Текст книги "Проклятие дома Ортанов"

Автор книги: Денис Юрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

* * *

Гонец от епископа появился не вовремя, всего через пару минут после того, как на очищенном от пятен вина и жира столе была разложена карта Висварда. Тибар не успел не только собраться с мыслями, но и накинуть халат, как на пороге уже стоял знакомый посыльный, посещавший Дом Ортанов лишь в исключительных случаях, а именно, когда известие было срочным и важным настолько, что передать его можно было лишь из уст в уста.

Молодой граф оценил знак расположения епископа, хотя в данном случае доверенное лицо Варбленса могло и не спешить… Ортаны и так уже догадались, что в город пожаловал миссионер Инквизиции и какие цели он мог преследовать. Охотник за нежитью никогда бы не стал поддерживать гаржей, и уж тем более не принял бы сторону Дома Ортанов. Он однозначно являлся врагом, только каким-то наивным и любящим без нужды рисковать. Это показалось Тибару весьма странным, поскольку Святая Инквизиция быстро очищала свои ряды от любителей пощекотать себе нервы дешевыми фокусами и пренебрегавших скрытностью ради показных эффектов. Присланный миссионер же как будто специально привлекал к себе внимание графской семьи: вначале ранил Арториса, хотя ему не было смысла помогать белошвейке, а затем заявился к Варбленсу, давнему другу семьи, да еще открыто объявил о своем намерении извести род Ортанов. Поразмыслив над более чем странным поведением представителя карающей руки Церкви, Тибар пришел к единственно возможному выводу: инквизитор умышленно совершил две ошибки подряд, он отвлекал на себя внимание Ортанов, предоставляя свободу действия другим врагам Дома. Он имел свою цель, весьма отличную от интересов Церкви, возможно, сам хотел провести ритуал и был крайне заинтересован в ослаблении конкурентов. Если бы Тибар сейчас отдал приказ начать поиски инквизитора, то отвлек бы половину своих людей от охоты на гаржей. Тогда в борьбе с безликими Ортаны потеряли бы многих воинов, а следовательно, расчетливому святоше было бы куда проще действовать в самом конце погони за далеко не бесполезной реликвией. Миссионер никогда бы не решился на такую опасную игру, если бы не был уверен, что Ортаны его не найдут, а только зря потратят время, обыскивая Висвард.

Возможно, Тибар додумался бы до чего-то еще и точно вычислил бы план дерзкого одиночки-противника, пока у него имелось лишь предположение, но, к сожалению, времени, чтобы спокойно пораскинуть мозгами, совсем не оставалось. После ухода гонца не прошло и пяти минут, как дверь графских покоев снова открылась, и на пороге появился верный слуга Вернард, волокущий за ухо не сопротивлявшегося, но недовольно гнусавящего себе под нос совершенно голого пленника. В ходе явно усердной пытки, о чем свидетельствовали не только опухшая, раскрасневшаяся физиономия толстяка, но и следы крови на трясущихся при ходьбе жировых складках, дух «музыканта»-перевертыша был сломлен, а возможность превращаться в диковинных тварей, пусть не окончательно и бесповоротно, но на данный момент утеряна. Однако опытный палач счел преждевременным снимать с жертвы магические кандалы, а поскольку предстоящая беседа с хозяином должна была протекать вне пределов пыточной, добавил к оковам еще пару громко звякающих при ходьбе и мешающих жертве двигаться цепей.

Арторис Великолепный, об изощренных пакостях которого ходили легенды по всему королевству, забавно семенил маленькими кривыми ножками и жалобно хныкал, сетуя на жестокость обращения, отчего выглядел еще комичней, чем в обычной жизни. Видимо, изрядно подустав от возни с низкорослым заморышем, Вернард потерял терпение и не стал дожидаться, пока скованный узник досеменит до стола. Сильный пинок под пухленький зад подбросил медлительного коротышку в воздух и придал ему ускорение, достаточное, чтобы дико завизжавший толстячок, чуть ли не сбив на лету графа, преодолел большую часть комнаты и грузно шлепнулся на только что застеленную кровать вельможи.

– А ну, пшел вон, паскудная тварь! – закричал Тибар, разозленный дерзостью узника и видом уродливого, грязного и жирного тела, пачкающего и мнущего жирными, потными телесами его подушки.

Его Сиятельство собственноручно сбросил на пол пленника, повинного лишь в том, что его вес оказался слишком легким, и поэтому палач не рассчитал силу пинка, а затем граф опустился до личной экзекуции, пинал ногами жалобно верещавшего и ерзающего на спине толстяка. Арторису не повезло, он был закован и не смог быстро подняться, но зато в его положении имелся и большой плюс. Граф только недавно покинул оскверненную постель, и поэтому на его ногах не было тяжелых сапог. Спас пленника от господского гнева, как ни странно, палач. Признавая и за собой долю вины в случившемся, а также боясь, что жертва в результате незапланированных побоев уже не сможет говорить, Вернард подскочил к столу, ухватился за цепь, сковывающую ноги Арториса, и, легко подняв его в воздух, повесил на вбитый в стену крюк. Вначале плененный толстяк лишь извивался и по-собачьи скулил, но затем затаенные в душе ненависть с обидой взяли вверх над болью с благоразумием и прорвались наружу гнусавым потоком оскорбительных речей:

– Ах вы, сволочи, скоты, гниль болотная, изуверы одомашненные! Вот только дайте время, всех задушу, всех изведу! Попомните еще, не раз пожалеете, грязюка межпальчиковая, как надо мной измывались! – орал во все горло висящий вверх ногами пленник, извиваясь неуклюжим телом и пытаясь размахивать закованными в цепи руками. – Я с задниц ваших волосатых кожу сдеру, горчицы с солью туда напихаю и снова зашью! Смерть вам подарком покажется, крысы облезлые, псы блохастые! Вы у меня еще не раз попомните, как, как!..

Что же именно они должны были попомнить, мучители так и не узнали. Вспышка гнева затухла, а запас сил пленника иссяк. Арториус уже не вертелся, не извивался, как червяк на крючке, а вместо угроз из его слюнявого рта исходили лишь тихие стоны да обильные слюни. Пленник плакал от обиды, от жалости к самому себе и от осознания собственного бессилия. Пораженные такой неестественно быстрой переменой настроения, Тибар с Вернардом удивленно переглянулись, а затем дружно рассмеялись, отчего плач обиженной жертвы стал еще громче и жалостливей.

Смех – лучшее лекарство от злобы, он возвращает благодушное настроение, правда, тому, над кем смеются, от этого становится еще больнее. Слезы лились ручьем из маленьких глазок Арториса и, прокатываясь по большой, чуть тронутой растительностью голове, шлепались прямо на пол, довольно быстро образовав лужу. Перевертыш уже не ругался, а что-то бормотал под нос, причмокивал толстыми губами и протяжно сопел, то ли разговаривая сам с собой, то ли просто пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.

– Мокроту не разводи! Скажи спасибо, что легко отделался! – уже не злясь и даже с ноткой сочувствия в голосе произнес граф, садясь за стол и ставя на карту пустую кружку.

Намек хозяина был мгновенно правильно понят, а распоряжение без слов тут же исполнено. Вернард снял с плеча котомку и выставил на стол целый ряд приятно позвякивающих бутылок.

– За ту пакость, что ты нам сотворил, с тебя бы шкуру живьем содрать следовало или лучше на куски разрезать… – продолжил беседу граф, наблюдая, как тихо булькающая, приятно пахнущая жидкость из целебного источника наполняет его кружку, – в день по куску от твоей жирной туши отрезать и тебе же скармливать! Ты хоть знаешь, сколько я бойцов из-за тебя потерял, меломан-недомерок?!

– Жаль, тебя самого не того!.. – со злостью проворчал Арторис, нашедший в себе силы наконец-то подавить слезы и прекратить стенания.

– Ты мне поразговаривай! – прикрикнул на пленника палач, но жест графа его остановил.

– Твоя девка мне всю потеху испортила да еще ножульки мои покалечила! Попадется она мне, ох уж я оторвусь! – продолжал рассыпать обещания перевертыш. – Ну а прихвостня твоего, что мне в зад стрельнул, я непременно сыщу… Эх и пожалеет он, что без ногтей не родился! А знаешь почему?! Потому что я ему их вырву, а лучше вот этими зубами под корень выгрызу!

Угрозы висящего вверх ногами человечка, бесспорно, повеселили бы собутыльников, да только они уже свое отсмеялись и теперь были заняты более важным делом – опустошением кружек.

– Хватит воздух впустую сотрясать и рожи корчить, а то и по губищам твоим паскудным пяткой с чувством пройдусь, – прервал граф тираду озлобленного пленника. – Забавы в сторону, побережем драгоценное время! Вернард, сними-ка нашего гостя с крюка и кружку ему налей! А ты, злослов-пустобрех, не смей более норов показывать! Коль согласился нам помочь, так и мы тебе добром отплатим. Хоть старые обиды и не простим, но на волю пока отпустим! Вздумаешь куражиться, вернешься в подвал. Вернард утверждает, тебе в гостях у него шибко понравилось.

Вместо ответа Арторис лишь зашипел, но по приближении палача мгновенно затих и, как показалось графу, даже перестал дышать. Могучая рука Вернарда легко подняла пленника в воздух и поставила на пол, а через мгновение перевертыш был частично свободен, то есть лишился сковывающих движения цепей.

– А кандалы? – потребовал коротышка, сурово глядя на сдерживающего смех палача исподлобья.

– Пока обойдешься, – ответил Вернард, дав нахалу второго пинка, на этот раз слабого, чисто символического, позволившего жертве лишь быстрее добраться до придвинутого к столу третьего табурета.

– Покажи, где встречи с гаржами проходили! И запомни, обманом лишь себе хуже сделаешь! – предупредил Тибар, пододвигая к низкорослому человечку карту.

– Не пужай, уже так обпужали, что штаны бы обмочил, если бы они были, – проворчал наморщивший лоб Арторис и после недолгого ознакомления с картой дважды ткнул в нее колбаскообразным указательным пальцем. – Здеся и здеся! Все, я свое дело сделал, давай, отпускай!

– Что-то не сходится! – покачал головою Вернард, переводя взгляд от одного до другого места на карте. – Их логова должны были находиться где-то поблизости от места встречи, но уж больно расстояние большое… Глянь сам, одно прямо посреди огорода, а второе вона аж где… Наврал нам, мерзавец!

– Не факт, – не согласился с предположением друга Тибар, чем несказанно обрадовал съежившегося толстяка, уже приготовившегося к новым тычкам и пыткам. – На встречи могли прийти разные гаржи, да и откуда мы знаем, сколько у них нор по городу нарыто…

– Откуда поиски начнем? – задал вопрос Вернард и ловко надел на руки Арториса цепи.

– Э-э! – заверещал толстяк. – Это еще что за фокусы?! Я свою часть сделки выполнил, теперь отпускайте!

– Начнем с центра, на сборы даю час! – приказал Его Сиятельство, не посчитав должным уделить внимание возмущенным крикам вероломно обманутого пленника.

Однако подсунутый под самый нос кулак палача заставил Арториса позабыть, как несправедливо с ним поступили, и замолчать.

– Половину людей оставим в доме, отца охранять, а то выжившие гаржи могут его захватить и Армантгул в обмен на его жизнь потребовать. Пусть ребята с собой побольше припасов возьмут… и пищи, и пищи особо, – выделил интонацией граф. – Никто в Дом не вернется, пока с безликими не будет покончено и свиток с реликвией не окажется в наших руках. Строго-настрого охранникам прикажи НИКОГО за ворота не пускать, чтобы трюк со сменой личин у гаржей не вышел… Они мастаки на подобные хитрости…

– Сколько будет поисковых групп?

– Одна, и очень маленькая, попытаемся действовать тихо, – обескуражил своим ответом слугу граф. – В ней буду я сам, ты пойдешь, наш маленький шут… – голова Тибара кивнула в сторону обомлевшего Арториса, – …девчонка и еще двое крепких ребят. Пожалуй, все, хватит!

– Эй, господа хорошие, мы так не договаривались! – Арторис попытался повторно высказать свое возмущение, но тут же замолк, поскольку на его голову сверху легла широкая и тяжелая ладонь палача и легонько сдавила череп.

– Ты Вифала-Зануду знаешь? А Кирвиса Семипалого с Оджигарой-Насмешницей помнишь? – задал неожиданный вопрос Тибар, все-таки удостоив взглядом притихшего толстячка.

– Ну, помню, что с того? – удивился Арторис, обеими руками стараясь убрать с головы придавившую ее ладонь.

– Все они умерли, и по забавному стечению обстоятельств как раз после того, как оказали гаржам услуги, – удовлетворил любопытство малыша граф. – Так что в твоих интересах, карапузик наивный, нам помогать. Только мы тебя, глупца, от безликих защитить сможем…

– Не сможем, так хоть попытаемся, – хмыкнул Вернард, напустив на ретивого подопечного пущего страха.

Глава 7
Графская охота

Танва ненавидела Тибара, он был первым человеком, ну, конечно же, за исключением хозяина лавки, которого ей по-настоящему хотелось убить, притом придумать для умерщвления издевавшегося над ней вельможи способ поизощренней и помучительней. Осознание этого факта пришло к девушке, точнее, бесцеремонно вломилось без стука около четырех часов утра.

– Вставай, одевайся, мы выезжаем! – отрывисто выкрикнул запыхавшийся мужчина, ворвавшийся в ее спальню, и тут же скрылся за громко захлопнувшейся дверью.

Еще не проснувшаяся девушка медленно села на кровати и какое-то время просто смотрела в стену, пытаясь титаническим усилием воли прогнать все еще владевшую ее духом и телом дремоту. Постепенно на смену одному-единственному непреклонному утверждению: «Вставать, надо вставать!» стали приходить и другие мысли: «Зачем вставать, зачем одеваться, когда за окном еще кромешная темень и не забрезжил рассвет? Кто такие эти абстрактные мы, и куда МЫ, собственно, едем?» Желание снова опустить голову на мягкую подушку и спрятаться от невзгод и холода под теплым одеялом было сильно, однако чего стоят твои желания, если ты находишься в услужении? Бывшая белошвейка принадлежала теперь Дому Ортанов, а значит, воля ее мучителя-графа превыше всего.

Состояние дремоты сменилось легким полусном. Девушка вроде бы уже и не спала, но ее глаза все равно стремились закрыться, голову окутала пелена тумана, а движения были вялыми. Привычно натянув жмущее в талии платье и втиснув ноги в еще не разношенные башмаки, Танва лениво покинула свою новую обитель, в которой она провела даже не ночь, а всего лишь несколько часов и в которую ей уже не суждено было вернуться. Людям не дано знать свое будущее, юная простолюдинка и не подозревала, в какой бурный водоворот событий она вот-вот попадет и куда ее вынесут воды грядущего.

Стоило лишь Танве закрыть дверь и очутиться в коридоре, как сонливость мгновенно прошла. Девушка даже немного испугалась, сперва подумав, что начался пожар. Несмотря на ранний час, во всем доме, казалось, никто не спал. Охранники, слуги, повара и уборщики бегали с корзинками и котомками в руках, порою сталкиваясь, сшибая друг дружку с ног, и, ругаясь, словно пьяные извозчики, снова разбегались. Чем дальше продвигалась девушка, тем непонятнее и страшнее становилось происходящее. Если Ортаны покидали город, то зачем понадобилось собираться так поспешно, да еще задействовать всех слуг? Куда мог поехать раненый граф и его тяжелобольной отец? Зачем вооруженные плотницкими и столярными инструментами люди ставили стальные решетки на окнах и обивали железными листами двери, отделяющие крылья здания от основной его части, а также ведущие к боковым лестницам? Кому и зачем понадобилось открывать арсенал и раздавать оружие буквально всем, начиная от маленьких поварят и заканчивая престарелыми полотерами? У пробиравшейся сквозь муравейник всеобщего беспорядка девушки имелось много вопросов, но вот вразумительного ответа хотя бы на один из них ей пока не удавалось найти.

Суета вместе с хаосом охватили весь дом, не больше порядка было и перед главным входом. Огромная зала не только кишела снующими людьми, но и была заставлена какими-то ящиками, мешками, тюками, корзинками и коробками. Добавляли абсурдности сцене поспешных сборов и три настоящих полевых орудия на громоздких лафетах, которые вооруженные до зубов, но по-прежнему пренебрегавшие доспехами охранники подтаскивали к открытым настежь окнам. Увиденное поразило белошвейку еще больше, оно ввергло ее в сомнение. Девушка никак не могла понять, то ли Дом Ортанов готовится к переезду, то ли к длительной осаде? Что же произошло за те несколько часов, что она нежилась под теплым одеялом?

– С дороги, зашибу! – вывел девушку из состояния вялой задумчивости крик, раздавшийся буквально за спиной.

Инстинктивно отскочив в сторону, Танва споткнулась, но каким-то чудом удержалась на ногах, чуть не упав на нагромождение пыльных тюков. Ее окрикнул высокий, обнаженный по пояс мужчина, несущий на богатырских плечах сразу четыре мешка с порохом. Белошвейка открыла рот и захлопала от удивления длинными ресницами. Не вписывающуюся в общий ритм движения девушку поразили не столько сила и выносливость взопревшего силача, но и его живучесть. Танве было неизвестно имя этого воителя, но она могла поклясться, что видела, как прошлой ночью силач с пронзенной мечом грудью летел с крыши, а затем, ударившись о камни мостовой, сломал правую руку в локте и свернул шею. Этого просто не могло быть! Это можно было списать на ошибку, вызванную постоянным стрессом, в котором пребывала девушка, а также и тем, что все воины Дома Ортанов были для нее на одно лицо, да вот только немного опухший локоть таскавшего мешки «покойника» и продолговатый ровный шрам чуть повыше солнечного сплетения говорили об обратном.

Хоть девушка и не разбиралась в лекарском деле, но все же знала, что переломанные руки за сутки не срастаются, на месте колотой раны за несколько часов не образуется шрам, а уж если человек свернул шею, то его сразу относят на кладбище. Воскресать и быстро исцелять серьезные ранения могла лишь нежить! Танве опять стало не по себе, и ее сковал страх. Увиденное означало, что все, о чем ей ночью поведал Тибар, было ложью; ложью от самого начала до конца… Обитатели Дома Ортанов на самом деле являлись вовсе не благородными воителями Небес, как, например, священники-экзорцисты или рыцари Святых Орденов, а богомерзкой нежитью.

Несказанно трудно описать словами, что именно чувствует человек, оказавшийся темной ночью на кладбище среди разгуливающих вокруг разрытых могил скелетов или завывающих зомби. Примерно те же ощущения посетили и юную девицу, оцепеневшую со страха и боявшуюся не только двигаться, но и дышать. Голова белошвейки закружилась, мир вокруг покрылся дрожащей пеленой тумана, а от слабости задрожали колени. Эмоции окончательно вышли из-под контроля рассудка. Танва с ужасом осознала, что буквально через миг она или потеряет сознание, или забьется в истерике. И тот, и другой вариант означал бы верную смерть. Заключивший сделку с Сатаной граф понял бы, что его обман открылся, и ему бы не осталось иного выхода, как поскорее умертвить зачем-то понадобившуюся белошвейку. Девушка уже мысленно попрощалась с жизнью, но всемогущее Провидение послало ей спасителя.

– Нашла время на мужиков пялиться, пошли! – пробасил на самое ухо кто-то незаметно подкравшийся сзади и обхвативший девицу за плечи. – Мы вот-вот выезжаем, а она красотою потных телес любуется! Позже себе ухажера подыщешь… из тех, кто выживет!

По силе и размеру заключивших ее в объятия ручищ, а также по росту мужчины Танва поняла, что вновь угодила в гости к Вернарду, правда, с голосом палача творилось что-то странное, он довольно сильно изменился: осип и как будто шел не из горла, а из недр огромного, волосатого брюха. Едва поспевая шевелить ногами, чтобы не отстать от тащившего ее во двор палача, девушка наконец-то почувствовала физическое облегчение: рябь тумана уже не застилала глаза; ни обморок, ни истерика ей больше не грозили. На несколько мгновений прекративший подавать признаки жизни рассудок вновь заработал и быстро нашел оптимальный ответ на самый важный вопрос: «А что же ей дальше делать?» Пока еще никто из Дома Ортанов не догадался, что простушке-белошвейке стал известен их нечестивый секрет. Танве лишь оставалось до поры до времени вести себя как ни в чем не бывало и не подавать виду, что распознала ложь, которой ее этой ночью от души попотчевал не страдающий косноязычием и умеющий складно врать граф. Ей нужно было не просчитывать сложные комбинации неизвестной ей игры, а лишь дрейфовать по течению обстоятельств, отдавшись волнам быстро развивающихся событий, и ждать подходящего момента для побега.

Начало пассивной манеры поведения было успешно положено. Танва не сопротивлялась Вернарду, вытащившему ее из особняка и не давшему поглазеть на приготовления Дома Ортанов к осаде, хотя, с другой стороны, девушке не стоило обижаться на верзилу, поскольку зрелище, представшее ее глазам во дворе, тоже было вполне достойно внимания. С десяток рабочих, а может, и воинов, сменивших мечи на лопаты, копали траншею, в точности повторявшую изгибы ограды. В дно широкой, но не очень глубокой ямы втыкались железные прутья, высотой примерно в полтора человеческих роста. Только что выкопанная земля не утрамбовывалась и не сваливалась в огромную кучу, как это обычно бывает при строительстве домов или фортификационных сооружений, а зачем-то переносилась на внутренний двор дома, туда, где в поместьях и особняках нормальных господ находятся коровник, конюшня и прочие хозяйственные постройки. За то время, что Танва провела у Ортанов, девушка разучилась удивляться, и если обнаружила бы позади особняка пышный сад или множество кустов роз вместо площадки для выгула домашней скотины, то ничуть бы не удивилась…

Почти все свободное пространство между траншеей и особняком было превращено в нечто среднее между перевалочным торговым постом, постоялым двором и военным лагерем. Основу абсурдной композиции, изобразить которую на холсте решился бы лишь сильно пьяный художник, составляли тюки с провизией и всяким ненужным в хозяйстве хламом, а еще четыре стоявшие почти вплотную одна к другой кареты. Лошади были запряжены и недовольно били о землю копытами, видимо, суета и толкотня во дворе, а также громкие звуки, которые издавали работавшие, ужасно нервировали благородных и пугливых от природы животных. Находившиеся рядом с экипажами возницы успокаивали своих подопечных как могли, но толку от этого было немного. Животным ужасно не нравились шум вокруг них, быстро мелькавшие перед глазами картинки и, главное, запахи. Хоть обоняние девушки было куда слабее, чем у породистых лошадей, но ее нос все равно уловил исходившие от некоторых тюков тошнотворные ароматы, отвратительное амбре из затхлости, гнили и протухшего мяса… Однако, похоже, Танва была единственной из людей во дворе, кому обоняние причиняло неудобство. Около двадцати охранников грузили одни зловонные тюки на крыши карет. А содержимое других как ни в чем не бывало делили по походным котомкам. «Наверное, у них у всех насморк, – почему-то подумала белошвейка, а затем не на шутку испугалась: – Надеюсь, меня не заставят таскать эту вонючую гадость? Я не возьму котомку в руки, пусть даже самую маленькую… уж лучше пусть сразу убивают!»

К счастью, у молодого графа были на новую служанку иные планы, чем принуждать хрупкую девушку таскать котомки с протухшим мясом и прочими несвежестями. То ли боясь, что Танва слишком много увидит, то ли спеша выполнить поручение господина и приступить к исполнению иных обязанностей, Вернард быстро довел подопечную до кареты и, открыв дверцу, почти силой впихнул девушку внутрь. Немного постояв и осмотревшись, как будто прощаясь с домом, палач залез в карету и сам, отчего бедные рессоры жалостливо скрипнули, а явно не рассчитанное для перевозки таких рослых и упитанных пассажиров днище прогнулось.

Внутри Танву поджидал сюрприз, причем далеко не из приятных. Нахохлившись, как промокший и замерзший под дождем воробей, в противоположном от девушки углу восседал тот самый «флейтист», с которым она боролась на крыше. Абсолютно голый толстяк (кандалы на руках и ногах не считались одеждой) вжался в сиденье, подобрав под себя маленькие кривые ножки, и со злобой взирал сквозь узенькие щелочки прищуренных глазок на попутчицу. Стоило лишь в поле зрения появиться его обидчице, как толстые губы пленника зашевелились, видимо беззвучно произнося проклятия, а вся без исключения растительность на уродливом тельце встала дыбом. Не стали исключением даже волоски на омерзительных, усеявших весь подбородок бородавках. Если бы не крепкие цепи, соединявшие кандалы с крюками в стенках кареты, мерзкий толстяк непременно набросился бы на девушку и загрыз ее. По крайней мере, Танве так показалось…

– Эй, костолом, ты зачем девку привел? Подкормиться, что ли, в дороге? – игнорируя присутствие обидчицы, но, все же пожирая ее ненавидящим взором, обратился толстяк к усевшемуся напротив него палачу.

– Изобрази тишину! – попытался пресечь на корню нежелательные разговоры Вернард, но Арторис Великолепный был далеко не из тех, кого так просто заставить заткнуться.

– Вот уж не думал, что Орташки настолько прижимисты, могли бы что-нибудь и посытнее привести… Нет, ты только глянь на нее, кожа да кости! Сальца даже чуть-чуть нет, а мяско-то где, мяско?! Я же не вы, я ж не питаюсь…

Терпение палача лопнуло. Так и не дав просветить спутницу, чем же отличается рацион отвратительного существа от обычных кушаний обитателей Дома Ортанов, Вернард отвесил толстяку звонкую оплеуху и, убедившись, что ее оказалось вполне достаточно, чтобы Арторис закрыл слюнявую пасть и больше не осквернял его слух глупостями, устало откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Как ни странно, но в данный момент девушка была благодарна совсем недавно истязавшему ее здоровяку. Только боязнь нарушить его покой и схлопотать точно такую же затрещину удержала Танву от выражения искренней признательности.

Внезапно воцарилась тишина, даже люди снаружи стали меньше кричать. Однако волшебство спокойствия продлилось недолго и вскоре было нарушено протяжной трелью походного рожка. Экипаж тронулся с места, вслед за ним поехали и остальные кареты. Танва полагала, что четвертым в карете будет Тибар, и даже в глубине души надеялась на это, поскольку, хоть и ненавидела вельможу, но в его компании ей было намного уютней, чем в обществе сопящего во сне палача и отвратительного уродца, пожиравшего ее затравленным взглядом из своего угла. Белошвейка чувствовала себя крайне неуютно и не могла отделаться от ощущения, что Арторис вот-вот сорвется с цепи, запрыгнет на нее и вопьется в горло своими острыми, маленькими и к тому же косыми зубками. При данных обстоятельствах общество молодого графа было бы желательным и даже приятным, однако быстро выздоровевший вельможа предпочел компанию резвого скакуна обществу простушки, а жесткое седло мягкому сиденью. Он возглавлял небольшой конный отряд, едущий впереди медлительных, груженных тюками карет.

* * *

Поездка в карете по городу, даже в ранний час, – далеко не самое лучшее времяпрепровождение. Кроме того, что экипаж постоянно трясет, он еще и останавливается в каждом узком месте или при повороте. По площади кортеж из четырех карет и конного отряда проехал быстро, но как только они свернули на первую улочку, вот тут-то и началась настоящая морока. Сперва Танва на всякий случай отслеживала путь, изредка косясь в сторону не сводившего с нее глаз маленького уродца, готового, но физически неспособного ее искусать; потом девушка успокоилась и перестала тратить драгоценное время вынужденного бездействия на пустое занятие. Пока была возможность, ей следовало хоть чуть-чуть отдохнуть, хоть ненадолго посетить манящее царство сонных грез, чтобы наверстать упущенное и поднабраться сил в преддверии дня, который не обещал быть легким. Стоило лишь девушке опустить веки, как тут же навалилась дремота, а отсчет времени был потерян. Танва не ведала, сколько продлился ее отдых, но сладкие мгновения забытья пролетели, словно один миг. Экипаж остановился, привыкшая к мерной тряске белошвейка начала медленно приходить в себя, но нетерпеливые спутники ускорили процесс пробуждения.

– Глянь, задремала курица! – раздался над ухом девушки писклявый голосок, тут же сопровожденный смешком, столь же мерзким, как скрежет острого предмета по стеклу.

– Потом отоспишься, вылазь! – прозвучал чуть позже и немного с другой стороны знакомый бас палача.

Не менее грубый, чем голос, толчок в правое плечо прогнал остатки сна. Привыкший общаться с мужчинами, а не с хрупкими созданиями женского пола, Вернард не рассчитал силы удара, и Танва жалобно всхлипнула, схватившись левой рукой за ушибленное место, к счастью, дверца кареты была еще закрыта, а иначе девушка просто вылетела бы вверх тормашками наружу и распласталась бы на мокрой мостовой.

– У-у-у, какие мы плаксивые! – хмыкнул палач, а морщины на его обрюзгшем лице сложились в недвусмысленно пренебрежительное выражение.

– Девочка, ты еще не изведала, что такое боль! – многообещающе заявил Арторис, глядя из своего угла так же затравленно и со злостью, как загнанная, но не потерявшая надежду взять реванш крыса.

– Молчал бы лучше, заморыш! – прикрикнул на скованного цепями пленника палач и отвесил ему затрещину в два, а то и в три раза звонче, чем предыдущая.

Танва не стала дожидаться, чем закончится перепалка между палачом и его жертвой. Ее исход был ясен и так, а вот новых тычков и оскорблений можно было легко избежать, если не мешкать и быстро покинуть карету.

Солнце еще не взошло, но небо уже не было черным. Оно походило на серую половую тряпку, слегка выстиранную и повешенную сушиться возле порога. Площадь Покорителя Мутанквы, точно по центру которой стояла их карета, однозначно не являлась лучшим местом для ранних и поздних прогулок, хоть и находилась в богатой части города. Так уж сложилось, что небольшой скверик с левой ее стороны был излюбленным местом встреч воров и прочего отребья, любящего прятать в складках поношенных одежд стилеты, кинжалы и охотничьи ножи. Белошвейка никогда бы не решилась перейти через площадь в утренний или ночной час, даже в сопровождении усиленного патруля стражи, однако в компании стоявшего возле коня Тибара и троих только что подъехавших и спешившихся мужчин Танва почему-то чувствовала себя в безопасности.

Звеня цепями и извергая проклятия в адрес жестокого мучителя, из кареты выкатилось и шлепнулось на мостовую маленькое ничтожество, почему-то получившее прозвище Великолепный. Выкатилось, потому что уставший ждать, когда же крохотные ножки перенесут жирное тельце через подножку кареты, палач ускорил процесс спуска, отвесив пленнику довольно сильного пинка по заднице.

– Еще раз так сделаешь, и я те все брюхо выгрызу! – завопил разбивший при падении в кровь губы и нос Арторис еще до того, как поднялся на ноги, за что и получил второй пинок, но на этот раз в дряблый с виду, но очень упругий живот.