Текст книги "Безобидное соглашение"

Автор книги: Дейзи Паркер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Интерлюдия II
Большие разочарования

Лето 1808 года

Предместья Лондона, Англия

Малькольм знал: ничего не выйдет. Единственное, на что он надеялся, – что его поражение будет сопровождаться достаточно громким скандалом. Предполагалось, что Энн проявит свойственное многим девушкам любопытство и останется подслушивать под дверью. Она должна была услышать отказ дядюшки, высказанный в самой нелестной манере, возмутиться и ворваться в кабинет, метая молнии и требуя справедливости.

Конечно, Малькольм снова ее недооценил. Выслушивая лорда Пембрука, он вынужден был со все большей тоской поглядывать в сторону двери, за которой, очевидно, никто не стоял. Энн, судя по всему, не интересовали подробности деликатной беседы – лишь результат. Он, в свою очередь, соответствовал ожиданиям Малькольма с прискорбной точностью.

Ему отказали. Нет – его унизили, ему припомнили происхождение и отсутствие сколько-нибудь достойного дохода, в искренности его намерений усомнились, высказавшись о них куда более резко, чем Малькольм мог рассчитывать. Да, если бы Энн подслушивала, скандал вышел бы знатным.

Но она вернулась в гостиную. Пока Малькольма смешивали с грязью в пропахшем роскошью кабинете, Энн допивала чай, уплетая свои любимые лимонные тарталетки, и глядела в окно на зеленую улицу, прогуливающихся по ней дам и джентльменов, пробегающую мимо ребятню. Даже после того, как она сблизилась с Малькольмом в весьма греховном смысле, они продолжили жить в разных мирах – и долгий, выматывающий разговор с лордом Пембруком лишь в очередной раз это подтвердил.

От него Малькольм вышел разбитым. Он пытался держать спину и выглядеть человеком, способным достойно принять поражение, но зеркало в гостиной отразило мрачного раздраженного мужчину, которому отчаянно хотелось выместить злость хоть на чем-то. Под руку попалась маленькая подушечка, расшитая нежными цветами, которую Малькольм поднял с кресла, прежде чем в него сесть.

Все это время Энн пристально наблюдала за ним, стоя у окна. К ее чести, она не спросила, как все прошло. Вместо этого Энн кивнула с мрачной решимостью и шагнула в сторону коридора с легко угадываемым намерением отчитать родного дядю, которого она вообще-то должна была беспрекословно слушаться.

– Постой! – Малькольм вскочил, чтобы в последний момент поймать ее за талию. – Не нужно.

Он не был уверен, почему ее остановил. Сам ведь мгновенья назад думал, как приятно было бы настроить Энн против родного дяди. Вот только эта идея больше не казалась ему привлекательной. Малькольм ясно представил, как будет выглядеть, если Энн ворвется в кабинет лорда сейчас, уже после их с ним беседы. Подкинутая воображением картина ему не понравилась.

– Я просто с ним поговорю. – Энн пыталась убедить его в обратном. – Обещаю, что не скажу ничего лишнего. Только объясню, что у нас…

А что, собственно, между ними было? С тех пор, как Малькольм впервые поцеловал Энн в начале лета, прошло без малого два месяца. За это время их отношения, начавшиеся с не совсем случайного столкновения в поле и постепенно доросшие до теплой дружбы, превратились в нечто гораздо большее. Очевидно, они испытывали влечение – доказательство этому Малькольм получал не раз. Но что насчет чувств? Испытывала ли Энн к нему любовь или юношескую влюбленность, яркую и мимолетную?

Малькольм не знал ответа, да и не хотел знать. Больше не было смысла в том, чтобы разгадывать головоломку по имени Энн Харрингтон, – даже верный ответ не привел бы к успеху. Ему отказали, и Малькольм мог либо смириться, либо доказать лорду Пембруку его ошибку.

– Если ты пойдешь к дяде, то поставишь меня в неловкое положение.

Энн нахмурилась. Со сведенными к переносице бровями она стала похожа на недовольного ребенка, каковым, в сущности, и являлась. Да, к своим восемнадцати годам она успела пережить смерть отца и потерю матери, погрязшей в собственном горе, но количество радостей перевешивало печали. У нее был строгий, но заботящийся о ней дядя. У нее был обожаемый дракон, одновременно питомец и друг. У нее были деньги, которые могли обеспечить если не счастье, то комфортную и спокойную жизнь.

Глядя на нее, Малькольм вдруг почувствовал себя очень уставшим.

– Не против, если мы присядем?

Помедлив, она кивнула. Джинджер не сдержала облегченного вздоха – все это время она молчаливо наблюдала за развернувшейся сценой, нервно поглядывая на дверной проем. Осознав это, Малькольм поспешно отодвинулся от Энн. Что бы там ни было, а он не хотел испортить ей ни репутацию, ни жизнь. В противном случае давно бы сказал лорду Пембруку, что скомпрометировал его дражайшую племянницу, и благополучно бы на ней женился.

– Итак, почему же я не могу сама позаботиться о своем счастье?

Взгляд Малькольма, блуждавший по помрачневшей гостиной, вновь сосредоточился на Энн. Она села напротив, скрестив руки на груди – знакомый жест сопротивления, недовольства. Малькольм много раз наблюдал, как Энн в такой позе разговаривает с Джинджер или драконюшими, но едва ли не впервые оказался объектом ее недовольства.

– Потому что это будет выглядеть так, будто я сам не могу за себя постоять.

Она поджала губы при этих словах, но смолчала.

– Я знаю, в действительности это не так, но порой видимость важнее истины. Все будет выглядеть, словно я попросил тебя заступиться за меня и за нас, не смог сам справиться, признать поражение. Не смог признать правоту твоего дяди, хотя он, боюсь, прав.

Малькольму тяжело далось это признание. Он поморщился, вспомнив эпитеты, которые применил к нему Пембрук, – слова неприятные, липкие, слова, не раз им слышанные. Одни они вызывали раздражение, пробуждали желание рвать и метать. Но Малькольм понимал, что подобное поведение не приведет ни к чему хорошему. Нет, он должен оставаться сильным в глазах и самого лорда, и приглядывающей за ним Джинджер, и возмутившейся Энн.

– Прав?! – переспросила она. – Какая правда может быть в том, чтобы разлучать людей, которые желают быть вместе?! Дядя не мог не знать, сколь искренни мои чувства к тебе. А если не замечал он – видели другие.

Энн бросила быстрый взгляд в сторону Джинджер. И она, и Малькольм понимали: компаньонка наверняка доносит лорду Пембруку об их встречах. Поэтому обыкновенно они вели себя сдержанно, проявляя на земле разве что редкую нежность – тоже, впрочем, предосудительную.

– Какая правда может быть в том, чтобы рушить счастье родной племянницы?

– Но своим отказом он тебя спас.

Да, и Энн, и сам Малькольм не раз пренебрежительно отзывались о правилах, навязываемых им обществом. Пожалуй, именно после знакомства с ним она загорелась идеей равенства – до того Энн вряд ли задумывалась об ограничениях, которые связывали людей ниже ее по статусу. Но она задумывалась о собственных ограничениях, а потому так легко переняла суждения Малькольма. И легко забыла о том, что весь остальной мир этих мнений не разделял.

– Наша свадьба действительно принесла бы нам счастье. – Чтобы заставить Энн слушать, Малькольм взял ее за руки. – Но вместе с тем ты бы столкнулась с непониманием и осуждением. Многие бы решили, будто твой дядя согласился на брак потому, что ты носишь под сердцем ребенка. Смогла бы ты жить, слыша, как за спиной тебя называют падшей женщиной?

– Смогла бы.

Для любого другого ответ прозвучал бы уверенно. Но Малькольм смотрел Энн прямо в глаза и видел, как на мгновение они расширились от испуга. Она представила свою жизнь, полную перешептываний, презрительных взглядов, унизительных слов – и, конечно, образ ей не понравился.

– Но я бы не хотел этого для тебя. – Малькольм и не осознавал, насколько эти слова правдивы, пока не произнес их. – Я бы хотел, чтобы нас называли самой красивой парой. Я бы хотел, чтобы каждое наше появление в обществе вызывало фурор. Я бы хотел, чтобы о нас говорили, но с восхищением: о твоих победах на драконьих гонках и о том, как мне с тобой повезло.

На губах Энн заиграла мечтательная улыбка. Малькольм в очередной раз убедился в том, как хорошо ее знал.

– Дай мне время, – продолжал он, чувствуя себя змеем, увещевающим Еву. – Я добьюсь того, чтобы эти мечты стали возможны. Улучшу свое положение в обществе, стану достойным твоей руки и добьюсь ее, на этот раз точно.

Пальцы Энн вдруг выскользнули из его рук. В ее взгляде читалось сомнение.

– Что ты имеешь в виду?

Пора было признаться: у Малькольма был запасной план. Решив обзавестись титулованной и богатой женой, он отдавал себе отчет в том, что поставил почти недостижимую цель. И, как разумный человек, Малькольм выбрал еще одну, почти столь же сложную, неприятную и отвратительно достойную.

– Я хочу уйти в море.

Энн отшатнулась к спинке дивана.

– Меня всегда манили приключения. – Малькольм криво усмехнулся: шла война, и приключения его ждали не из приятных. – К тому же твой дядя намекнул, что нам лучше не видеться. Не знаю, какое наказание последует, если я не прислушаюсь к этому совету, но проверять не хотелось бы.

Энн вспыхнула – возмущение вернулось с прежней силой. Малькольм знал, что так будет, но не удержался: хотелось хоть слегка отомстить лорду Пембруку после того, что пришлось выслушать.

– Я обыграю его, – доверительно проговорил он, склоняясь к Энн.

Малькольм нарочно понизил голос, словно выдавал важный секрет. Даже покосился на Джинджер, будто проверял, не подслушивает ли их камеристка.

– Твой дядя не хочет, чтобы мы виделись? Пусть. – Он махнул рукой. – Я уеду, как он и хочет. Но я не оставлю мыслей о тебе, никогда. И я вернусь.

Любая другая девушка растаяла бы от подобного признания. Энн же недоверчиво хмурилась. Она знала, что для продвижения по военной службе требуются годы. За такой срок человека легко забыть, подыскать замену в каком-нибудь порту, девушку, у которой не будет строгого дяди. Малькольм жалел, что не может признаться, как сильно хочет утереть нос зазнавшемуся лорду Пембруку.

– Хочешь, поспорим? – вместо того, чтобы говорить правду, вдруг спросил он. – Если через пять лет я не вернусь, можешь найти меня и… не знаю, публично влепить пощечину?

– Пощечина за пять лет ожидания – это как-то мелко.

Она все еще казалась мрачной, но в злой шутке Малькольм услышал отголосок надежды. Может, Энн все же любила его, раз уж готова была поверить в счастливое воссоединение.

– Хорошо, а чего ты хочешь? – Он развел руки в стороны, предлагая: – Проси что угодно.

Энн задумалась, нарочито подперев подбородок кулачком.

– Что угодно? – подозрительно глянула она на Малькольма: давай, пойди на попятную, покажи слабину. Но он только кивнул, стараясь выглядеть при этом как можно увереннее. – Тогда ладно: если через пять лет ты не объявишься на моем пороге, то будешь обязан при ближайшей же высадке на берег публично попросить руки у мисс Аннабель Шиптон или у любой из ее сестер, если сама она на тот момент будет уже замужем.

Малькольм картинно схватился за сердце.

– Какая жестокость!

Мисс Аннабель Шиптон он видел лишь однажды, когда они с Энн прогуливались по городу. Юная леди была на пару лет младше Энн, но вела себя не в пример благороднее и важнее: изъяснялась на исключительно правильном английском, важно кивала и оттопыривала мизинчик всякий раз, когда бралась за чашку. Увидев Энн в компании Малькольма, она смерила последнего таким взглядом, что ему ужасно захотелось ненароком наступить на подол ее платья.

– А если ты не будешь соблюдать условия договора, – Энн важно подняла указательный палец, – то я напишу твоему старшему офицеру письмо, в котором заявлю, что в прошлом ты скомпрометировал меня и сбежал. Никто даже выяснять не будет, правда ли это.

Вот это уже была настоящая жестокость. Энн была права: подобное заявление, даже лживое, наверняка бы расстроило карьеру моряка, особенно небогатого и обделеного громким титулом. Он был уверен – она так не поступит, оттого согласие и далось Малькольму легко.

– Я принимаю условие.

– Нет-нет-нет. – Энн покачала головой. – Одних слов недостаточно: мы заключим соглашение.

Она поднялась с диванчика, широким шагом прошествовала к пианино и, взяв один из листов с нотами, повернулась к Джинджер:

– Не могла бы ты, пожалуйста, принести чернил? Обещаю, за две минуты твоего отсутствия мы с мистером Робсоном не совершим ничего предосудительного.

По всем правилам, Джинджер должна была отказаться и позвать слугу. Но слова Энн и язвительный тон, которым они были сказаны, задели компаньонку. Чопорно кивнув, она вышла из гостиной, оставив их наедине.

Энн обернулась.

– А если серьезно, Мал? Каковы шансы, что все не закончится здесь?

– Довольно малы, – не стал юлить он. – Но они есть, и мне этого хватит.

В последний раз они встретились на исходе лета. Наступил август, тепло постепенно сменялось прохладой, а ветер все чаще шумел в вершинах деревьев. До отъезда Малькольма оставался один день, и он передал Энн записку через продававшего газеты мальчишку. Тот сунул ей бумажку, когда она совершала утренний моцион, – и Энн тут же заозиралась. Знала: Малькольм придет убедиться, что его задумка исполнена.

Он стоял чуть поодаль, в тени, но на мгновение вышел на свет и кивнул ей. Малькольм хотел увидеть, как Энн улыбнется до ямочки на левой щеке, и она это сделала – в знак приветствия и согласия на еще одну маленькую авантюру. Тогда они могли лишь надеяться, что эта авантюра не станет последней.

Малькольм так и не узнал, каким образом Энн удалось улизнуть от Джинджер в тот вечер, но она это сделала. Он прождал совсем немного под окнами особняка ее дядюшки, когда из-за угла вывернула фигура в темном плаще. Она надела простую одежду, наверное, из гардероба какой-то служанки. Волосы собрала сама, и прическа получилась неряшливой и по-своему милой. Приветствуя ее, Малькольм невольно потянулся к одной из торчащих прядок, накрутил на палец.

– Выглядишь очаровательно.

Энн смешно скривила нос: лесть она не особо любила.

– Хватит. Не будем торчать посреди улицы, а то не дай бог кто-то заметит.

В доме еще не легли спать, кое-где в окнах мерцал огонек свечи. Малькольм кивнул, соглашаясь, и, взяв Энн за руку, повел ее прочь. Им пришлось пройти квартал, чтобы добраться до экипажа, с возницей которого он договорился заранее. Тот согласился за кругленькую сумму подвезти «разлученных возлюбленных», хотя и догадывался, что родня севшей к нему девушки этому не обрадуется.

Высунувшись из окна, Малькольм подал знак ехать. Экипаж медленно сдвинулся с места. Минуту тишину не нарушало ничего, кроме стука копыт по дороге и шуршания юбок – Энн ерзала, устраиваясь поудобнее, а может быть, нервничая. В конце концов, они впервые проворачивали нечто подобное.

Идея зрела давно. Энн часто сетовала на то, что не может быть полностью искренней рядом с Малькольмом: держать его за руку, шептать на ухо, целовать, как только захочется. Она фантазировала, как они могли бы сбежать в ту же Шотландию, заключить тайный брак, жить там, словно обычные люди. Но слова оставались словами – несмотря на то, что такое будущее было возможно, и Малькольм, и Энн не считали его счастливым. Он не для того стремился выбиться в люди, чтобы застрять в глуши. Она же втайне надеялась однажды поучаствовать в гонке верхом на драконе, которого бы в случае побега точно лишилась.

Конечно, сейчас они тоже не сбегали в Шотландию, но это был первый раз, когда Малькольм и Энн по-настоящему остались одни. Не было маячащих на краю зрения драконюших, не было присматривающей за Энн компаньонки, не было случайных прохожих. Возница – и тот остался снаружи, за стенкой.

– Больше похоже на сон, чем на правду, да? – наконец хмыкнула Энн.

– Я до сих пор не верю, что ты смогла выбраться.

– Пришлось подарить одной из служанок пару серег и поклясться, что вернусь до рассвета. Ей достанется, если я опоздаю, так что у нас не так много времени.

– А когда его было достаточно?

Счет шел хотя бы на часы, а не на минуты. Сразу несколько часов, в которые можно не осторожничать, не притворяться, не прятаться. Можно выскочить из экипажа и поймать спрыгнувшую с подножки Энн прямо в свои объятия. Можно не отпускать ее, наслаждаясь заливистым смехом. Можно под руку войти в набитый людьми трактир и с удовольствием наблюдать, как меняется выражение ее лица: изумление, сомнение, осторожная улыбка.

К выбранному Малькольмом месту нужно было привыкнуть, но у него были свои преимущества. В этом трактире не принято было задавать вопросы. А еще хозяин знал Малькольма – благодаря этому для них придержали один из дальних столов, в стороне от бурного веселья. Энн села на скрипнувший стул в самом углу, накинула капюшон. Можно было подумать, что ей неприятно здесь находиться, но это было правдой лишь отчасти. Куда сильнее в ней говорил интерес: Энн спряталась для того, чтобы беспрепятственно наблюдать.

Малькольм оставил ее ненадолго, чтобы заказать еды, а когда вернулся, с удовлетворением заметил, что улыбка Энн стала шире. Он не знал, что она услышала, но это ей точно понравилось. А еще понравилась веселая музыка, шумные танцы, простая еда и даже эль, хотя она и закашлялась, попробовав.

– Откуда ты вообще узнал про это место? – Чтобы докричаться до Малькольма, Энн пришлось перегнуться через стол. – Оно кажется неподходящим даже для сына сквайра!

Тот пожал плечами: признаться, что в действительности он не имел к дворянству ни малейшего отношения, было нельзя, а откровенно лгать не хотелось. Не сегодня, не в этот оказавшийся вдруг особенным вечер.

Притворившись, что ничего не слышит из-за песен и музыки, Малькольм махнул рукой и резко поднялся. Энн изумленно вскинула взгляд, когда он протянул ей ладонь, приглашая. Затем покосилась на центр комнаты, где собравшиеся некоторое время назад отодвинули столы в сторону, освобождая место под танцы.

– Ты с ума сошел, – прошептала она на ухо Малькольму, когда вместе с ним вышла туда, понятия не имея, что делать.

Признаться, Малькольм тоже был не очень хорош в ирландских танцах. Но он давно понял: иногда нужно просто изо всех сил притвориться. Ему уже удалось выдать себя за дворянина – чего стоит изобразить сносного танцора?

По крайней мере, им было весело. Сцепив руки так, как не дозволялось на балах, Энн и Малькольм пронеслись через залу вслед за какой-то парой. Вместе они кружились, прыгали, менялись партнерами, воссоединялись, хохотали – и да, притворялись, что вечер никогда не закончится, разлучив их если не навсегда, то на долгие годы.

– Ты как? – когда они наконец вернулись за стол, спросила Энн. – Я из-за музыки уже собственных мыслей не слышу!

– Можем подняться наверх, там потише.

На секунду она застыла. Малькольм мог сколько угодно называть Энн ребенком, но сейчас она, несомненно, поняла, что подразумевает его приглашение. Он почти увидел черту, которую они до сих пор старались не пересечь.

– Хорошо. – Энн кивнула, слова ее можно было разве что прочесть по губам.

Оба притихли. Молча выскользнули из зала, в тишине поднялись по лестнице. Малькольм легко отыскал нужную дверь – он не раз ночевал в этом трактире в пору своей еще более бурной юности. Правда, впервые комнатка показалась ему такой бедной и тесной.

– Да уж, – неловко потер подбородок он.

Энн окинула взором небольшое помещение: стул, стол с письменными принадлежностями. Задержала взгляд на кровати, явно не предназначенной для двух человек, если только они не сплелись в тесных объятиях. Малькольм был уверен, подобная мысль пришла ей в голову, – едва заметно, но Энн покраснела. Было видно, что ей понадобилась вся решимость, чтобы переступить порог.

– Блаженная тишина.

Утверждение оказалось поспешным: отголоски музыки все же доносились и до второго этажа. Но звуки были приглушенными, и шорох одежды, стук каблуков по полу казался Малькольму намного, намного громче.

– Когда я прочитала твою записку с предложением нарушить кучу правил и повидаться напоследок, я не такое себе представляла. – Энн остановилась посреди комнаты, обернулась.

– Ну, кхм… – Малькольм растерялся, принялся старательно прочищать горло.

Она рассмеялась.

– Не волнуйся, вечер прошел много лучше, чем я могла надеяться. Правда, мне никогда еще не было так весело на земле.

«На земле», – мысленно повторил Малькольм. Он не уставал поражаться тому, как важен для Энн дракон, которого оставил ей отец. У Малькольма таких друзей не было даже среди людей.

– Пообещай мне кое-что, – вместо того, чтобы признаваться в собственном одиночестве, произнес он.

– Мм? – Она сложила руки за спиной, выжидающе вскинула брови.

Малькольм подошел ближе. Он говорил и крался, с каждой секундой делая момент еще более интимным, еще более важным.

– Раз уж я оставляю тебя, чтобы исполнить свою давнюю мечту. – То была не совсем ложь, море и впрямь привлекало Малькольма. – То пообещай также исполнить свою.

– Что ты имеешь в виду? – Он подошел уже слишком близко, и Энн пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо.

– Прими участие в драконьей гонке, как и хотела. Я знаю, что это не принято, что женщины не должны садиться в драконье седло и уж тем более участвовать в соревнованиях, но… кому какая разница? Твой дядя и так закрывает глаза на Бесстрашного, я уверен, закроет глаза и на пару гонок.

– Ты же знаешь, для этого нужно тренироваться…

Он положил палец на губы Энн, заставляя ее замолчать.

– Ты летаешь с детства. Ты унаследовала талант своего отца. Черт, да ты просто обожаешь это безумно опасное дело! Попробуй, что ты потеряешь?

Она склонила голову набок. Судя по тому, что Малькольм узнал, наблюдая за Энн, этот жест означал раздумья.

– Хорошо, я попробую. – Она протянула ему руку с оттопыренным в сторону мизинцем. – А ты пообещай, что вернешься, и на этот раз без шуточек про пощечины и Аннабель Шиптон.

Малькольм хмыкнул и послушно сцепил их пальцы. Энн же потянула его к себе и крепко прижалась к губам. Он был уверен: поцелуй тоже был призван скрепить данные обещания.

Точнее, поцелуи, ведь их последовало немало. Малькольм проложил ими путь по щеке Энн к острому подбородку, вниз по шее и дальше – туда, где быстро билось разгоряченное сердце. Она ахнула, когда Малькольм прошелся по нежной коже языком, несмело положила ладонь ему на затылок, медленно вплела пальцы в волосы, направляя, подсказывая.

В этом не было необходимости: он и так знал, что заставляет дыхание Энн учащаться, стоны срываться с покрасневших, искусанных губ. Она любила, когда целовали ключицы, когда проводили ногтем сзади вдоль шеи – от коротких прядок до выступающего позвонка, почти скрывшегося под тканью. Она любила, когда ее дразнили: нарочито медленно, не касаясь кожи, поднимали ткань юбки, тянулись за поцелуем – но прижимались совсем не к губам, а нежно прикусывали мочку уха. Она любила, когда ее заставляли просить, словами ли, стонами или требовательными пальцами, пытающимися расстегнуть опостылевшую рубашку.

– Давай же, – если бы Энн могла, она, наверное, оторвала бы пуговицу.

Но Малькольму еще нужна была эта рубашка, поэтому он накрыл ладонями ее руки, успокаивая и останавливая. Он отвлек ее, подхватив под бедра и усадив на стол, заманив в очередной поцелуй, глубокий, тягучий и достаточно медленный для того, чтобы самому найти злосчастные пуговицы.

Стоило расстегнуть рубашку, и Энн тут же забралась под ткань, распластала ладони у него на груди. Пришел черед Малькольма нервно, судорожно выдохнуть: это был первый раз, когда она смогла к нему прикоснуться. До сих пор все происходило быстро, судорожно, почти у всех на виду, и они даже не имели возможности раздеться, рассмотреть друг друга, изучить тела самыми кончиками пальцев. Теперь Энн делала именно это. Неспешно она стянула ткань с его плеч – Малькольм вытянул руки, позволяя рубашке соскользнуть на пол, – коснулась щекочущим движением шеи и двинулась вниз, к линии волос, сбегающей за пояс бриджей. Царапнув его чуть пониже пупка, Энн закусила губу от сорвавшегося с губ Малькольма стона. Да, для нее было непривычно вызывать такие эмоции.

Он же, глядя на Энн, понял, что больше не в силах сдерживаться. Резким движением Малькольм притянул ее к краю стола, заставив ойкнуть и вцепиться ему в плечи, и так же быстро задрал-таки надоевшую юбку. Энн мелко задрожала, когда горячие руки легли ей на бедра, мягко, но настойчиво раздвигая, и зажмурилась, видимо, осознав, что впервые оказалась на виду, настолько открытой и беззащитной.

«Беззащитной». Мысль об этом заставила Малькольма замереть и вспомнить, где и с кем он находится. Да, он хотел ее, хотел эту упрямую маленькую женщину, хотел благородную Энн Харрингтон, хотел задиристую Энни. Но его желания не должны были навредить ей ни одним из возможных способов. Он обязан был проявить нежность, проявить заботу, сознательность. Он обязан был сделать все, чтобы последствия этой странной, единственной, безумной ночи оказались только приятными. Чтобы она не вспоминала о нем, Малькольме, со страхом и неприязнью. Чтобы ей не пришлось избавляться от нежеланного, невозможного ребенка.

Малькольм остановился и прижался лбом ко лбу Энн. Помедлив, она открыла глаза – они были так близко, что казались Малькольму размытыми и неясными, призрачными. Знакомым движением большого пальца он проследил линию ее челюсти, слишком волевой для нежной девушки. Губы Энн шевельнулись.

– Что-то не так?

– Нет, – Малькольм не знал почему, но говорил шепотом. – Просто наслаждаюсь моментом. Хочу сохранить его здесь и здесь.

Он поочередно коснулся виска и груди, под которой тяжело колотилось сердце. Не шевелиться, держать себя под контролем многого стоило Малькольму. Но оно того именно стоило.

– Не знала, что ты такой романтичный. – Энн улыбнулась.

– Ты еще очень многого обо мне не знаешь, – он хмыкнул.

Пальцы его левой руки, так и лежавшие на ее бедре, скользнули к внутренней стороне. Энн выдохнула Малькольму в рот, и он поймал этот вздох поцелуем. Не отрываясь ото рта Энн, рукой коснулся ее нижних губ, мягко раздвинул их, надавил туда, где, он знал, было по-особенному приятно.

Энн изогнулась, вцепилась в его плечи неожиданно острыми ноготками. Малькольм поморщился, но не остановился ни на мгновение, продолжая ласкать, проникать, двигаться то быстро, то мучительно медленно, провоцируя требовательные, возмущенные стоны, а затем и короткие вскрики. Когда первый из них вырвался из ее горла, Энн встрепенулась, прижалась ладонью к лицу. Но Малькольм отвел ее руку:

– Здесь можно.

Можно было стать собой – страстной, яркой, неудержимой и невероятно шумной. Отпустив себя, Энн раскрылась: раздвинула шире ноги, обнимая Малькольма бедрами, опустила вниз собственную ладонь, прикоснувшись к ласкавшей ее руке. От такой откровенности Малькольма проняла дрожь. Он задержал дыхание, глядя, как Энн касается себя, вызывая все более мощные волны возбуждения – волны, стискивающие его пальцы, которые до сих пор находились внутри.

Наконец, ее сотрясло оргазмом. Энн вскрикнула, запрокинула голову назад, стиснув плечо Малькольма так, что на нем наверняка остались отметины. Вздрогнув несколько раз, она глубоко вдохнула – или, скорее, ахнула – и посмотрела на Малькольма, сначала замутненным, а затем все более осмысленным взглядом.

– Ты… ты не… – Энн едва ощутимо провела кончиками пальцев по его торсу, ко все еще надетым, застегнутым на все пуговицы бриджам.

– Не важно, – хотел сказать, но неожиданно для себя простонал Малькольм.

Ладонь Энн легла туда, где вполне недвусмысленно топорщилась ткань.

– Что мне сделать?

Он хотел проявить благородство. Сказать: «Ничего не нужно. Ты не обязана». Отстранить ее пальцы, оправить юбку, отойти в сторону. Так поступил бы любой джентльмен. Что ж, хорошо, что Малькольм джентльменом не был.

– Я сама этого хочу, – заверила его Энн, помогая раздеться.

Сама она так и осталась в платье, и Малькольм вдруг почувствовал себя странно – разве это не женщине полагалось обнаружить себя уязвимой и обнаженной? Но нет, таковым был он, замерший перед ней, изучающей и словно смакующей вид.

Он знал: Энн нарочито медлила. Малькольм дразнил ее, и теперь она мстила, неторопливо обходя его по кругу, легко прикасаясь то тут, то там, проводя линию по спине, жарко выдыхая на затылок и, в конце концов…

Малькольм застонал. Пускай она понятия не имела, что делает, но каким-то образом все равно смогла угадать, как именно сжать пальцы, как провести ладонью. Движения ее были садистски плавными, обещающими наслаждение, но не дарящими его, однако то оказалась сладкая мука. Несколько мгновений, растянувшихся на века, Малькольм не шевелился, позволяя Энн все, но долго не выдержал. Неосознанно он сам взял Энн за руку, показывая, что именно нужно.

Она быстро училась. Когда колени у Малькольма подогнулись – то есть примерно через пару секунд – и он вынужден был опереться ладонями о стол, замыкая Энн меж своих рук, она не растерялась и едва ли остановилась, продолжая дарить удовольствие. Малькольм мазнул губами по ее щеке, когда она двинула пальцами чуть быстрее обычного. Прикусил за плечо, когда поймала правильный темп, от которого перед глазами потемнело и засверкали искры. Чуть не свалился, вжимая в себя, когда наслаждение стало невыносимым. И, кажется, умер, когда она подняла испачканную ладонь, внимательно изучила ее, а затем лизнула самым кончиком языка.

– Ты невозможная женщина.

Вместо ответа Энн сверкнула на него своими дьявольскими глазами, а затем, отерев руку о первый попавшийся листок на столе, переплела их пальцы и потянула Малькольма за собой. Кровать постепенно переставала казаться такой уж тесной.

Они наслаждались друг другом еще много часов. Ласки сменялись смехом и шепотом, задушевными разговорами, сном в объятиях друг друга. В любых других обстоятельствах сон этот был бы крепким и безмятежным, но оба, к сожалению, помнили – им необходимо расстаться задолго до рассвета. Поэтому, едва погружаясь в дрему, один из них вздрагивал и долго прислушивался к гомону внизу. Пока он не стих, у них оставалось хоть какое-то время.

И все же оно истекло. Энн, как могла, привела себя в порядок. Малькольм проводил ее вниз, нашел извозчика, приплатил ему, чтобы не задавал вопросов. Уже сидя в экипаже, Энн нагнулась погладить Малькольма по щеке и улыбнулась так грустно, что даже у самого черствого старика сжалось бы сердце. Возможно, это был самый подходящий момент для признаний в любви, но ни Малькольм, ни Энн их не произнесли.

– Еще увидимся, – только и проговорила она, прежде чем выпрямиться и закрыть дверь.

Лошади тронулись. Начались долгие пять лет.