Текст книги "Удержать престол (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Но чего стоила эта победа? Полторы тысячи русских людей и еще сто двадцать пять иностранцев навсегда остались на брянской земле. Вот их захоронят уже завтра, с отпеванием, и так, чтобы собаки или хищники не раскопали тела и не поживились плотью геройски погибших воинов.

Дмитрий Михайлович Пожарский внешне излучал удовольствие. И в его смешанных чувствах были и эмоции удовольствия, но не только они. Он не проиграл – это выглядит именно так, и по итогам битвы должен получить даже награду. Но он проиграл – это не столь очевидно для остальных, но предельно понятно князю, так как его действия могли быть иными, и столько потерь войско бы не понесло.

Дмитрий Михайлович решил, что будет в дальнейшем, если Господь даст, учиться командовать, тренировать воинов, не взирая ни на что, добиваясь автоматизма, убивая в людях эмоции, будь-то страх, или отвага. Будет выполнение приказов, чтобы можно было командовать без оглядки на то, что стрельцы, или кто иной, побегут без приказа. И тут даже неважно, куда бежать, на врага, или от него, важно выполнить установку командования.

Порой нужно получить ожог, чтобы понять, насколько обжигает огонь.

*………*………*

Москва

21 августа 1606 года

– Ульяна Никитична, спаси Христос! – Милка поклонилась в пояс.

– Что ты, девка⁈ Я чай не боярышня какая, кабы спину предо мной гнуть, – возмутилась Колотуша.

– Так то, Ульяна Никитична, с повагой я. Вельми много ты помогаешь, – сказала Милка.

– Так, и я уже Демьяху мать по Христу. Так что иди, куда треба! Токмо смотри, – Колотуша погрозила пальцем. – Помни, что мужняя. Платок добрый одень, да с мужами не разговаривай. Осудят люди.

Стрелецкая вдова и прямо-таки местная достопримечательность, Ульяна, которую только Милка и зовет по имени-отчеству, оказалась хорошей крестной матерью. Уже неоднократно помогала с дитем и, в отличие от многих семей, Демьях никогда не оставался один.

Колотуша, которую многие считали немного не от мира сего, прикрывалась ширмой глупости, но ни разу не была неразумной. Напротив, умная, прозорливая женщина потому и была интересна для многих, что умела не только передать новости, но чаще, переосмыслив, донести до слушателя известия таким образом, что становилось понятно всем. А то, что женщину считали почти юродивой, так это от поведения, не может женщина так вольготно жить и быть в центре внимания. А еще Колотуша-Ульяна почти не занималась своим домом, не ткала по вечерам, порой, даже ходила часто без платка.

Это одиночество. Ульяна засыпала в своем холодном доме, который, будучи протопленным больше нужного и жарким, не становился на сердце женщины теплым. В доме порой можно было услышать эхо, как будто тут вообще никто не живет. Просыпаясь в холоде, женщина сразу же устремлялась во двор и к людям. Там и только во время общения, Колотуша получала немного тепла и могла временно, пока не оказывалась в своем одиночестве вновь, согреться.

Сама Ульяна не могла объяснить себе, почему так прикипела к новым жильцам ее любимой улицы, населенной людьми, которые никогда ее не обижали. Не понимала она своих эмоций и даже боялась их, когда держала на руках уже почти полуторогодовалого Демьяха, который и сам уже не прочь был пройти пять-шесть шагов. Колотуша не выпускала из рук мальчика, часто пуская слезу, глядя, как улыбается невинная душа Демьяха. Лучшей крестной матери для брата Милки было сложно подобрать.

Ульяна не была старухой по возрасту, несмотря на то, что выглядела таковой. Женщине было тридцать семь лет. Некогда ее можно было считать привлекательной, по крайней мере, стрелецкий десятник, а чуть позже и полусотенный Макар, Иванов сын, выбрал деву из предложенных отцом для сватовства трех невест. И это несмотря на то, что род Ульяны не мог дать большого приданного девушке.

Семейная жизнь складывалась не то, чтобы идеально, по крайней мере, не так идеалистично, как нынче себе рисовала Ульяна, вспоминая былое. Многие люди, если не все, часто забывают плохое и ассоциируют прошлое только с положительными сюжетами. Это защитная реакция организма. Главное, чтобы хорошее, хоть в какой мере, но присутствовало. В семейной жизни Ульяны положительные моменты были.

Женщина отказывала себе в памяти таких моментов жизни с Макаром, как оскорбления от мужа, побои, но помнила, как он самолично одевал ей красочный платок, который купил на рынке за неимоверно много серебра, много в понимании Ульяны. Макар находил оправдание смерти их общих детей в том, что жена где-то недосмотрела. Это было более, чем обидно, Ульяна часто после таких разговоров плакала. Четыре ребеночка родилось, и только Ванька дожил до двух годиков… Но, в памяти женщины, Макар, погибший во время шведского похода чуть более десяти лет назад, оставался идеалом мужа. И не потому он идеальный, что после смерти хозяина дома, его вдова стала богатой женщиной, так как полусотенный был не чистый на руку и умудрился награбить за время службы, да торговал удачно. Он идеальный, потому, что так нужно, что иначе нельзя, ибо мало что осталось у Ульяны, чтобы разбрасываться памятью.

Не дал Господь счастья увидеть, как растут собственные дети, сейчас Колотуша часто угощала медовыми хлебцами детишек чужих.

Что-то переменилось внутри Ульяны, когда она стала крестной Демьяхи. Теперь женщина, понимая, что навязывается, часто просто проходила мимо дома, в котором поселились Милка с Егором. И какое же счастье испытывала Ульяна, когда Милка звала ее в дом, чтобы взваром напоить, али дать крестной матери потютютькаться с мальчиком.

– Стой, девка! – строго сказала Колотуша, когда Милка уже поспешила выйти из дома за покупками. – Слыхала я, что до государя, в Кремль жить уходите. Горько то мне.

– Так мы, Ульяна Никитична, и выйти можем, и прийти до тебя. Да, и не навсегда то, – Милка, поддавшись порыву приблизилась к женщине, в которой видела свою мать, что умерла уже более года назад, обняла Колотушу.

– Узел возьми и приховай! – строго потребовала Ульяна, но предательская слеза защекотала кожу на лице.

Милка подошла к, казалось, невзрачному узлу, который Колотуша принесла с помощью палки, что перекинула через плечо.

– Ух! – молодая, беременная женщина напряглась и попробовала поднять узел, ей это удалось, но только на пару секунд, после чего тряпица с содержимым внутри упала, а по горнице распространился звон металла.

– Куды ты, хилая такая? – сказала Ульяна, поднялась, подошла к узлу и не без труда подняла его. – Куды отнесть?

– Ульяна Никитична, а что там? – в голосе Милки сочилось недовольство. – Спаси Христос, не бедствуем. Есть у нас все.

Конечно, Милка догадалась, что именно в узле. Там монеты, ну или еще какие драгоценности. Молодая женщина боялась богатств, она еще не осознала, сколько у них с Егором серебра, да золота. По московским меркам, не то, чтобы и сильно много, но Милка была из деревни… там серебряные монеты люди показывали друг другу, как диковинку.

– То не тебе, девка! – строго отвечала Колотуша. – То сыну моему, Демьяхе. Кабы ремесло освоил, али выучился на писаря, еще кого. Бери, коли даю! Не забижай! То от души!

– Прости, Ульяна Никитична! – Милка поклонилась женщине. – Храни тебя Христос!

Ульяна подошла и обняла свою… дочку. Почему? Не понятно, но Милка уже поселилась в сердце Колотуши, может быть, сразу после того, как Ульяна стала крестной матерью для Демьяха, может, раньше. Но, у женщины оказалось столько нерастраченной материнской любви, что она потерялась в своих эмоциях и… уже два дня не появлялась на Лобном месте, чтобы узнать последние новости.

– Иди, девка! Добрый муж у тебя. С самим государем знается. Такого холить требо, да кормить сытно, мясом да хлебом. Купи и сыра, мясо у Яшки мясника не бери. Слыхала я, что он свиней своих зарубленными ляхами кормил.

– Тетка Колотуша! – испугалась такому кощунству Милка.

– Шуткую я, – Ульяна улыбнулась и тихо добавила. – Токмо, кто его знает, может, и кормил. Люди же говорят…

Милка ушла, а Демьях ни с чего разрыдался. На всякий случай, Ульяна подмыла мальца, мало ли, какие раздражения. После отрезала кусочек от соленого сала, что с собой принесла, завернула его в тряпицу и дала мальчику. Демьях с удовольствием стал посасывать сало, замолчал, а Ульяна решила сварить кашу, заприметив добрую, уже перебранную гречу.

– Добрая жонка! – сказала женщина, осматривая горницу на предмет чистоты и порядка.

– Хрясь! – раздался грохот во дворе.

Из оконцев дома, которые были сейчас открыты, Ульяна заметила тени, которые, быстро взломав ворота, остановились, и уже не спеша, будто не выдали себя шумом, пошли к дверям.

Женщина не успевала закрыть на засов входную дверь. Но быстро сделала это с дверьми в большую горницу.

Ульяна не была из робкого десятка, на улицах Москвы все знали, что, несмотря на свою полноту, или даже благодаря ей, Колотуша может дать отпор чуть ли не любому мужику. Стрелецкая вдова умела обращаться и с оружием. После смерти мужа, в ее доме оставалось только одних пистолей пять штук. Один пистоль женщина носила с собой, пряча на поясе под сарафаном. Когда-то, когда муж был в хорошем настроении, он рассказывал и показывал воинские премудрости обращения с оружием.

Ульяна спешно заряжала пистоль, ругая себя, что расслабилась, и раз по вечерам не бродит по московским улочкам, то и пистоль незаряженный носит. Достала женщина и нож.

Ульяна Никитична знала о некоторых проблемах в семье Егора, которого меж собой многие прозывали «Рында». У Милки язык без кости, все, что сама знала, молодая женщина рассказала, да и сложно Калатуше не рассказать, Ульяна умела разговорить кого угодно. Поэтому вопросов о том, что в дом нежданно пожаловали добрые люди, не стояло. Без дозвола хозяев неможно в дом захаживать, да и ворота не выламывают.

– Ходь сюды, сын! – сказала Колотуша и, схватив Демьяха, потащила его за печную трубу, где, как знала женщина, стоял большой сундук.

Ульяна выудила из сумы на поясе медовую пастилу и дала мальчику, даже заткнула Демьяху оторванными тряпицами уши. Теперь ребенок занят делом, так надеялась женщина.

– Тыщь! – в дверь ударили.

– Люди! Помогите! Убивать пришли! Помогите! – кричала Ульяна в окно, когда поняла, что никто уходить не собирается, и грабители, или убивцы, обязательно проломятся в закрытую горницу.

Как на зло, на улице не бродили вооруженные мужики. Как только в Москве стала нормализоваться жизнь, оружные люди становились все большей редкостью, многие вновь пошли в мастерские и занялись, наконец, делом.

– Старая! Открой! Тебя не тронем! – раздался хрипловатый голос за дверью.

Ульяна ужаснулась. Они знали, кто именно в доме, следили, ждали, может быть, когда Милка уйдет, чтобы забрать сына, ее, Ульяны, сына. Если еще была надежда на то, что это грабители, и она была даже готова отдать тот самый узелок с золотом, что с большим трудом принесла Милке, чтобы откупиться, то сейчас становилось ясно – пришли убивать Демьяха.

Милка говорила, что страшные люди угрожали убить семью Егора, потому они и собирались пожить под государевой защитой в Кремле.

– Чей будешь, молодец? – сделала попытку что-то узнать Колотуша, вместе с тем женщина старалась тянуть время, может, все-таки кто-то слышал ее мольбы о помощи.

– Старая, я не стану с тобой разговоры разговаривать. Открывай и ступай прочь! – нервно прокричал тот же хриплый убийца.

Ульяна поняла, осознала, что и она будет убита. Уже потому, что не станет спокойно оставлять Демьяха на заклание.

Дверь стали ломать, а Колотуша еще раз подбежала к оконцу.

– То я, люди, стрелецкая вдова Колотуша! Спасите! Тати убивать пришли! – Ульяна пыталась докричаться хоть до кого-то.

Дверь стала поддаваться. Женщина, подрагивающими руками, направила пистоль на вход в горницу и ждала. Постепенно решимость идти до конца завоевывала разум Ульяны. Она не боялась умереть, она боялась не защитить. Ранее стрелецкая вдова увидела две тени, она надеялась, что татей не больше. Говорил только один, но их могло быть и пять, и десять. Знала бы Колотуша, что так придется, забрала бы все мужнены пистоли.

– Успею! – сказала сама себе Колотуша и подбежала к столу, беря нож в правую руку, но не оставляя пистоль, держа оружие в левой.

– Все мое оставляю Егору Рынде, – быстро, коряво, наскребла на деревянном столе женщина, добавляя. – Богом заклинаю!

Топор уже прорубил дверь в одном месте, и Ульяна, вопреки своей полноте, лихо подбежала ко все больше появлявшемуся зазору между дубовыми досками, из которых была сбита дверь.

Выбрав время, когда один удар топора уже высек щепу из двери, и тот, кто прорубает дверь, замахивается, Ульяна направила пистоль в щель и выжала спусковой крючок. Прозвучал выстрел, и одновременно заорали и один из убийц, и Демьях. Надежда, что мальчик не услышит шума и будет занят поеданием лакомства, не оправдалась.

– Ах ты, блядюжница! – выкрикнул хриплый голос, и в той же щели, в которую только что стреляла Ульяна, стали появляться один за одним дула пистолей и стрелять.

Выстрелы пришлись мимо, но Ульяна стала на направлении к мальчику и прикрыла его своим телом, чтобы в него точно не попали. Зря, сундук с мальчиком был за трубой, туда с двери попасть было нельзя.

Комнату заволокло пороховым дымом и Ульяна не сразу нашла лавку, на которой оставила и порох и пулю, чтобы перезарядить пистоль. У нее оставался один выстрел. Не собиралась Колотуша воевать, потому и не брала много зарядов.

Установилось затишье. Надежда вновь поселилась в сердце женщины. Может, ушли? Однако, через минуты три в дверь ударило что-то мощное. Не трудно было догадаться, что бандиты притащили бревно и стали им бить по двери.

Со второго удара дверь рухнула и в дверном проеме показались трое татей. Выстрел! Как подкошенный, падает первый ворвавшийся. Пуля стрелецкой вдовы поразила мужчину прямо в сердце. Оставалось еще двое, один, впрочем, держался за стену и истекал кровью. Это в него попала Колотуша, когда стреляла в щель в двери.

– Вжух, – сабля рассекает воздух и обрушивается на женщину.

Ульяна рефлекторно прикрывается правой рукой и сабля отрубает руку, продолжая свой путь к голове. Препятствие в виде руки уменьшило силу удара, и череп женщины не раскроили, но рассечение было существенным. Впрочем, Ульяна при современной медицине, вернее, ее отсутствии, обречена.

– Вот же баба! – дворянин Матвей Белов сплюнул, потом посмотрел на своего подельника, который все еще держался на стену, но было видно, что ему все хуже. – Ты как?

– Тяжко! – прохрипел Ванька Клык, холоп заказчика преступления.

Матвей подошел к подельнику и всадил тому нож в глаз. Потом стал резать лицо убитому, чтобы никто не смог узнать, чьим именно был холоп. То же самое Белов проделал с третьим подельником, несмотря на то, что тот так же был дворянином, как и Матвей, и вряд ли мог ассоциироваться с каким-либо влиятельным человеком.

– Прости Господи, грехи мои тяжкие! – сказал Белов и перекрестился на Красный угол.

Не издающая звуков Ульяна Никитична не реагировала на боль, которая пронизывала все ее нутро, но от того, что убийца обращается к Богу, ее покоробило. Благо, мимика на окровавленном лице женщины осталась незамеченной. Хотя какое «благо» может быть в сложившейся ситуации.

– Ну, а тебя я заберу, – сказал опустившийся до разбоя дворянин, обращаясь к ребенку, который прекратил кричать и с детским, наивным интересом осматривал комнату.

Демьях смог вылезть из сундука, перекулившись через его стенку. Теперь мальчик уверенно стоял на ногах перед своим вероятным похитителем.

Уверенный, что более сабля не пригодится, Матвей вложил ее в ножны и стал быстро обыскивать комнату, начиная свой грабеж с сундука, в котором был спрятан мальчик.

– Злато? – удивленно воскликнул убийца.

Завязав узел, обернув его еще и в рубаху, что лежала в сундуке, Белов пошел, к так и стоявшему посреди комнаты, мальчику. Вор и убийца подхватил мальчонку… потом подумал, поставил Демьяха на пол, пошел снимать пояс с саблей у своего подельника, который также был дворянином. Белов и раньше засматривался на «баторку» того, с кем уже больше полгода промышлял грязными делами [баторка – сабля с вензелем короля Речи Посполитой Стефана Батория].

Ульяна терпела. Она понимала, что ей оставалось жить… не важно сколько, главное спасти сына. Но, всегда остававшаяся умной женщиной, стрелецкая вдова правильно расценивала свои шансы. У нее был только один вариант – собрать все силы, и свои, и те, что Господь дарует, ибо собственных будет мало, и ударить кинжалом. Но сделать это можно будет только тогда, когда у убийцы будут заняты обе руки. Как же вовремя Ульяна принесла золото, которое не бросит ни один грабитель.

Матвей Белов держал в правой руке золото, с трудом держал, тяжелый получался узел. Ну, а вторая рука была занята тем, за которого обещали, может, и меньше, чем в узле денег, но так же немало. Мужчина сделал шаг, второй. Он не обратил внимание на лежащую женщину, которая принесла немало проблем, был уверен, что она умерла. Более того, Белов был даже ей, в некоторой степени, благодарен: не нужно делиться вознаграждением. Убитым подельникам деньги ни к чему.

Шаг, еще один.

Какая сила подняла Ульяну Никитичну с лавки, на которой она, окровавленная, лежала, было не понять. Наверное, эта сила, которая дается матери, чтобы сделать невозможное, но, жертвуя всем, спасти своего ребенка.

– Как? – спросил Белов, разворачивая голову, но не бросая ни золото, ни Демьяха.

А Ульяна все ударяла ножом, и ударяла. В шею, в спину, не защищенную ничем, снова в шею, в спину, уже заваливаясь, женщина колола в бедро, в голень. Белов сделал шаг, второй. Ульяна, опираясь на окровавленный нож, подтягивалась к убийце, чтобы нанести еще один удар ножом. Белов рухнул, рассыпалось золото, а Демьях зашелся в плаче, ударившись при падении рукой.

Два человека умерли практически одновременно.

Если бы священнику нужно было прочитать проповедь о добре и зле, об убийстве и самопожертвовании, то этот эпизод стал бы основой проповеди, которая надолго бы отложилась в сердцах истинно верующих христиан.

Только через час Милка, пришедшая с рынка, увидела… а чуть позже и осознала, что есть такое мать, и что стрелецкая вдова Колотуша-Ульяна Никитична была МАТЕРЬЮ.

Глава 6

Глава 6

Москва

22 августа 1606 года

Я был вне себя от ярости. Не кричал, не топал ногами, но был готов карать, подписывая указы о самых изощренных казнях, в которых современники толк знали. Может быть, я так бы и поступил, казнил и Ермолая, и Шаховского, да еще несколько человек, включая полусотенного Третьего стрелецкого приказа некоего Никифора, что должен был смотреть за порядком в районе Москвы, где напали на семью моего человека. МОЕГО!

О том, что произошла попытка то ли убийства, то ли похищения пасынка Егора, я узнал от него же, когда парень, плюхнувшись на колени, долго не решался озвучить свою просьбу. Решившись, Егор только лишь и попросил, что быстрее переселиться хоть на конюшню, но в Кремль, что он опасается за свою семью. Но мое слово уже было сказано, и я и не думал, что по прошествии нескольких дней, жена и пасынок парня все еще живут в ремесленном посаде.

Егор уже стал частью команды, парень был одарен и показывал отличные результаты в освоении науки убивать. Он и ранее умел лишать людей жизни, но теперь превращался в государственный инструмент, становился частью охраны, и не столько меня, но русской державы. В лишний раз убеждаюсь, что новшества воспринимать наиболее способны молодые умы. Более опытные, матерые воины, которые вошли в состав моей охраны, первоначально бывшие на голову выше иных, более молодых телохранителей, развивались медленно, в отличие от молодежи.

И я собирался показательно покарать виновных, чтобы все телохранители видели, как я, государь-император, ценю их. Но виновных и не было. Конечно, придумать тех, из-за которых вообще произошло нападение на дом того человека, которого я прилюдно пообещал охранить, можно. С восприятием действительности человека из будущего, так и вовсе – виноваты в своей халатности многие. Но… это иное время. И в тот же миг, сразу же по велению царя исполняют даже государеву волю только в том случае, если государь угрозой или крепким словцом, может, и посохом по горбу добавит мотивации. Так что не казнить нужно, а приучать к исполнительности, чтобы одно слово мотивировало более, чем звонкая монета или показательная порка.

– Григорий Петрович, я велел тебе прознать, кто угрожает людям, что подле меня. Ты разумеешь, что это крамола, что, может быть и заговор? – отчитывал я Шаховского. – Я ценю то, как ты мне помог, еще там, в Туле. Токмо при мне работать нужно, так, и никак иначе.

Глаза Шаховского бегали. Я не мог понять, откуда такая реакция. Еще вчера, когда я не знал о случившемся, Шаховской стал стольным воеводой Москвы. Он явно обрадовался этой новости. Так, что же? Почему такое смущение? Это проявление чувства вины? Наверное. Ну, тогда не все потеряно, и Григорий Петрович обязательно найдет тех, кто так рьяно возжелал подобраться ко мне по ближе.

– Ты подобрал людей, кабы установить догляд за митрополитом Филаретом? – спросил я.

Вновь Шаховский дернулся, и стрельнул глазами в сторону. Нет, не подобрал, если судить по реакции.

– Государь, найду людей, буду работать, не подведу, живота не пожалею своего, – говорил Шаховский, и я не ощущал фальши. Он, скорее всего, верил в то, что говорил.

Что ж, один промах может совершить каждый. Но тот, кто после промаха не будет бить прямо в цель, не способен к работе. Шаховской свой промах сделал, посмотрим, насколько он умеет поражать цель.

– Занимайся. Москва – то твое, но обо всем мне сообщать. И… – я максимально жестко посмотрел на Шаховского, поймав его до этого блуждающий взгляд. – За измену, али какое плутовского за моей спиной… весь род…

– Зразумел, государь-император! – сказал Шаховской и взял мою правую руку, чтобы ее облобызать. – Я поспешил его выпроводить, чтобы не изменить решение и все-таки не начать рубить с плеча, что очень распирало сделать.

А еще я практически прогнал стольного воеводу потому, что было неприятно ощущать его слюни на своих руках. Не люблю я эти передачи бактерий со слюной. Да, и вызывает некоторое отвращение, когда один мужик другому целует… руку. Но это так заведено, да и Шаховской впервые облизал мою кисть…

Тьфу, нужно руки помыть, благо мыло есть. Ну, как мыло, – щелок. А мыло будет. Вот что я налажу, чуть ли не в первую очередь, так производство мыла. Нечего ждать петровских указов, мыться с комфортом нужно уже сейчас.

Я уточнял, была мыловарня в Москве еще четыре года назад, но мастер разорился. Кому во время голода и начала смущения в умах дело до мыла? Не дешевого, так как мыло было весьма дорогим товаром.

Я приказал Луке все разузнать о мастере, но пока результата нет. Это же не двадцать первый век, когда документооборот достиг немыслимых масштабов, тут о людях можно знать часто по принципу «я казала, ты казал», то есть по средствам слухов [производство мыла на Руси было, но столь незначительным, что приходится говорить, что мыло стали массово производить при Петре Великом].

А нужно что? Сода! Поташ, который используется в этом времени для изготовления мыла, очень дорогой. Соду можно получать из поваренной соли… Как? Хрензнат. Что-то еще там из жиров производить можно… глицерин. Как? Хрензнат. Но в памяти всплывает свинец. Что-то этот элемент часто всплывает… ну, да, хрусталь.

Как решить это самое «хрензнат»? Нужны специалисты, которые занимаются исследованиями, а, лучше, практикуют, в нужных областях. Химия – это про соду, стекольщики и снова химия – это хрусталь. Я не знал ни одного практикующего химика, как и стекольщика, в Москве таких не было. Кто и был, большинство при Годунове, разбежались. Так что новые нужны. И сегодня была запланирована аудиенция с весьма деятельной личностью, оставившей немалый след в истории англо-русских отношений – Джоном Мериком.

Англичанин был, может, и больше русский, так как вырос в Москве и свободно не то, что говорил на русском языке, но и вполне осознавал реалии русского государства. Он, скорее всего, пытался сбежать от Смуты. Время, конечно, было не то, чтобы нормально работать и сотрудничать с Англией. Тут разобраться бы с престолонаследием, да всякого рода восстания подавить. Но эта реальность, как я надеялся, уже стала на путь преодоления Смуты, которая не успела полностью захватить умы людей и принести катастрофические разрушения стране. Разрушений хватало и сейчас, но все познается в сравнении. Я рассчитывал, что отыграть назад еще можно, как и встать на путь системного развития.

Но Россия не выдюжит, к огромному моему сожалению, без иностранцев. Нет рудознатцев, а они, как воздух нужны. Необходимы и химики, корабелы, оружейники, – много кто нужен, кого не вырастить самим, да чтобы быстро и без потери качества.

– Государь-император! – Джон Мерик приветствовал меня на русский манер.

– Мистер Мерик, рад видеть Вас, – сказал я на английском языке, чем вызвал неподдельное удивление у английского посла.

Уж не знаю, отчего так удивился англичанин, может, я неправильно использовал обращение «мистер», или от того, что я вполне спокойно разговариваю на английском языке, который, наверняка, не менее отличается от того, что используется в этом времени, чем старорусский от языка двадцать первого века.

– Но, мы будем говорить на русском языке, – я наградил, изображавшего поклон, оттопыривая задницу, Мерика, улыбкой. – И мне есть немало, что тебе сказать.

Инициатива в разговоре была перехвачена мною сразу, с одной стороны неожиданным обращением на английском языке, с другой, не менее неожиданной для англичанина, улыбкой.

– Садись! Разговор будет долгий. И это не прием, а пока что разговор о намерениях, – сказал я и показал на стул.

Между нами стоял столик, на котором стоял чай, насыщенный, с сахаром и лимоном. Стоимость разговора с англичанином уже составляла половину от цены за хороший мушкет.

– Сие чай? – спросил Мерик, стараясь скрыть удивление. – Московия… простите, Российская империя… нашла путь в Китай стала напрямую торговать?

– Джон, вы хотите услышать совершенно бесплатно то, что может стоить денег? – я улыбнулся.

– Прости, государь-император! – повинился английский посол.

– Прощу тебя, особливо, если мы уразумеем друг друга, – я стал серьезным. – России нужна Англия, Англии нужна Россия. Знаю, что на союз с нами, твой король, мой брат, Яков, не пойдет. Но это не так, чтобы и нам нужно. Торговля и производства – вот что нужно и твоей державе и мне.

– Но Англия производства развивает на своей земле, на что ей Россия? – сказал англичанин и состроил на лице гримасу вселенской скорби.

– Ты, посол, не хитри, да ликом своим не криви. Нынче я желаю честного, открытого разговора. Оттого прямо говори, что да как, – сказал я, вновь повергая собеседника в предшоковое состояние.

Нечего тут ему, пришел в себя и начинает игры.

– Скажу тебе, посол, что может Россия дать, дабы после говорить, что я хочу взять. Например, русская веревка будет лучшей, что сможет найти твоя держава. Служить будет более за французскую и голландскую. Тем паче, что с Францией будут токмо войны, а голландцы с фризами скоро станут угрозой для Англии. Скажу тебе, посол, что коли не договоримся, то разговор я буду строить с иными. С гишпанцами, али с франками, фризами. Со шведами к миру придем, да и нынче пока нет войны, – я сделал паузу, изучая реакцию на мои слова у Мерика. Он не перебивал, и, казалось, не впечатлялся моим угрозам. – Шведы строят флот, мы можем им помочь. Ну, то токмо, коли разойдемся с Англией. А так у нас есть лес, добрый для кораблей. Уже завтра я повелю заготавливать лес и почать его сушить.

– Государь-император, ты знаешь, что коли ты почнешь торговлю с иными по тому наряду, что и с Англией, то английская компания уйдет, – привел свой аргумент Мерик.

Слабый аргумент. Это будет не то, чтобы уход великой и технологически развитой державы. Настолько развитой, что иные страны и рядом не стояли. Англия пока, да и ближайшие лет сто пятьдесят вперед, представляется не столь великой, да она еще толком и не колониальная страна, только через, если не ошибаюсь, два года появился первая английская колония Виргиния. И сахар тот, который растворился в чае, что на столе и на который с вожделением смотрит посол и не пьет, испанский, каким-то чудом купленный в испанской Голландии. За огромные деньги купленный. С Америки ли он, или с Индии, не важно, для нас это лакомство нынче дороже золота. И для Англии так же. Там нет никакого «файф о клока с чаем».

– Я разумею, чего ты опасаешься, посол. Порядку не было в моей державе. Ляхи козни строят, шведы почуяли слабость русской державы и чужое забрать желают. Деньги любят тишину, – Мерик, чуть осмыслив последнюю фразу, украденную мной из будущего, кивнул в знак согласия. – Нынче не так. Более я не оставлю свой народ. Порядок буде. Ты в Англию собрался ехать, знаю о том, потому и послал к тебе людей. И нынче Россия нужна твоей державе более, чем Англия мне.

Было видно, что Джон соглашается с моими словами. Он англичанин, может чуть более, чем русский, но и Россия для него не чужая страна.

Некогда, из-за специфики своей работы в будущем, да и по причине собственного интереса и желания разобраться в причинно-следственных связях противостояния моей России с англо-саксонским миром, я стал читать об истории отношений между странами.

Для меня многое было в диковинку, в том числе и отношения Англии и Московского царства во времена Ивана Грозного. Мой отец, если придерживаться до конца легенде происхождения, даже хотел уехать в Англию, вел весьма интересную переписку с Елизаветой Тюдор. Той самой королевой-девственницей, у которой случались некоторые «вздутия живота» через несколько месяцев после общения с мужчинами. Англия торговала с Россией, и эти отношения могли бы в значительной степени нивелировать в то технологическое отставание русского государства, которое еще не было критичным, но начинало проявляться.

Знал я о том, как бредили англичане северным проходом в Америку, считая, что этот путь будет некой имбой, свехвозможностью, и поможет сильно подвинуть испанцев с их колониями. Северный путь, эта сказка, или почти сказка, будет существовать долгое время, может до появления ледоколов. И вот она, кость, которую я могу кинуть английской собаке. Это ведь «собаками» французы называли англичан?

– Пенька – сие нужное нам, Англии. Знаю, что и парусину, коли наладить доброе производство, Российская империя может дать. Леса и в Англии есть… на лет сто хватит. А что иное? Чем я могу настолько увлечь короля Якова, кабы он воспылал желанием крепить отношения с Россией? – спросил Джон Мерик.