лямзин снисходительно улыбнулся. – Игра в несознанку – штука опасная. Степанов! Проводи задержанного в камеру. Есть у нас местечко потеплее?

– Найдем, – понимающе кивнул сержант.

– Вот и ладненько. До скорой встречи, гражданин Лавров.

Никита шел по гулкому коридору и не мог избавиться от ощущения, что видит сон. Не могло с ним, отличником по жизни и, как многие считали, везунчиком, такое произойти. Может быть, стоит только зажмуриться или как следует ущипнуть себя, и он проснется в своей кровати? А рядом будет, безмятежно раскинувшись или свернувшись калачиком, спать Эльза…

– Стой! – рявкнул сержант. – Заходи.

Никита получил ощутимый толчок в спину и полетел вперед так, что едва удержался на ногах.

– О, цыпа какой! – Сутулый кривоногий уголовник спрыгнул с нар и танцующей походкой пошел на Никиту. – Сразу видно – интеллигентик, не то, что мы. Тушка, ты кого больше любишь, мальчиков или девочек?

– А мне без разницы, – лениво откликнулся из другого угла камеры развалившийся на нарах крупный мужик.

– Первого, кто приблизится, удушу, – прошипел Никита.

– Ути-пути, какие мы смелые… – захихикал первый уголовник.

Из угла, где сидел второй, донеслось утробное хрюканье, Тушка поднялся во весь свой рост, и Никита подумал, что прозвище явно преуменьшало достоинства владельца. Это была не «тушка», а целая тушища, высотой с хороший шкаф, и вся громада сейчас надвигалась на него. Никита хотел отступить к стене, чтобы удобнее было защищаться, но в тот момент чья-то подсечка сбила его с ног. Что было дальше, он вспоминал с трудом. Уже позже в памяти смутно всплыли сыплющиеся на него со всех сторон удары, скрип открываемой тяжелой двери, крик, холодная вода в лицо…

На следующий день на допросе Лямзин старательно отводил в сторону глаза, задавая вопросы.

– Грязно играете, начальник, – усмехнулся Лавров разбитыми губами. – Решили из меня признание руками уголовников выбить?

– Думайте, как хотите, – буркнул Лямзин и, как показалось Никите, взглянул на него вполне по-человечески, даже с сочувствием.

«Не расслабляйся, – напомнил Лавров себе, – это вполне может быть игра. В хорошего следователя, например».

– Это недоразумение, – вдруг сказал Лямзин, – излишнее рвение подчиненных. Как вы себя чувствуете, голова не болит?

– Спасибо, вашими молитвами, – отвернулся Никита.

– Зря вы так, – помрачнел Лямзин, – я не предполагал, что все так обернется. И, между прочим, распорядился никого к вам не подсаживать.

– Вот спасибо! – саркастически усмехнулся Лавров. – Небось, испугались, что меня окончательно добьют?

Голова действительно разболелась, и Никита, схватившись за виски, слабо застонал.

– Ладно, все, – закрыл папку с делом Лямзин, – разговора у нас сегодня не получится, отправляйтесь в камеру, завтра продолжим. И еще: я бы на вашем месте не отказывался от еды.

– Будете на моем месте – продемонстрируете.

– Остряк, ну да. Не начнете есть, станем кормить силой!

Никита лег на жесткие нары и попытался расслабиться. Сказалась усталость, и сон навалился сразу – липкий, тягучий, обволакивающий удушливой пеленой. Какое-то время Лавров барахтался в сплошном мареве тьмы, потом мгла отступила, и стало легче дышать. Он вдруг очутился на Лосином острове, и одновременно появилось такое чувство, будто это не сон, а на самом деле Никита идет по тропинке в лесу.

С ветвей срывались холодные капли и падали на лицо, промозглая сырость залезала под воротник, вызывая озноб, и все-таки он чувствовал себя счастливым. Его охватило пьянящее чувство свободы и еще – волшебства, как бывало когда-то в детстве, когда казалось, стоит только взмахнуть руками, и полетишь, как птица. Никита понесся по тропинке, смеясь и сбивая прутиком капли с листьев, и совсем не заметил, как сгустилась чаща, деревья сплошной стеной обступили его.