Текст книги "Затерянный город Z. Повесть о гибельной одержимости Амазонией"

Автор книги: Дэвид Гранн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Королевское географическое общество, рассмотрев первые поступившие доказательства, сочло, что Фосетт «не оставил Мюррея, однако не сделал для него все, что было возможно при данных обстоятельствах». Тем не менее общество просило Фосетта потихоньку спустить дело на тормозах, пока оно не переросло в общенациональный скандал. «Я уверен, что вы не желаете Мюррею никакого вреда. Думаю, теперь, когда вы оба находитесь в умеренном климате, вы могли бы предпринять определенные шаги для того, чтобы прийти к взаимопониманию», – писал ему Келти.

Неясно, принес ли Фосетт извинения Мюррею или же тот извинился перед ним: подробности этого жаркого противостояния так и не стали достоянием общественности; в частности, осталось неизвестным, насколько близко Фосетт подошел к тому, чтобы бросить своего соотечественника в джунглях. Между тем на грани смерти оказался теперь Костин. Его эспундия все больше усиливалась, к тому же положение осложнялось тем, что у него имелись и другие инфекции. «Пока его не сумели вылечить, – сообщал Фосетт Келти. – Но сейчас он проходит новый и весьма болезненный курс лечения в Школе тропической медицины [в Лондоне]. От всей души надеюсь, что он выздоровеет». Посетив Костина, чиновник из КГО сообщил Фосетту в письме: «Какое страшное зрелище являет собой этот бедняга». Постепенно к Костину вернулось здоровье, и когда Фосетт объявил, что намерен вернуться в Амазонию, тот решил сопровождать его. Костин выразился так: «Конечно, это ад, но его все-таки можно полюбить». Мэнли, несмотря на свою недавнюю схватку со смертью, также просился пойти с Фосеттом. «Он и Костин были единственными помощниками, на которых я мог полностью положиться и которые отлично приспособились к сложным условиям нашего путешествия. Лучших я и желать не мог», – замечал Фосетт.

А Мюррей устал от тропиков. Его тянуло к знакомой белизне снега и льда, и в июне 1913 года он присоединился к канадской научной экспедиции, отправлявшейся в Арктику. Шесть недель спустя корабль «Карлук», на котором он находился, затерло во льдах, и с него в конце концов пришлось уйти. На сей раз Мюррей возглавил бунт против капитана и с отколовшейся фракцией сбежал на санях по безжизненным снегам. Капитан сумел спасти оставшихся с ним. Следы же Мюррея и его отряда навсегда затерялись.

Глава 13
Выкуп

Высадившись в бразильском Сан-Паулу, я отправился повидаться с человеком, который, как я был уверен, сумеет помочь в подготовке моей экспедиции, – с Джеймсом Линчем. Это был бразильский путешественник, который в 1996 году возглавлял последнюю крупную экспедицию из тех, что разыскивали следы исчезнувшего отряда Фосетта, и которого тогда вместе с его шестнадцатилетним сыном и десятью другими исследователями похитили индейцы. Я слышал, что после того, как Линчу удалось выскользнуть из плена и вернуться в Сан-Паулу, он оставил свою работу в «Чейз-банке» и основал финансовую консалтинговую фирму. (В ее названии остроумно было использовано слово «Феникс».) Когда я позвонил ему, он согласился встретиться в своем офисе, располагавшемся в одном из небоскребов делового центра города. При встрече он показался мне старше и мягче, нежели рисовало мне воображение. На нем был элегантный костюм, светлые волосы аккуратно причесаны. Он провел меня в свой кабинет на девятом этаже и поглядел в окно. «Нью-Йорк кажется чуть ли не маленьким городком по сравнению с Сан-Паулу, верно?» – произнес он, заметив, что численность населения этого бразильского мегаполиса вместе с пригородами составляет восемнадцать миллионов человек. Он восхищенно покачал головой и уселся за свой стол.

– Итак, чем могу служить?

Я поведал ему о своих планах проследить маршрут Фосетта.

– Значит, вы подцепили Фосеттову лихорадку, а? – проговорил он.

К тому времени я болел ею сильнее, чем готов был признаться, и потому я просто ответил:

– Мне кажется, это любопытная история.

– О да. Еще бы.

Когда я спросил, как он выбрался из плена, его поза стала чуть более напряженной. По словам Линча, после того, как его вместе с отрядом перевезли вверх по реке, индейцы заставили их вылезти из лодок и повели вверх по большому глинистому холму. На его вершине индейцы поставили часовых и разбили импровизированный лагерь. Линч рассказал, что пытался замечать все и вся – в попытке высмотреть у них слабое место, – но вскоре их окутала тьма, и теперь он мог судить о похитителях лишь по голосам. Из леса доносились странные звуки.

– Вы когда-нибудь слышали шум джунглей? – спросил Линч.

Я покачал головой.

– Он совсем не такой, как себе представляешь. Он не такой уж громкий, ничего подобного. Но джунгли все время разговаривают.

Он вспомнил, как советовал своему сыну Джеймсу постараться заснуть и как сам в конце концов свалился от усталости. Он не знал, сколько продремал, но, когда он открыл глаза, в первых лучах солнца среди леса ярко блестело острие копья.

Повернувшись, он увидел еще одну сияющую точку. Потом еще. Индейцы всё шли и шли из леса, и все они были вооружены. Их было больше сотни. Линч-младший, проснувшийся от шума, прошептал: «Они повсюду».

– Я сказал ему, что все будет в порядке, хотя и понимал, что не будет, – продолжал вспоминать Линч.

Туземцы образовали круг, в центре которого оказались Линч с сыном, а пять индейцев постарше, видимо вожди, уселись на деревянные пни перед собравшейся группой.

– Вот когда я понял, что сейчас решится наша судьба, – заметил Линч.

Молодой индеец, который накануне возглавлял нападение, выступил вперед и стал сердито высказывать свое мнение перед этим советом (Линч решил, что это собрание – именно совет); время от времени, после того или иного его утверждения, несколько индейцев стучали своими деревянными дубинками в знак согласия.

Другие выступали, обращаясь к вождям, и один индеец, говоривший на ломаном португальском, постепенно перевел Линчу и его спутникам, что их обвиняют в незаконном проникновении на чужие земли. Переговоры тянулись два дня.

– Они спорили час за часом, этому не было конца, мы не знали, что происходит, – вспоминал Линч, – а наш толмач укладывал длинный период в одну фразу. Вот так: бум! – «Они привяжут вас над рекой, и пусть вас съедят пираньи». Или – бум! – «Они вымажут вас медом, и пусть пчелы зажалят вас до смерти».

Тут дверь кабинета открылась, и вошел молодой человек. У него было круглое, приятное лицо.

– Это мой сын Джеймс, – представил Линч. Сейчас ему было двадцать пять, и он был помолвлен. Когда Линч-младший узнал, что мы обсуждаем их экспедицию, отправлявшуюся на поиски Фосетта, он заметил:

– Знаете, у меня было много романтических фантазий о джунглях, но эта история выбила их у меня из головы.

Линч рассказал, что затем племя нацелилось на его сына, трогая и задирая его, и что банкир подумывал уже шепнуть ему, чтобы тот дал деру в лес, хотя смерть там казалась не менее вероятной. Потом Линч обратил внимание, что четверо вождей, казалось, уговаривают пятого, который вроде бы противится их жестоким увещеваниям. Когда несколько индейцев показали, что они намерены связать его сына и убить, Линч, волнуясь, поднялся и подошел к пятому вождю. Через индейца-толмача Линч передал ему, что просит прощения, если его люди чем-то обидели его народ. Предположив, что от этого вождя многое зависит, банкир стал вести переговоры непосредственно с ним, и в итоге они пришли к соглашению: Линч отдаст индейцам все лодки и снаряжение отряда, а взамен участников экспедиции освободят. Пожилой вождь повернулся и несколько минут говорил, обращаясь к совету, но чем дальше он говорил, тем более сердитыми становились индейцы. Потом все притихли, и главный вождь что-то произнес ровным голосом, обращаясь к Линчу. Тот ждал перевода: похоже толмач с трудом подыскивал нужные слова. Наконец он проговорил: «Мы принимаем твои дары».

Пока совет не передумал, Линч взял свой передатчик, который перед этим отобрали у него туземцы, и отправил сигнал SOS, указав свои координаты, после чего для их спасения был отправлен специальный самолет. Выкуп обошелся им едва ли не в тридцать тысяч долларов.

Линч добавил, что он был последним членом отряда, которого освободили; лишь оказавшись в безопасности, на борту взлетевшего самолета, он снова вспомнил о полковнике Фосетте. Он задумался: может быть, Фосетта с сыном тоже взяли в заложники? Может быть, они пытались предложить выкуп, но им это не удалось? Линч рассказал, как смотрел в окно самолета на холм, где его вместе с отрядом три дня держали в плену. Индейцы собирали оставленные им вещи, и Линч видел, как туземцы постепенно сливаются с лесом.

– Не думаю, что кому-нибудь удастся разгадать тайну исчезновения Фосетта, – проговорил Линч. – Это невозможно.

На экране компьютера, стоявшего на столе у Линча, я заметил спутниковое изображение – зазубренные горы. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что эта картинка имеет непосредственное отношение к экспедиции, которую планирует Линч.

– Отбываю через два дня. Мы собираемся на вершины Анд.

– Только не я, – вставил Джеймс-младший. – Мне надо готовиться к свадьбе.

Он попрощался со мной и вышел, а Линч заговорил о своем предстоящем путешествии. – Мы разыскиваем самолет, который разбился в Андах в 1937 году, – сообщил он. – Никто так и не сумел найти эту штуку. – Он рассказывал об этом очень воодушевленно, однако вдруг прервал разъяснения и произнес: – Не говорите моему сыну, но я был бы не прочь увязаться за вами. Если найдете что-нибудь о Z, вы просто обязаны мне сообщить. Я вас прошу!

Я обещал. Перед тем как я ушел, Линч дал мне кое-какие советы.

– Во-первых, вам нужен первоклассный проводник, такой, который имеет связи со всеми племенами в этом районе, – заявил он. – Во-вторых, вам надо проникнуть на эту территорию как можно незаметнее. Фосетт был прав: слишком большой отряд только привлекает к себе ненужное внимание. – Еще он просил меня быть осторожнее. – И помните, – сказал он, – нам с сыном просто повезло. Вообще-то большинство экспедиций, которые отправлялись искать Фосетта, так никогда и не вернулись.

Глава 14
Дело о Z

Это не было откровением, эдакой вспышкой молнии. Нет, теория складывалась постепенно, подбирая недостающие ключики там и тут, то замедляясь, то ускоряясь, совершая неожиданные повороты: след собранных доказательств тянется издалека, еще с тех времен, когда он служил на Цейлоне. В форте Фредерик Фосетт впервые осознал, что даже великое царство может оставаться спрятанным от окружающего мира среди джунглей и что, уступая неумолимому натиску времени, его дворцы и улицы могут исчезнуть под лианами и древесными корнями. Однако идея о Z, о забытой цивилизации, затерянной где-то в Амазонии, по-настоящему начала овладевать Фосеттом, когда он впервые встретился с враждебно настроенными индейцами, – теми самыми, которых ему советовали избегать любой ценой.

В 1910 году он вместе с Костином и другими спутниками плыл на нескольких каноэ, исследуя неизученную часть боливийской реки Хит. Вдруг на них дождем посыпались семифутовые отравленные стрелы, впиваясь в борт его каноэ. Один испанский монах некогда описывал, что произошло с его спутником, пораженным таким оружием: «Как только стрела пронзила его, он испытал великую боль… ступня ноги, в которую он был ранен, сделалась весьма черна, и яд постепенно поднялся по его ноге, подобно живой твари, и помешать продвижению его оказалось невозможным, хотя и испробовали все средства, дабы прижечь ее огнем… и когда яд добрался до сердца его, он умер, пребывая в великих страданиях до третьего дня, когда он отдал душу Богу, ее сотворившему».

Один из членов отряда Фосетта прыгнул в воду, крича: «Назад! Назад!» Однако Фосетт настоял на том, чтобы перегнать лодки к противоположному берегу, хотя дождь стрел продолжал поливать их с неба. «Одна пролетела в каком-то футе от моей головы, и я даже видел лицо дикаря, который ее выпустил», – позже вспоминал Костин. Между тем Фосетт приказал своим людям бросить винтовки, однако бомбардировка стрелами не прекращалась. Тогда Фосетт велел одному из участников экспедиции в знак мирных намерений достать аккордеон и начать на нем играть. Остальные члены отряда, которым велено было спокойно и без возражений смотреть в лицо смерти, пели вместе с Костином, который сначала дрожащим голосом, а потом все более энергично выводил слова марша «Солдат королевы»:

 
Так в бой во славу Англии, ребята,
Пусть на весь мир гремит она.
 

А потом Фосетт проделал нечто настолько поразившее Костина, что он и в старости сохранил об этом яркие воспоминания: майор развязал шейный платок и, размахивая им над головой, пошел вброд, прямо на ураган стрел. Много лет Фосетт собирал обрывки фраз из индейских диалектов,[57]57
  Воспоминания Костина и Фосетта об этом эпизоде расходятся в некоторых мелких деталях. Так, Фосетт вспоминал, что один из его спутников в конце концов перевез его через реку на каноэ. (Примеч. автора)


[Закрыть] записывая слова в свои путевые дневники и изучая их по ночам, и теперь он припоминал то немногое из их словаря, что он знал, и повторял: «друг, друг, друг», не будучи уверен даже, что слово, которое он выкрикивает, переводится именно так, и река доходила ему уже до подмышек. И тут поток стрел иссяк. Какое-то время никто не шевелился; Фосетт стоял в реке, подняв руки над головой, точно кающийся грешник, принимающий крещение. По словам Костина, один из индейцев вышел из-за дерева и спустился к реке. Он подгреб к Фосетту на плоту и взял платок из его руки. «Наш майор знаками показал ему, чтобы тот перевез его на тот берег», – позже вспоминал Костин в письме к дочери. Индейцы «шестами подталкивали его сбоку, пока коленопреклоненный Фосетт стоял на этом хлипком сооружении».

«Карабкаясь на противоположный берег, – писал Фосетт, – я испытывал неприятное чувство, ожидая, что мне пустят стрелу в лицо или в живот».

Индейцы увели его. «[Фосетт] исчез в лесу, и мы терялись в догадках!» – писал Костин. В отряде опасались, что их предводитель убит, однако позже, почти через час, он вышел из джунглей вместе с индейцем, весело нахлобучившим его ковбойскую шляпу.

Таким способом Фосетт сумел подружиться с группой гуарайю. «[Они] помогли нам разбить лагерь, остались в нем на всю ночь и давали нам юкку, бананы, рыбу, ожерелья, попугаев, – собственно, все, что у них было», – писал Фосетт в одном из своих донесений.

У Фосетта не было с собой краниометра, и он полагался только на свои глаза, когда записывал наблюдения касательно индейцев. Он привык встречать племена, завоеванные белыми людьми и приобщенные к цивилизации силой: те туземцы были ослаблены из-за болезней и жестокого обращения. Напротив, эти полторы сотни лесных индейцев казались крепкими и бодрыми. «Мужчины отлично сложены, кожа у них коричнево-оранжевого цвета, волосы черные, лица приятные, они хорошо одеты – в крашеные хлопковые рубахи, множество которых изготовляется в их же хижинах», – отмечал Фосетт. Он был поражен тем, что, в отличие от цивилизованных путешественников, они в изобилии добывали себе здесь пропитание. Один из гуарайю камнем раскрошил некое растение, и его сок заструился в реку, образовав молочно-белое облако. «Через несколько минут к поверхности подплыли рыбы, они плавали кругами, рты у них были открыты, и потом они опрокинулись на спину – видимо, сдохли, – удивлялся Костин. – Скоро уже десяток рыб плавал брюхом кверху». Они были отравлены. Мальчик-гуарайю зашел в воду и выбрал для еды самых жирных. Принятая ими доза яда лишь оглушила их и не представляла опасности для человека, когда эту рыбу приготовили; примечательно и то, что рыбы, которых мальчик оставил в воде, вскоре очнулись и уплыли целыми и невредимыми. Тот же яд часто применялся при зубной боли. Эти индейцы, как обнаружил Фосетт, были большими знатоками фармакологии, они отлично умели управляться с окружающей средой, чтобы обеспечить свои потребности; он пришел к выводу, что гуарайю – «самый умный народ на свете».

После экспедиции 1910 года Фосетт, убежденный, что индейцы гуарайю таят в себе множество секретов, которые упустили из виду историки и этнографы, начал искать и другие племена, сколь бы устрашающей ни была их репутация. «Здесь есть проблемы, которые необходимо решить… вопиющие вопросы, за которые кто-то должен взяться, – пишет он, адресуясь к КГО. – Но решающую роль здесь играет опыт. Безрассудством было бы отправляться в неисследованные края, не обладая опытом, в наше время это самоубийственно». В 1911 году он выходит из состава демаркационной комиссии, чтобы заняться исследованиями в новой, бурно развивающейся области – антропологии. Однажды, невдалеке от реки Хит, Фосетт сидел вместе с Костином и другими членами своего отряда: они ели, когда их окружила группа индейцев и направила на них луки, натянув тетиву. «Без всяких колебаний, – пишет Костин, – Фосетт отбросил пояс с мачете, чтобы показать, что он безоружен, и двинулся к ним, подняв руки над головой. После недолгой паузы сомнения один из los barbaros [дикарей] опустил свой лук и пошел ему навстречу. Мы подружились с эчока!»

Со временем подобная тактика стала своего рода фирменным подходом Фосетта. «Когда бы он ни встречал дикарей, – вспоминал Костин, – он медленно брел к ним… подняв руки и раскинув их в воздухе». И его обычай путешествовать небольшими группами, без охраны вооруженных солдат, и его способы налаживания отношений с племенами, иные из которых никогда прежде не видели белого человека, поражали многих: они казались и героическими, и самоубийственными. «Я знаю по рассказам очевидцев, как он пересекал реку на глазах у целого племени враждебных дикарей, и одна лишь его храбрость побудила их прекратить стрелять и провести путешественников в свою деревню, – сообщал боливийский чиновник Королевскому географическому обществу о встрече Фосетта с гуарайю. – Должен заметить, что они и в самом деле весьма враждебны, потому что я и сам побывал среди них, а в 1893 году генерал Пандо потерял не только некоторых своих людей, но и своего племянника и инженера м-ра Мюллера, которые, устав от путешествия, решили пробраться через джунгли, пройдя от одной из рек до реки Модейди, и с тех пор мы ничего о них не слышали».

Умение Фосетта добиваться успеха там, где многие терпели поражение, породило легенду о его неуязвимости, – легенду, в которую, по мере ее распространения, он и сам начинал верить. Как иначе объяснить, удивлялся путешественник, тот эпизод, когда он «намеренно встал перед дикарями, с которыми жизненно необходимо было подружиться, и стрелы несколько минут летели тебе в голову, между ног, даже между руками и телом, – и все же тебя не тронули»? Нина тоже считала его неуязвимым. Однажды, после того как ее муж приблизился к враждебному индейскому племени, применяя свою обычную тактику, она сообщила КГО: «Его встреча с дикарями и то, как он с ними обращался, – одна из самых ярких сцен проявления отваги, о каких я только слышала в жизни. Я гордилась тем, как он себя вел. Сама я не испытываю страха за его безопасность, потому что уверена: в подобных случаях он всегда будет поступать так, как нужно».

Костин писал, что в пяти экспедициях, в которых они побывали вместе, Фосетт обязательно налаживал дружеские отношения со встречавшимися им племенами. Впрочем, было одно исключение. В 1914 году Фосетт отыскал в Боливии группу марикокси: другие местные индейцы предупреждали его, чтобы он держался с ними осторожнее. После его обычной церемонии предложения даров индейцы повели себя жестоко. Когда они уже готовы были на убийство, люди Фосетта стали умолять его разрешить им применить ружья. «Мы стрелять!» – кричал Костин.

Фосетт колебался. «Он не хотел этого делать, ведь раньше мы никогда не стреляли», – вспоминал Костин. Но в конце концов Фосетт уступил. Позже Фосетт говорил, что приказал своим людям стрелять только в землю или в воздух. Однако, по словам Костина, «мы видели, что по крайней мере один [индеец] был ранен в живот».

Если рассказ Костина верен, а у нас нет особых оснований подвергать его сомнению, тогда, выходит, один раз Фосетт все же нарушил собственное распоряжение. По-видимому, ему было настолько стыдно, что он подправил свои официальные доклады, предназначавшиеся для КГО, и до конца жизни скрывал правду.

Однажды, находясь в гостях у племени эчока в боливийской части Амазонии, Фосетт столкнулся с еще одним доказательством, которое, казалось, шло вразрез с общепринятым мнением о джунглях как о смертельной ловушке, где мелкие группки охотников и собирателей влачат безотрадное существование, то и дело бросая и убивая своих сородичей, лишь бы выжить. В свое время Фосетт сам способствовал укреплению этого образа, рассказывая о встречах с туземцами, происходивших во время его собственных нелегких путешествий, но теперь он с изумлением обнаружил, что, как и гуарайю, эчока добывают огромное количество пищи. Они часто использовали для выращивания зерновых амазонские влажные равнины, более плодородные, чем привычная европейцам terra firma,[58]58
  Твердь земная (лат.).


[Закрыть] и придумывали изощреннейшие способы охоты и рыболовства. «Вопрос пропитания никогда не тревожил их, – отмечал Фосетт. – Проголодавшись, кто-нибудь из них отправлялся в лес и подманивал к себе дичь. Однажды я присоединился к эчока, чтобы посмотреть, как он это делает. Я не заметил никаких признаков дичи в кустарнике, но индеец знал, как поступать. Он вдруг издал несколько пронзительных криков и сделал мне знак не шевелиться. Спустя несколько минут через кусты в ярде от нас прошел небольшой олень, и индеец пустил в него стрелу. Я видел потом, как эчока подзывали к себе обезьян и птиц с деревьев с помощью таких же своеобразных криков». Костин, меткий стрелок, получавший призы на соревнованиях, также поражался, видя, как индейцы добиваются успеха там, где он, со своей винтовкой, снова и снова терпит неудачу.

Фосетта интриговало не только умение индейцев в изобилии обеспечивать себя продовольствием, что является признаком высокоразвитой цивилизации с высоким уровнем плотности населения. Хотя у эчока, казалось, не существовало никакой защиты против завезенных к ним европейских болезней вроде кори, – Фосетт считал, что это одна из причин того, почему их численность по-прежнему остается небольшой, – они широко применяли целебные травы и приемы нетрадиционной медицины для защиты от угроз, ежеминутно подстерегающих человека в джунглях. Они даже искусно умели извлекать червей, которые так мучили в свое время Мюррея. «Они [эчока] производят языком какой-то удивительный, свистящий звук, и личинка сейчас же высовывает свою головку из сделанного ею гнезда, – писал Фосетт. – Болячку быстро сдавливают, и непрошеный пришелец выскакивает». Он добавляет: «Своим червякам я причмокивал, свистел, издавал возмущенные звуки и даже играл на флейте: это не оказывало на них решительно никакого действия». Один западный врач, путешествовавший с Фосеттом, считал эти методы колдовством, однако Фосетт называл их чудом – наряду с умением выбирать разнообразные целебные растения. «В связи с распространенностью болезней и инфекций… нет ничего удивительного в том, что среди жителей этого района так популярны лекарственные растения, – замечал Фосетт. – Против каждого недомогания есть соответствующее естественное средство». И добавлял: «Конечно же профессиональные врачи не станут предлагать пациентам применять их. Однако индейские средства часто просто замечательны, это говорю я – человек, который вполне успешно испытал несколько таких снадобий на себе». Применяя целебные растения и туземные способы ведения охоты, Фосетт сумел лучше пользоваться тем, что дает здешняя природа. «В 99 случаях из 100 совершенно незачем голодать», – делал он вывод.

Но даже если Амазония могла бы, как он предполагал, прокормить крупную цивилизацию, создали ли индейцы таковую? Археологических доказательств этого по-прежнему не было. Не нашлось даже свидетельств наличия в Амазонии каких-либо густонаселенных областей. Кроме того, мысль о существовании в этом регионе высокоразвитой цивилизации противоречила двум основным этнографическим принципам, столетиями доминировавшим в научном мире: они берут начало еще с первой встречи европейцев с коренным населением Америки, более четырехсот лет назад. Хотя иные из первых конкистадоров испытывали благоговейный ужас перед цивилизациями,[59]59
  Подробности о первой встрече коренных жителей Америки с европейцами, а также о дискуссиях между Лас-Касасом и Сепульведой см. в: Хаддлстон. Происхождение американских индейцев; Тодоров. Завоевание Америки; Пагден. Встречи европейцев с Новым Светом; Гринблат. Изумительные приобретения. (Примеч. автора)


[Закрыть] которые создали местные жители, многие теологи выражали сомнение, что эти темнокожие, скудно одетые существа действительно являются людьми: как могли потомки Адама и Евы забрести столь далеко и почему библейские пророки ничего о них не ведали? В середине XVI века Хуан Хинес де Сепульведа, один из капелланов императора Священной Римской империи, заявлял, что индейцы – «полулюди», для которых рабство – естественное состояние. «Испанцы обладают полным правом властвовать над этими варварами Нового Света, – провозглашал Сепульведа, добавляя: – Ибо между теми и другими существует столь же огромная разница… как между обезьяной и человеком».

В то время самым непримиримым противником этой теории, напрямую ведущей к геноциду, был Бартоломе де Лас Касас, доминиканский монах, много путешествовавший по обеим Америкам. В ходе знаменитого диспута с Сепульведой, а также в ряде своих трактатов Лас Касас пытался раз и навсегда доказать, что индейцы – такие же человеческие существа («Разве не люди они? Разве нет у них души разумной?»), и осудить тех, кто «прикидывается христианами» и «стер их с лица земли». Однако при этом он внес вклад в создание представления об индейцах, ставшего еще одним краеугольным камнем европейской этнографии: понятия «доброго дикаря». По мнению Лас Касаса, индейцы – «самый простодушный народ на свете», у них «нет ни злых умыслов, ни коварства», они «никогда не бывают вздорны, воинственны или неистовы», в них «нет ни тщеславия, ни жадности, и их совершенно не занимает власть мирская».

Хотя во времена Фосетта обе эти концепции по-прежнему преобладали как в научной, так и в популярной литературе, теперь они проходили сквозь фильтр новой, радикальной теории – эволюционной. Теория Дарвина, сформулированная в его «Происхождении видов» в 1859 году, предполагала, что у людей и обезьян имеется общий предок, и на основании недавних палеонтологических находок делала вывод, что человечество живет на Земле значительно дольше, чем утверждается в Библии. Это помогло навсегда отделить антропологию от теологии. Теперь викторианцы стремились понять разнообразие человечества не в теологических, а в биологических терминах. В руководстве «Заметки и задачи по антропологии», которое рекомендовалось для изучения в школе путешественников, где обучался Фосетт, имелись главы под названием «Анатомия и физиология», «Волосы», «Цвет», «Запах», «Движения», «Физиогномистика», «Патология», «Аномалии», «Размножение», «Физические способности», «Органы чувств» и «Наследственность». Среди вопросов, на которые предлагалось ответить Фосетту и другим путешественникам, были и такие:

Имеет ли какие-то существенные особенности запах, издаваемый членами племени или иными описываемыми людьми? Какова их излюбленная поза во время сна? Хорошо ли их тело поддерживает равновесие при ходьбе? Выпрямлено ли тело, прямы ли ноги? Или же они стоят и ходят со слегка согнутыми в коленях ногами? Покачивают ли они руками при ходьбе? Хорошо ли они умеют лазать по деревьям? Выражают ли они удивление, широко открыв глаза и рот, подняв брови? Краснеют ли они, испытывая стыд?[60]60
  Британская ассоциация развития науки, «Заметки и задачи по антропологии». Эту расистскую точку зрения на коренных американцев разделяли не только в Викторианской Англии. В 1909 г. доктор Герман фон Игеринг, научный директор музея Сан-Паулу, заявил, что, поскольку индейцы не вносят вклад «ни в труд, ни в прогресс», у Бразилии «нет иного пути, кроме как уничтожить их». (Примеч. автора)


[Закрыть]

В сущности, викторианцы желали знать, почему одни обезьяны эволюционировали в английских джентльменов, а другие – нет.

В то время как Сепульведа доказывал, что индейцы – низшая раса, прибегая к религиозным доводам, многие викторианцы теперь утверждали[61]61
  Описания взглядов викторианцев на расовые проблемы я почерпнул из нескольких прекрасных книг, в числе которых: Стокинг. Викторианская антропология; Куклик. Внутренний дикарь; Степан. Понятие расы в науке; Кеннеди. Цивилизованный человек. (Примеч. автора)


[Закрыть] то же самое, основываясь на доводах биологических и заявляя, что эти существа, вероятно, представляют собой «недостающее звено» в эволюционной цепочке между человекообразными обезьянами и людьми. В 1863 году было создано Лондонское антропологическое общество, которое должно было рассматривать подобные теории. Ричард Бертон, один из его основателей, выдвигал постулат, согласно которому индейцы, как и негры, с их «гориллообразностью», принадлежат к особому «подвиду». (Сам Дарвин, никогда не доходивший до крайнего расизма, прикрывавшегося его именем, описывал фуэгианцев,[62]62
  Обитатели Огненной Земли (Тьерра-дель-Фуэго).


[Закрыть] которых видел в Южной Америке: «…несчастные уродцы… отстающие в росте, отвратительные лица заляпаны пятнами белой краски, кожа сальная и грязная, волосы спутаны, голоса визгливы, жесты агрессивны и лишены достоинства», – и трудно «поверить, что это наши собратья, обитающие в том же мире, что и мы».) Многие антропологи, в том числе и Бертон, занимались френологией – изучением выступов на человеческом черепе, по которым, как полагали, можно определить умственное развитие и черты характера. Один френолог, сравнивая два черепа индейцев с двумя черепами европейцев, заявил, что на первых имеются шишки «твердости» и «скрытности», а их форма объясняет «стойкость, которую индейцы выказывали по отношению к пыткам». Фрэнсис Гальтон, создатель евгеники, которой в свое время отдали дань Джон Мейнард Кейнс и Уинстон Черчилль, заявлял, что ум человека передается по наследству и не подвержен изменениям, а коренные народы Нового Света – изначально «дети по умственному развитию». Многие из викторианцев, веривших в «духовное единство человечества», тем не менее считали, что индейские сообщества находятся на иной стадии эволюционного развития. К началу XX столетия сформировалась популярная в то время диффузионистская школа антропологии, утверждавшая, что если высокоразвитая древняя цивилизация и существовала когда-то в Южной Америке, ее истоки – либо на Западе, либо на Ближнем Востоке: к примеру, среди потерянных колен Израилевых[63]63
  Согласно Библии, в 722 г. до н. э. ассирийская армия изгнала и рассеяла десять колен северного Израильского царства. Их дальнейшая судьба долго оставалась тайной для ученых. В середине XVII века Антонио де Монтесинос, еврей-сефард, избежавший рук инквизиции, заявил, что обнаружил потомков этих колен в амазонских джунглях – на земле, где «никогда не обитали люди». Он сообщал, что некоторые из индейцев говорили ему по-древнееврейски: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Первая заповедь Моисея (Втор. 6:4); начало иудейской молитвы «Шма» («Внемли»). – Примеч. перев.). Влиятельный европейский раввин и ученый Менассех бен Израэль позже благосклонно принял рассказ Монтесиноса, и многие решили, что американские индейцы, чьи предки, как долгое время считалось, когда-то жили в западном мире, на самом деле были евреями. В 1683 г. Уильям Пени, квакер и основатель Пенсильвании, объявил, что он «готов поверить», что индейцы действительно происходят «от корня десяти колен Израилевых». Эти теории поддерживали также мормоны, считавшие, что часть индейцев происходит от мигрировавших евреев. (Примеч. автора)


[Закрыть] или финикийских мореплавателей. «По поводу распространения человечества среди антропологов существуют всевозможные теории, – отмечал Келти, член Королевского географического общества, добавляя: – В частности, иные утверждают, что финикийцы плавали по всему Тихому океану и многие из них некогда проникли в Южную Америку».

На Фосетта производили глубокое впечатление такие идеи: в его текстах индейцы зачастую предстают «жизнерадостными детьми» и «обезьяноподобными» дикарями. Когда он впервые увидел индейца плачущим, его это очень озадачило, поскольку он был уверен, что благодаря своей физиологии они – стоики. Он пытался примирить свои наблюдения с тем, чему его учили, и его выводы полны хитрых уверток. Так, он верил, что в джунглях обитают «наибольшие варвары среди всех дикарей, обезьянолюди, ютящиеся в земляных ямах и выходящие оттуда только по ночам»; однако он почти всегда описывает встреченных им индейцев как «цивилизованных», притом зачастую более цивилизованных, чем европейцы. («Мой опыт показывает, что лишь немногие дикари „дурны“ от природы, если только общение с „дикарями“ из внешнего мира не сделало их такими».) Он горячо выступал против разрушения культуры аборигенов путем колонизации. В джунглях этот сторонник абсолютных истин сделался релятивистом. Став свидетелем того, как племя поедает одного из своих мертвецов во время религиозной церемонии, – тело «поджаривалось на большом костре», а потом «разрезалось и делилось между различными семействами», – Фосетт призывал европейцев не порицать этот «тщательно разработанный ритуал». Он терпеть не мог относить к «дикарям» (тогда это был общепринятый термин) тех индейцев, которым не была привита западная культура, и отмечал, что добрые, порядочные эчока – наглядное доказательство того, «насколько несправедливо распространенное мнение о диких лесных людях». Он не только приобщался к нравам индейцев, но и учился говорить на множестве туземных наречий. «Он знал индейцев так, как знал их мало кто из белых людей, и у него был дар к языкам, – отмечал Томас Чарльз Бриджес, автор романов о путешествиях и помощник Фосетта. – Мало в ком этот дар был столь сильно развит». Костин, говоря об отношениях Фосетта с амазонскими аборигенами, заключал просто: «Он понимал их как никто».