Текст книги "Каждый новый день"

Автор книги: Дэвид Левитан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

День 6006

Звонит телефон.

Я тянусь за ним, воображая, что это Рианнон.

Хотя это невозможно.

На дисплее – имя звонящего. Остин .

Мой бойфренд.

– Алло, – отвечаю я.

– Уго! Ты просил разбудить тебя в девять. Заеду за тобой через час. Давай чисти перышки.

– Как скажешь, – сонно бормочу я.

За этот час мне нужно успеть многое.

Во-первых, проделать обычные утренние процедуры: подняться, принять душ, одеться. Я слышу родителей на кухне: они громко разговаривают на неизвестном мне языке. На слух он похож на испанский, но это не испанский; я догадываюсь, что говорят они по-португальски. Эти иностранные языки меня просто убивают. Я нахватался простеньких фраз на нескольких языках, но и только. Для того чтобы делать вид, будто я могу бегло на них говорить, мне не хватает быстроты доступа к памяти тела. Память Уго выдает мне информацию, что его родители приехали из Бразилии. Но это знание не поможет мне лучше их понимать. Значит, держимся от кухни подальше.

Остин везет Уго в Аннаполис на гей-парад. Их друзья, Уильям и Николас, едут вместе с нами. Эти сведения зафиксированы у Уго и на календаре, и в памяти.

К счастью, у Уго есть ноутбук. Я быстро открываю свою почту и читаю то, что написала мне Рианнон всего десять минут назад.

А,

Надеюсь, вчера все прошло нормально. Я только что звонила к ней домой, и никто не поднял трубку: как думаешь, они отправились к психологу? Считаю это добрым знаком.

Между прочим, тут ссылка, которую тебе нужно посмотреть, она в свободном доступе.

Где ты сегодня?

Р.

Я нажимаю на ссылку под ее подписью и попадаю на домашнюю страницу веб-сайта одного известного балтиморского таблоида. Вижу броский заголовок: «Дьявол – среди нас!»

Приводится рассказ Натана, но уже не только Натана. На этот раз есть возможность ознакомиться с историями еще пяти-шести местных жителей, которые тоже заявляют об одержимости дьяволом. К моему глубокому облегчению, никто из них мне не знаком. Все они старше меня, и у большинства сроки одержимости значительно длиннее одного дня.

Слишком уж она легковерная, думаю я о репортерше. Она проглатывает все эти сказки, не жуя. Даже связывает их с другими случаями одержимости: маньяки-убийцы заявляли, что они находились под влиянием сатанинских сил; политики и проповедники, оказавшиеся в компрометирующей ситуации, говорили, что это для них нехарактерно, а значит, что-то действовало на них извне. Очень удобные объяснения.

Я быстро провожу поиск на имя Натана и нахожу еще больше текстов. Кажется, его история расходится все шире. Ее обсуждают уже не только в статьях и блогах, но и в евангелических кругах.

Из текста в текст переходят высказывания одного священника: он все время повторяет по сути одно и то же:

«У меня нет никаких сомнений, что все это явные случаи одержимости дьяволом, – заявляет его преподобие Андерсон Пул, духовник Долдри. – Эти примеры – как из учебника. Действия сатаны чрезвычайно предсказуемы». «Нет ничего удивительного во всем этом, – говорит Пул. – Мы, как общество, широко раскрыли все двери. И почему бы дьяволу не войти в них?»

Этому верят. Комменты статей и посты блогов переполнены откликами людей, которые во всем, что происходит в мире, видят происки дьявола. Под впечатлением прочитанного, не думая, быстро набираю для Натана коротенькое сообщение:

Я не дьявол.

Нажимаю «отправить». Но легче на душе от этого не становится.

Я пишу Рианнон, рассказываю, как все прошло с отцом Келси. Сообщаю также, что я на весь день отправляюсь в Аннаполис. Объясняю, как выгляжу и какая на мне будет майка.

Под окнами раздается нетерпеливый гудок. Выглядываю: должно быть, это машина Остина. Я пробегаю через кухню, на ходу торопливо здороваясь с родителями Уго. Сажусь в салон: парень на пассажирском сиденье (Уильям) перебирается на заднее, к своему другу (Николасу), освобождая для меня место рядом с моим бойфрендом. Остин, со своей стороны, бросает на меня быстрый взгляд и удивленно спрашивает:

– И в этом ты поедешь на парад?

Но думаю, он просто шутит.

Всю дорогу в машине продолжается неторопливый разговор, но я в нем практически не участвую. Мои мысли далеко отсюда.

Не надо было посылать Натану это сообщение.

Всего одна коротенькая строчка, но в ней – признание.

С самого момента нашего появления в Аннаполисе Остин чувствует себя в родной стихии.

– Как же тут весело! – повторяет он все время.

Мы согласно киваем. По правде говоря, эти аннаполисские гей-парады не очень тщательно продуманы: такое впечатление, что военно-морской флот на один день призвал в свои ряды геев и лесбиянок, а разношерстная толпа зевак собралась, чтобы радостно проводить их на службу. Погода бодрит: свежо и солнечно. Остину очень нравится, когда мы держимся за руки и размахиваем ими в такт шагам, как будто идем по дороге из желтого кирпича в стране Оз. В обычных обстоятельствах мне бы это тоже понравилось. У него есть полное право гордиться и радоваться этому дню. Не его вина, что я сегодня так рассеян.

Я высматриваю в толпе Рианнон. Просто не могу удержаться. И каждый раз Остин меня на этом подлавливает.

– Ищешь кого-то знакомого? – тут же спрашивает он.

– Нет, – с искренним видом отвечаю я.

Ее здесь нет. Она не приехала. И глупо было с моей стороны на это рассчитывать. Она не может бросать все свои дела и мчаться на встречу каждый раз, как я оказываюсь в пределах досягаемости. Ее жизнь не менее важна, чем моя.

Мы доходим до угла, где топчутся несколько демонстрантов, протестующих против нашего праздника. Не понимаю таких людей. Ведь это то же самое, что протестовать против рыжих.

По своему опыту знаю, что страсть – это одно, а любовь – совсем другое. Пол человека никогда не имел для меня значения; я влюблялся в личность. Я понимаю, это трудно объяснить, хотя для меня тут все предельно ясно.

На память приходит Рианнон, ее явное нежелание затягивать тот наш поцелуй, когда я был Келси. Надеюсь, причина не в этом: тогда было слишком много других поводов для волнения.

Глаз выхватывает один из плакатов: «Гомосексуализм – работа дьявола». И снова приходит мысль, что люди используют дьявола как громоотвод для своих страхов. Они путают причину и следствие. Дьявол никого не заставляет грешить. Люди делают, что хотят, а потом сваливают все на дьявола. Ведь это так легко!

Можно было не сомневаться, что Остин начнет меня целовать прямо на глазах у протестующих. С философской точки зрения – я с ним. И я пытаюсь отвечать. Но без души. У меня не получается удачно притвориться.

Он это чувствует. Ничего не говорит, но вижу, что чувствует.

Хочу проверить почту по телефону Уго, но Остин ни на секунду не спускает с меня глаз. Уильям и Николас предлагают перекусить, а он говорит, что нам с ним надо немного прогуляться.

Думаю, Остин тоже хочет пообедать, но вместо этого он тащит меня в магазин модной одежды и следующий час проводит, примеряя разные шмотки и постоянно спрашивая меня, как они на нем сидят. В какой-то момент он заводит меня в примерочную, чтобы сорвать украдкой пару поцелуев, и я подчиняюсь. Но непрерывно думаю о том, что, пока мы внутри магазина, Рианнон меня не найдет.

Пока Остин решает, достаточно ли его обтягивают узкие джинсы, я ловлю себя на размышлениях о том, что сейчас делает Келси. Рассказала ли все, согласилась ли лечиться, или же не покорилась и отрицает, что вообще просила о помощи. Я представляю себе Тома с Джеймсом за видеоиграми: они уже и не помнят, что какое-то время были вроде как не в себе. Думаю о Роджере Уилсоне: вечером он будет отглаживать свой воскресный костюм.

– И что ты о них думаешь? – спрашивает Остин.

– Они клевые!

– Да ты даже не посмотрел!

Не буду спорить. Он прав. Не посмотрел.

Теперь я бросаю оценивающий взгляд на его прикид. Надо быть к нему повнимательнее.

– Мне они нравятся, – говорю я ему.

– Ну а мне – нет, – дергает он головой и вихрем несется в примерочную.

Уго не за что меня благодарить – я был неважным гостем в его жизни. Я сканирую его память и выясняю, что они с Остином стали любовниками именно во время этого фестиваля, год назад. Некоторое время до этого они просто дружили и молчали о своих чувствах. Оба страшно боялись разрушить свою дружбу, не понимая, что их осторожность им только вредит. С каждым днем они чувствовали себя все более и более неловко. И наконец, проводя глазами очередную пару гуляющих под ручку парней, Остин задумчиво заметил:

– Эй, а ведь и мы бы так могли, лет этак через десять.

И Уго ответил:

– Или через десять месяцев.

А Остин поправил:

– Или через десять дней.

– Или через десять минут!

– Или десять секунд.

Затем оба досчитали до десяти – и все оставшееся время ходили, держась за руки.

Так все и началось.

Уго бы вспомнил.

А я – нет.

Остин чувствует: что-то не так, что-то изменилось. Он выходит из примерочной с пустыми руками, озабоченно смотрит на меня и принимает решение.

– Пошли отсюда, – командует он. – Не хочу объясняться именно в этом магазине.

Он ведет меня к реке, подальше от праздника, подальше от людей. Завидев в укромном месте скамейку, направляется к ней. Я иду за ним следом. Я всю дорогу тащусь за ним, как привязанный. Он держится футах в трех впереди меня, чтобы не разговаривать на ходу.

Мы присаживаемся, и разговор начинается.

– За весь этот день ты ни секунды не был со мной, – обвиняющим тоном произносит он. – Ты не слышишь ни одного моего слова. Ты все время кого-то высматриваешь. А целоваться с тобой – все равно что с поленом. И именно сегодня! Мне казалось, ты говорил, что простишь на этот раз. Я думал, ты уже покончил с тем (что бы это ни было), что беспокоило тебя последнюю пару недель. Я точно помню, ты говорил, что у тебя никого нет. Но может быть, я ошибаюсь. Я готов был выпрыгнуть из штанов, Уго. Но я не могу одновременно и лезть из кожи вон, и ходить вокруг да около. И раз уж дошло до этого, не надейся, что я молча утрусь.

– Прости меня, Остин, – виновато говорю я.

– Ты хотя бы любишь меня?

Не имею понятия, любит его Уго или нет. Думаю, если постараюсь, то смогу откопать в его памяти и моменты, когда он его любил, и другие – когда ненавидел. Но сейчас я не могу с уверенностью ответить на этот вопрос. Попался.

– Мои чувства к тебе нисколько не изменились, – наконец говорю я. – Просто я сегодня не совсем в форме. Ты здесь ни при чем.

Остин невесело смеется:

– Что, наша годовщина не имеет ко мне никакого отношения?

– Я так не говорил! Я имел в виду только свое настроение.

Остин сокрушенно качает головой.

– Я не могу так, Уго. Знаешь, никак не получается.

– Ты хочешь со мной порвать? – с неподдельным страхом спрашиваю я. Не могу поверить, что я им все испортил.

Остин слышит страх в моем голосе, бросает на меня взгляд и, должно быть, начинает испытывать надежду на лучшее.

– Сегодня мы не будем ничего решать, – устало говорит он. – Но я хочу быть уверен, что и ты сегодня не пойдешь на разрыв наших отношений.

Не хочется верить, что Уго запланировал на сегодня разрыв с Остином. А если все же и было у него такое желание, он всегда сможет сделать это завтра.

– Иди ко мне, – зову я Остина. Он придвигается ко мне, и я склоняю голову к нему на плечо.

Некоторое время мы сидим так, глядя на корабли в бухте. Потом я беру его за руку. Поворачиваюсь к нему и вижу, что он смахивает слезы.

На этот раз в моем поцелуе больше нежности. Теперь он может поверить, что это любовь. На самом деле это моя благодарность за то, что он не бросает меня. По крайней мере, у них есть еще один день.

Мы гуляем до самого вечера, и все это время я веду себя как примерный возлюбленный. Со временем я даже слегка увлекся жизнью Уго. В конце мы уже лихо отжигаем вместе с Остином, Уильямом, Николасом и еще несколькими сотнями геев и лесбиянок под «Village People»[8]8
  «Village People» – американская диско-группа, наиболее известная по своим хитам «Macho Man», «Y. M. C. A.», «Go West», «In the Navy».


[Закрыть], когда врубают «In the Navy». Гей-парад удался.

Я продолжаю высматривать Рианнон, стараясь выбирать моменты, когда Остин отвлекается. Наконец я сдаюсь.

Но по возвращении домой меня ждет письмо от нее:

А,

Извини, что не смогла приехать в Аннаполис: были кое-какие дела.

Может быть, завтра?

Р.

Интересно, какие «дела» она имеет в виду. Приходится признать, что они связаны с Джастином, иначе с какой бы стати ей о них умалчивать?

Я все еще раздумываю над этим, когда получаю письмо от Остина. Он в восторге от сегодняшнего дня. Отстукиваю ответ, соглашаюсь, что да, было здорово. Остается только надеяться, что Уго этот день тоже запомнился таким, потому что сейчас у Остина появилось доказательство на случай, если Уго откажется.

Входит мать Уго и что-то говорит мне по-португальски. Я понимаю ее с пятого на десятое.

– Устал я, – отвечаю ей по-английски. – Думаю, мне пора в постель.

Не уверен, что точно ответил на ее вопросы, но она только качает головой. Я в ее глазах – типичный необщительный подросток. Продолжая вздыхать, она уходит к себе.

До того как лечь спать, решаю проверить, есть ли ответ от Натана.

Есть.

Всего одно слово.

Докажи!

День 6007

На следующее утро я просыпаюсь в теле Бейонсе[9]9
  Бейонсе (р. 1981) – американская певица в стиле R’n’B.


[Закрыть].

Хотя и не самой Бейонсе. Но фигура совсем как у нее, точь-в-точь. Все изгибы, до мельчайших деталей.

Открываю глаза – и почти ничего не вижу, все расплывается. Ощупью тянусь за очками. На этажерке их нет. Неуверенно ступая, пробираюсь в ванную. Вставляю контактные линзы.

Теперь можно и в зеркало посмотреть.

Не хорошенькая. И даже не красивая. Обалденная – вся, с ног до головы.

Лучше всего я чувствую себя, когда выгляжу просто вполне привлекательно. Могу объяснить почему. Во-первых, от меня не шарахаются люди. Во-вторых, я произвожу положительное впечатление. И в-третьих, привлекательность не определяет мою жизнь, потому как иметь броскую внешность хорошо, но иногда и опасно.

А вот жизнь Эшли Эштон целиком определяется ее внешностью. Можно родиться красивой, но роскошной красоткой случайно не станешь. Это лицо и это тело – плоды титанического труда. Я просто уверен, что по утрам перед выходом на люди ей приходится немало потрудиться, чтобы привести себя в боевую готовность.

Вообще-то я не хочу ей помогать. Каждый раз, когда я встречаю такую девицу, у меня появляется желание подойти к ней и хорошенько встряхнуть: девочка, твоя юность не будет длиться вечно, и красота уйдет вместе с ней, сколько бы сил ты ни убила на ее сохранение. Надо строить жизнь на чем-то гораздо более значимом, чем внешняя привлекательность. Но у меня нет способа достучаться до ее сознания. Если только… Вот пусть хоть сегодня походит с невыщипанными бровями.

Ее память подсказывает, что я всего в пятнадцати минутах езды от Рианнон.

Добрый знак.

Я захожу в свою почту и читаю сообщение от нее.

А,

Сегодня я свободна и на колесах. Маме сказала, что у меня есть дела.

Хочешь стать одним из них?

Р.

Отвечаю – «да». Миллион раз «да».

Родители Эшли уехали на выходные. За главного остается ее старший брат Клейтон. Меня беспокоит, как бы он к чему-нибудь не привязался. Но у него свои дела, о чем он мне не первый раз уже напоминает. Я заверяю, что не буду мешать.

– И ты в этом пойдешь? – недоверчиво спрашивает он.

Обычно, когда такое спрашивает старший брат, он хочет сказать, что у сестры или юбка задницу не прикрывает, или вся грудь наружу. Но Клейтон, кажется, имеет в виду совсем другое: Эшли выглядит так, будто и не собиралась выходить. Одета по-домашнему, а не в люди.

Мне в принципе все равно, но надо считаться с тем, что Эшли было бы совсем не все равно. Так что я возвращаюсь переодеться и даже немного подкраситься. Ужасно любопытно посмотреть, как живет Эшли, с ее-то сногсшибательной красотой. Для меня это то же самое, как быть, к примеру, коротышкой или, наоборот, слишком высокого роста: взгляд на мир совершенно отличается. Когда все вокруг выделяют тебя из общей массы людей – неважно, по каким признакам! – ты в конце концов привыкаешь к этому и начинаешь вести себя соответственно.

Если бы внешность у Эшли была заурядной – держу пари, даже ее брат вел бы себя с ней иначе. Без малейших возражений он принимает к сведению, что сегодня я весь день буду гулять со своей подругой Рианнон.

Когда твоя красота так безупречна, как много ты можешь себе позволить без единого упрека!

Я сажусь в машину к Рианнон. Едва взглянув на меня, она лопается от смеха.

– Ты что, издеваешься? – выдавливает она наконец.

– А что не так? – озадаченно спрашиваю я. Потом до меня доходит.

– А что не так? – передразнивает она. Я рад, что она ведет себя со мной достаточно свободно, но все же пока чувствую себя несколько глупо.

– Ты должна понять одну вещь: ты первый человек, кто когда-либо видел меня больше чем в одном теле. Я к этому не привык. Я даже не имел представления, как ты будешь реагировать.

Она становится немного серьезнее.

– Прости, пожалуйста. Это все из-за того, что ты сегодня такая роскошная темнокожая девица! Мне очень трудно представить за ней тебя. Трудно удерживать в голове твой мысленный образ. Приходится постоянно переключаться.

– Представь себе, кем бы ты хотела меня видеть. Всего вероятнее, этот образ был бы ближе к реальности, чем любое из тел, в которых ты меня встречала.

– Кажется, мое воображение пока не справляется. Нужно побольше времени, чтобы привыкнуть, понимаешь?

– Чего ж тут не понять. Ну ладно, куда мы сейчас?

– Так, на море мы уже были; думаю, теперь поедем в лес.

И мы отправляемся в лес.

Сегодня все не так, как в прошлый раз. Из приемника звучит музыка, но мы не подпеваем. Мы точно так же сидим рядом, но думаем о другом.

Хорошо бы взять ее за руку, но чувствую, это не поможет. Да и она не дотронется до меня, если не попрошу. Вот еще в чем недостаток моей нынешней привлекательности: до меня страшно дотронуться. И то, что я каждый день появляюсь в новом теле, – тоже недостаток. Все, чем я являюсь, – здесь, при мне, но ничего нельзя увидеть и пощупать. С виду я другой человек, поэтому ничего из того, что было в прошлый раз, повториться не может.

Мы немного говорим о Келси; она вчера звонила к ней домой, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Ответил отец Келси. Рианнон назвалась ее подругой, и он сказал, что Келси ушла по своим делам, и с этим повесил трубку. Мы дружно решили, что это хороший знак.

Мы еще поговорили, так, ни о чем конкретном. Мне хочется побыстрее преодолеть неловкость ситуации, сделать так, чтобы она вновь стала вести себя со мной как со своим бойфрендом. Но не могу. Я не он.

Мы приезжаем в Национальный парк и ищем место для стоянки, подальше от остальных отдыхающих. Рианнон находит уединенное местечко и, к моему удивлению, достает из багажника корзинку для пикника.

Я смотрю, как она вынимает из нее разные деликатесы. Чего там только нет! Сыры, французская булка, паста из нута, салат, чипсы, соус сальса…

– Ты что, вегетарианка? – спрашиваю я, глядя на разложенные передо мной вещественные доказательства.

Она кивает.

– А почему?

– Ну, есть такая теория, что после нашей смерти каждое съеденное нами животное получает шанс отомстить: может, в свою очередь, нами пообедать. Так что если ты любитель мяса, то можешь прикинуть, сколько животных ты съел за свою жизнь. Долго же тебе придется ждать в чистилище, пока они все наедятся!

– Ты на самом деле так считаешь?

Она весело смеется:

– Да нет, конечно. Надоедает, когда спрашивают одно и то же. А вегетарианка я просто потому, что считаю: нельзя никого есть. К тому же – это ущерб окружающей среде.

– Ну, сказано достаточно честно.

Я не рассказываю, что мне не раз приходилось случайно есть мясное, находясь в теле вегетарианца. Все время как-то забываю проверить эту подробность из жизни моего нового тела. Обычно меня предупреждает реакция друзей. Но однажды я крупно подвел одного радикального вегана. Его очень сильно тошнило в «Макдоналдсе».

За едой мы еще немного поболтали. Серьезный разговор начинается не раньше чем мы сворачиваем пикник и отправляемся гулять по лесу.

– Скажи мне, чего же ты, в конце концов, хочешь? – решительно начинает она.

– Я хочу, чтобы мы были вместе, – недолго думая, отвечаю я.

Она продолжает идти. Я держусь рядом.

– Но мы не можем быть вместе. Разве ты этого не понимаешь?

– Нет. Не понимаю.

Вот теперь она останавливается, поворачивается и кладет мне руку на плечо.

– А понять нужно. Я могу тебя любить. Ты можешь меня любить. Но вместе быть мы не можем.

Понимаю, что это нелепый вопрос, но все же спрашиваю:

– Почему?

– А что тут непонятного? Потому что в любой день ты можешь проснуться в другом конце страны. Потому что при каждой нашей встрече я не могу избавиться от ощущения, что вижу перед собой другого человека. К тому же не думаю, что ты можешь мне понравиться в любом виде. Ну вот, например, как сейчас.

– А что такое? Почему это я тебе не нравлюсь?

– Просто это уж слишком, да. Слишком совершенно. Не могу даже вообразить, что у меня может быть что-то с такой, как… ты.

– А ты смотри не на нее – смотри на меня!

– Ну не могу я видеть тебя за ней, понимаешь? И не забывай, есть еще Джастин! Я должна думать о Джастине.

– А ты не думай!

–  Ты не знаешь его , пойми! Сколько часов ты провел в его теле, не считая времени на сон? Четырнадцать? Пятнадцать? И ты действительно думаешь, что за это время успел узнать о нем все? И узнать все обо мне?

– Джастин тебе нравится потому, что он – человек пропащий. Поверь, я и раньше встречал таких. А ты знаешь, что происходит с девушками, которые влюбляются в парней таких, как он? Они сами становятся пропащими. Исключений не бывает.

– Прекрати! Хватит! – взрывается она.

Но я уже не могу остановиться:

– Как ты думаешь, что случилось бы, повстречай он Эшли? Вот, допустим, гуляем мы втроем. Много бы он обращал на тебя внимания, как думаешь? Ему наплевать на твою личность, вот в чем дело. Я тут случайно подумал: а ведь ты в тысячу раз привлекательнее, чем эта Эшли. А ты действительно считаешь, что он смог бы сдержаться и не распускать руки? При удачном для него раскладе?

– Он не такой, каким ты его рисуешь.

– А ты в нем уверена? Кроме шуток?

– Прекрасно! – восклицает Рианнон. – Вот сейчас я ему и позвоню.

Не обращая внимания на мои поспешные протесты, она набирает номер и после его ответа говорит в трубку, что, мол, в город приехала ее подруга и она хочет, чтобы он с ней познакомился. Предлагает сходить куда-нибудь пообедать. Он в принципе не против, но соглашается не раньше чем Рианнон дает обещание оплатить обед.

Она отключается.

– Ну что, доволен? – спрашивает она.

– Даже и не знаю, – честно отвечаю я.

– Я тоже.

– Когда встречаемся?

– В шесть.

– Нормально, – говорю я, – время у нас есть. Давай наконец я все тебе расскажу. А ты потом расскажешь о себе.

Насколько же все становится проще, когда мы говорим о чем-то реальном! Не приходится напоминать себе, в чем суть истории, поскольку мы – ее участники.

Она спрашивает, когда я впервые все понял о себе.

– Видимо, года в четыре-пять. Конечно, я и до этого знал, что тела у меня все время разные, что каждый день у меня разные папа и мама. Или бабушка, или няня, ну и так далее. Рядом всегда был кто-то, кто заботился обо мне, и я думал, что вот так и устроена жизнь: каждый день она у всех новая. Если я что-нибудь путал – имя, например, или адрес, или какие-то правила поведения, – меня просто поправляли. Никто особенно не волновался. Ну, перепутал ребенок. Бывает. Я не думал о себе ни как о мальчике, ни как о девочке; не было такой потребности. Просто на один день я становился то мальчиком, то девочкой. Как будто менял одежду.

Закончилось все тем, что я осознал: я не понимаю, что такое «завтрашний день». Все дело в том, что через некоторое время я начал замечать, что люди вокруг меня все время говорят о том, чем они займутся завтра. Вместе займутся. А когда я начинал спорить, на меня смотрели как-то странно. Казалось, все были уверены, что завтрашний день они проведут вместе. Все, кроме меня. Я говорил кому-нибудь: «Да тебя же завтра здесь не будет!», а он мне отвечал что-то вроде: «А куда ж я денусь?» На следующее утро я просыпался, и никого из них не было. А мои новые родители не могли понять, почему это я так расстроен.

У меня на выбор были только две возможности: или с ними со всеми что-то не в порядке, или со мной. Или все они только и занимались тем, что разыгрывали друг друга насчет совместного завтрашнего дня, или я был единственным, кто исчезал из их жизни.

Рианнон спрашивает:

– А ты не пытался как-то задержаться?

Я отвечаю:

– Уверен, что пытался. Просто сейчас не помню. Ну вот возьмем тебя: много ли ты сохранила воспоминаний о себе пятилетней?

Она качает головой:

– Да совсем не много. Помню, как мама водила нас с сестрой в обувной магазин за туфельками для детского сада. Помню, как учила, что если зеленый свет, то можно идти, а если красный, то нельзя. Как раскрашивала светофор на картинке. А у учительницы не получалось объяснить, что означает желтый цвет. По-моему, она велела нам относиться к нему, как к красному.

– А я быстро выучил алфавит, – вступаю я. – Помню, что учителя очень удивлялись. Думаю, на следующий день они так же сильно удивлялись тому, что я все забыл.

– Наверное, пятилетний ребенок вряд ли заметит, что у него был выходной.

– Наверное. Не знаю.

– Я все время расспрашиваю Джастина об этом, ну, ты знаешь… О том дне, когда ты был в его теле. Вот что удивительно: у него очень четкие фальшивые воспоминания. Он не спорит, когда я говорю ему, что мы ездили на море, но на самом-то деле ничего об этом не помнит.

– С Джеймсом, одним из близнецов, – та же история. Он не заметил никаких несоответствий. Но вот спросил я его, кого он приглашал на кофе, – и он не вспомнил ничего. Знал, что был в «Старбаксе»: он должен был как-то объяснить себе, где он был в это время. Но не помнил того, что фактически там происходило.

– Может быть, они помнят только то, что ты хочешь, чтобы они помнили? И перед тем как уйти, ты оставляешь для них придуманную тобой историю? То, что ты хочешь, чтобы они запомнили. Или их собственное подсознание изобретает для них удобные версии происходившего. Ну, как будто оно знает, что происходило на самом деле, и знает, как поступать с этой информацией.

– Да, хотел бы я знать, где тут правда.

Мы идем дальше.

– Поговорим о любви? – предлагает она. – Ты когда-нибудь влюблялся?

– Не знаю, назвала бы ты это любовью или нет, – отвечаю я. – У меня, конечно, бывали влюбленности. Бывали дни, когда я действительно жалел о том, что скоро мне придется уйти. Пару человек я пытался потом отыскать, но у меня не получилось. А вот то, что было у нас с Бреннаном, наверное, действительно можно назвать любовью.

– Ну, расскажи о нем.

– Это случилось около года назад. Я тогда работал в кинотеатре, а он приехал в гости к родственникам. Он вышел из зала за попкорном; мы разговорились, и между нами словно бы… проскочила искра. Знаешь, бывают такие маленькие кинотеатры на один зал, куда ходит мало народу, поэтому во время сеанса очень немногим требовалось выйти в буфет. Кажется, он пропустил вторую половину фильма, потому что скоро опять вышел и мы еще поболтали. Кончилось тем, что мне пришлось рассказывать ему продолжение, чтобы он потом мог соврать, будто смотрел фильм целиком. Затем он попросил у меня электронный адрес, и я ему тут же его придумал.

– Так же, как мне.

– Точно так, как тебе. И он писал мне вечером, а на следующий день вернулся в свой штат Мэн. Это оказалось идеальным вариантом, потому что теперь мы могли общаться только через Интернет. На моей майке был беджик с именем, так что мне пришлось указать настоящее имя хозяина тела. Фамилию себе я придумал. Потом придумал профиль, перебросил туда фотки с реального профиля того парня. Кажется, его звали Стефан.

– Ого! Ты был парнем?

– Ну да. – Я удивленно поднимаю брови. – А это имеет какое-то значение?

– Нет, – отвечает она. – Думаю, не имеет.

Но я знаю, что это не так. То есть не совсем так. К тому же ей опять придется корректировать мой мысленный образ.

– Так вот, мы переписывались почти каждый день. Даже болтали в чате. Конечно, я мог рассказать ему, что происходит на самом деле: бывало, я посылал ему сообщения из довольно странных мест. Кроме того, я чувствовал себя так, будто появилось в этом мире что-то, связанное именно с моей личностью, а не только с временным телом. И это оказалось для меня совсем новым ощущением. Единственной проблемой было то, что ему всего этого показалось мало. Он хотел большего. Сначала – больше фоток. Потом захотел общаться по скайпу. И наконец, после месяца такого оживленного общения, начал намекать на повторный визит. Дядя с тетей его уже пригласили, да и лето было на носу.

– Ой-ей!

– Вот именно, ой-ей. Я сломал себе голову, придумывая отговорки. И чем хитрее я изворачивался, тем подозрительнее он становился. Все наши разговоры велись теперь вокруг нас. Время от времени удавалось увести разговор от этой темы, но он каждый раз сворачивал на свое. В общем, пришлось все это прекратить. Потому что для нас с ним не было будущего.

– А почему ты не открылся ему?

– Мне казалось, он этого не перенесет. И еще: помнится, я недостаточно ему доверял.

– Значит, ты бросил его.

– Да, я сказал, что встретил другого. Показал фотки парня, в теле которого тогда находился. Изменил статус своего поддельного профиля. В общем, у Бреннана пропало желание со мной общаться.

– Бедный мальчик!

– Ну да. И после этого я дал себе слово больше не вступать ни с кем в запутанные виртуальные отношения, каким бы легким выходом это ни казалось. Рассуди сама: какой в них толк, если они не переходят в реальные? А ничего реального я предложить не могу. Ничего, кроме обмана.

– Например, разыгрывая из себя их бойфрендов, – ехидничает Рианнон.

– Угу, вроде того. Но ты должна понять, что стала исключением из моего правила. Потому что ты необыкновенная. И я не хотел, чтобы наши отношения были основаны на обмане. Вот почему ты – первый человек, которому я рассказал всю правду.

– Смешно, но ты говоришь так, будто это очень необычно – разок не соврать. Держу пари: целая куча людей за всю свою жизнь не сказали ни слова правды, вообще ни одного. А ведь они каждое утро просыпаются в одном и том же теле и ведут одну и ту же жизнь.

– Ого! И что же ты от меня скрываешь?

Рианнон открыто смотрит мне в глаза:

– Если я чего-то тебе не говорю, на то есть свои причины. То, что ты, неизвестно по какой причине, мне доверяешь, еще не значит, что я должна доверять тебе.

– Откровенно сказано.

– Вот именно. Но хватит об этом. Расскажи лучше, ну, не знаю… ну, про то, как учился в третьем классе.

Мы продолжаем разговаривать. Она узнает, почему мне теперь приходится каждый раз выяснять по памяти, нет ли у меня аллергии на что-нибудь (в девятилетнем возрасте одна ягодка клубники чуть не отправила меня на тот свет). Я узнаю, почему она не переносит карликовых кроликов (было у нее такое ужасно зловредное существо по имени Свиззл, которому очень нравилось время от времени удирать из клетки и ложиться отдохнуть у кого-нибудь на голове). Она узнает о лучшей в моей жизни маме (та водила меня в аквапарк). А я узнаю, на что же это похоже, когда у тебя одна и та же мама, на всю жизнь. О том, что никто не может разозлить тебя сильнее, но никого ты не любишь больше, чем ее. Она узнает, что я не все время живу на территории Мэриленда, а бывал и далеко за его пределами, но попадал туда только вместе с телом, в котором в тот день находился. А я узнаю о том, что она никогда не летала на самолете.