Текст книги "Удержать престол (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Борис не был столь наивен, понял, что именно происходит, но Годунов не рассмотрел иного. Такие процессы было невозможно остановить повелением, новым указом. Это образовалась раковая опухоль Смуты. Медикаментозным образом лечение ни к чему бы не привело, нужна была череда операционного вмешательства. Но были ли силы в государстве, чтобы сменить элиты, перетрусить систему, или выстроить новую? Тем более, что непосредственного сепаратизма не было, мало было оснований для снаряжения войска, чтобы то привело к покорности регион.

Тогда еще никто не отваживался на открытое неповиновение. А Годунов посылал до сотни стрельцов, посошной рати, чтобы изловить под Рязанью, Тулой, Орлом, Ярославлем тех татей, что так жестко грабят государство, но служилые зазря побродили по окрестностям… нет, нашли кого-то. Могло быть и так, чтобы отчитаться об успешности операции, сами защитники грабили какую русскую деревушку, да записывали это поселение, как логово разбойной ватаги. Но стало ясно, что повального разбоя не было и воровские группы чаще оставались малочисленными, по десять-пятнадцать человек. Потому, стандартного охранения в десяток воинов больше, чем достаточно. И с проблемой вполне справлялись бы местные воеводы. Но я не нашел ни одного, несмотря на то, что Лука знал, что именно искать, доказательства эпизодов героических схваток охраны обозов с разбойниками.

Кто-то из великих ответил на вопрос «что будут делать в России через двести лет?» – воровать. Так и есть, как, впрочем, далеко не только в России [Фразу про Россию через 200 лет, что там воруют и пьют, не верно приписывают Салтыкову-Щедрину, про «крадут» говорит историк Карамзин].

– Встаньте с колен! – повелел я.

Не то, чтобы я здесь, вдруг, решил поиграть в панибратство с ворами и одними из создателей кризиса власти, нет, просто неудобно говорить с людьми, которые стоят на коленях да еще и в поклоне. Не правильно вести диалог с макушками голов, чаще лысеющими. Но дозволять присесть уж точно не буду. Позволил бы сесть… но тюрем, как таковых нет, а каторгу, нужную мне, я еще не организовал.

– Кто из вас Андрейка Потапов из Орла? – спросил я, выявляя по реакции того самого Андрейку.

Увидел одного дернувшегося, остальные, как-то немного обмякли, расслабились. Это, как учитель смотрит в журнал и приговаривает, издеваясь над учениками: «К доске пойдет… к доске пойдет…». Как только учитель выбирает того страдальца, который, понурив голову, идет к доске, словно восходит на Голгофу, остальные выдыхают. Вот и сейчас выдохнуло большинство, а один напрягся.

– Государь, милости прошу! – закричал тот самый Андрейка, снова падая на колени, наверняка травмируя свои конечности.

– Думал, пес, что я ничего не узнаю? Куда дел две тысячи пудов пшеницы и восемь тысяч пудов жита? Про овес и гречиху спрашивать? – я начинал закипать, причем не притворно.

Есть селения, где с голоду умирают, есть Москва, из которой можно распределить это зерно на пользу государства, а какой-то Андрейка, пользуясь тем, что центральной власти нет до него дела, просто ворует.

– Есть, что сказать? Али не виновен ты? – спросил я у главного «козла отпущения».

– То бес спутал, государь, да воевода. Я ж не себе, царь-батюшка, я больше воеводе давал, – оправдывался Андрейка.

– Кто в Орле первый воевода? – спросил я, обращаясь, скорее, в Луке.

– Так, Ефим Варфоломеевич Бутурлин, – отвечал Лука. – Ты его в Москву вызвал, государь-император.

«И, который прислал мне в Тулу обоз с провиантом, родственник которого вроде бы как из-за меня был убит и которого я собирался приблизить. Старик, конечно, но может год-два послужил бы… Все воруют и свои и не свои…», – подумал я.

Вот так рубить с плеча и показательно вешать всех только лишь за кражи? И, хотелось бы, и нельзя. Просто, не будет с кем поговорить в обезлюдевшей России. Ну и потому, что общество этого не поймет, это не сталинская пропаганда про расхищение народной собственности. Вместе с тем, сейчас никто не понесет наказания, так ничего и не смогу изменить. От этих людей, которых можно было и заменить, но некем, зависит будущее страны. В том числе, конечно.

– В холодную его! – повелел я, и двое охранников споро скрутили рыдающего Андрейку и повели в пыточную.

– Вот бумаги с вашими злодеяниями, – я потряс исписанные бумажные листы. – Нынче добрый урожай, окромя тех мест, где лютовали казаки да ляхи. Татарва не приходила большим числом на наши земли, татей много нет, все тати у самозванца. А коли и есть ватаги разбойников, так то дело воевод. На то они там поставлены. Милостью своей дозволяю всем, кто воровал, откупиться, возвернуть все, что украли. Не вернете… посажу на кол, яко Андрейку с Орла, а жонок с детьми в Сибирь отправлю. Там баб мало, сгодятся. И ждите того, кто проверять вас станет.

Не дожидаясь реакции на свои слова, я ушел. Царь должен держать фасон.

Не повезло Андрейке, завтра он будет посажен на кол, а Козьме Минину я дам поручение подготовить правильные слова для пропаганды. Государь-император – это порядок! Но для правильности казни нужно продумать и обвинение в измене. Это более понятно для обывателей. Ну а те, для кого и будет показан такой зловещий спектакль, должны понять сами, что, да как и почему.

Что же касается остальных дворецких, то не так, чтобы у меня был исчерпывающий компромат на них. Нет, напротив, грабили вполне умело, и нужно потратить немало такого ресурса, как человеко-час, чтобы вникнуть в документы, да каких-нибудь свидетелей найти, чтобы составить обвинение. С одним Андрейкой Потаповым пришлось повозиться. Но на встрече я не мог ошибаться, что все присутствующие, так или иначе, но обзавелись пухом на своих рыльцах.

А тряс я перед глазами дворецких какими-то собственными записями, которые мало имели отношения к хозяйствованию. Это я прикидывал стоимость и вообще возможно ли создание учебного заведения по типу университета, но не обязательно, чтобы было именно это название. Пусть дворецкие думаю, гадают, есть ли у меня на кого компромат, скорее поведутся, так как царь не может лгать. Думаю, на всякий случай, сыщут урожай и передадут и больше требуемого.

Лука же остался с дворецкими и продолжал с ними беседу от моего имени. Были нюансы в ведении хозяйства, которые можно и нужно уже сегодня осваивать.

Во-первых, только под Москвой используется трехполье и то не везде. Следовательно, предписывалось уже в этом году определить земли под пар. Во-вторых, речь шла об удобрениях. Здесь и сейчас это навоз, которого мало. Нечасто, но используется зола. Системы удобрения нет, постоянство отсутствует. Предлагалось в этом деле использовать компост, воеводы будут озадачены обязательной продажей, пусть и дешево, навоза от всех коней, гусей, коров и всей остальной живности.

При этом в задачу дворецких войдет обязательное удобрение почвы не раз в 3–4 года, как это делается в самых передовых хозяйствах, а ежегодно. Мало навоза?.. есть и человеческие экскременты, в компостную яму все это, там и селитряница получится. А будет много селитры, так и она удобрение пойдет, если грамотно к делу подойти и разводить с водой. Ну а что не на удобрение, так пороха много не бывает.

Предписывалось также создавать складчину и покупать плуг. Пусть нормальные плуги пока просто не появились, но над этим я уже работаю. В Туле, на оружейной мануфактуре начинают производить лопаты, да и плуги. Еще нужно-то сотни две подобных предприятий, чтобы за два года покрыть первоначальную потребность в плугах. Это сарказм, конечно. А еще нельзя забывать о косах-литвинках, которые будут способствовать увеличению объемов заготовки сена на зиму, следовательно, увеличению поголовья скота, и следом за ним, людей, которых очень не хватает.

Так что первоначальную работу в сельском хозяйстве я провел. Еще предстоят реформы, но без качественного технического переоснащения не будет толку от новшеств и урожая хотя бы в сам 5–6. И речь ведь не о сеялках-веялках, тракторах, – я говорю о банальных лопатах, вилах, граблях, мотыгах, менее банальных боронах и плугах.

* * *

Брянск

20 августа 1606 года

Дмитрий Пожарский долго шел к Брянску, по крайней мере, это можно было сделать значительно быстрее. Но воевода, накаченный разговорами с государем-императором, перестраховывался.

Во-первых, иным было само передвижение с большим передовым полком впереди, который был третьей частью от всего войска. Этот полк мог самостоятельно вступать в бой и дожидаться поддержки остальных сил, выигрывая время для построения союзных подразделений.

Во-вторых, Пожарский, забрав как можно больше лопат, некоторые из которых были с железными накладками, приказывал вгрызаться в землю, даже во время ночного отдыха. Это утомляло, некоторым сотенным головам приходилось даже усмирять недовольных стрельцов, которые не хотели копать, было дело, что и Пожарский выступал перед сотенными и полусотенными головами, в очередной раз объясняя им, зачем нужны дополнительные меры обороны. Офицеры и сами все понимали, большинство из них, но рядовые, даже, если и разумом нужность осознавали, но не прекращали роптать.

Благодаря предосторожности при переходе, был только один случай, когда конные вражеские ватаги попробовали на зуб войско Пожарского. Теперь у этих, ранее зубастиков, зубки подвыбили.

Лагерь был на ночном отдыхе, но выставленные посты бдели. Один такой пост и обнаружили налет, вернее специально выставленный секрет, – три воина, просто спрятавшись поодаль от лагеря, увидели, как незнакомые конные изготавливаются к атаке.

Отряд сотника-казака Басова, который прибыл к Петру-Илейке, в войско самозванца, обязан был видеть пущенную горящую стрелу. Но, то ли нападавшие не предали значения стреле, может, подумали, что сигнал это не из-за них, но атаку конный отряд совершил.

Восемь заряженных дробом гаковниц в момент выбили два десятка нападавших, а после, повозки-тачанки с гаковницами лихо развернули по фронту, опрокинули, да выставили четырех с половиной метровые пики. Может, гусары и смогли бы что-то противопоставить такой преграде, хотя даже Пожарский, подспудно опасающийся крылатых конных, не оставлял им шанса. Так что эти конные были повержены.

А сегодня, 20 августа 7114 года от сотворения мира, Дмитрий Пожарский, наконец, подошел к Брянску. Разъезды еще ранее сообщали, что Брянск все еще в осаде.

Пожарский лично в сопровождении своих подручных, отправился к городу. Нужно было провести разведку, так можно было назвать мероприятие, если слово «рекогносцировка» еще не вошло в военный лексикон.

Нельзя сказать, что те, кто воюют и разбойничают с именем «истинного Дмитрия Иоанновича», но про себя называют его «Могилевским» вралем, обложили город основательно. Только напротив ворот были сконцентрированы серьезные силы Могилевского татя, а по факту, это были войска, подчиненные гетману Меховецкому. Сложность состояла в том, что при, не так, чтобы и впечатляющих пехотных соединениях противника, у самозванца был козырь – литовские крылатые гусары, числом до тысячи. На самом деле их было меньше, но Пожарский насчитал именно что тысячу лучших конных Европы.

Но воевать нужно, даже есть понимание, как именно. Корпус Пожарского и формировался с учетом того, что ему придется встретится с элитной польско-литовской конницей. Поэтому в войске есть гаковницы, часть которых забрали даже с Троице-Сергиева монастыря, потому же и мушкетеры-наемники были отданы Пожарскому. Поэтому же он и тащил с собой длиннющие пики, Гуляй-поле и забрал огромное количество лопат.

Была проделана попытка связаться с защитниками Брянска, но неудавшаяся. И причина в этой неудачи могла крыться не столько в противодействии войск самозванца. У князя Пожарского создавалось впечатление, что это защитники города не хотят координировать действия. Плохо то, что не получится договориться об одновременном ударе, большая вылазка из крепости могла сильно облегчить задачи, что стоят перед войском Дмитрия Михайловича. Плохо, но не критично, войск у Пожарского больше, чем количественно осаждающих. В бойцовских качествах своих воинов князь так же не сомневался, но… крылатые гусары… их очень много.

Чуть позже князь понял, что может происходить в крепости, что стало причиной игнорирования попыток Пожарского наладить контакт с осажденными. Тогда Пожарский еще не был в команде государя, но знал, что Димитрий Иоаннович посылал людей, дабы те услышали нужды брянского воеводы, да послать пороха ли, или людей в поддержку, может обоз с провиантом. Но посыльные государя были убиты. Если Брянск не идет на контакт, значит, убийца в городе и он во главе командования.

– И на что надеется? Что Шуйский вернется? Нет, Димитрий Иоаннович прочно сел на стул царственный, токмо с кожей отцепишь, – размышлял вслух Пожарский, опрокидывая чарку с «зеленым вином».

Князь стремился напиться. Он, пусть и мужественный, но всего лишь человек, который волнуется. Пожарскому доверили большое войско, ему поверили и чувство ответственности столь давило, что потрясывались руки и никак не шел сон. А поспать перед завтрашним днем нужно обязательно, завтра бой.

Глава 5

Глава 5

Брянск

20 августа 1606

Второй воевода Брянска Мезенский Даниил Иванович и первый – Михаил Федорович Кашин-Оболенский стояли на стене Брянской крепости в полной растерянности. Что делать далее и кому сдаваться? Именно, что сдаваться, ибо и пришедшее войско из Москвы – не то, чтобы и свои, ну, а говорить о воре Могилевском, как о союзнике – абсурд, слишком много уже пролилось крови, слов сказано, оскорблений выкрикнуто, чтобы идти на поклон к этому татю.

Давеча приходила делегация под стены Брянска, Думой Боярской при царе Дмитрии называлась. Просил Мстиславский со товарищи, чтобы открыли ворота для, как он говорил, но сам не верил в свои слова¸ истинного царя. Обещали, что грабить не станут. Кашин-Оболенский и Мезенский были уверены – грабить будут точно. Государеву казну разграбят даже, если на кресте клятву дадут этого не делать [в РИ после взятия Брянска Лжедмитрию Второму хватило взятой казны с лихвой, чтобы расплатиться и с поляками, и с литвинами, и погулять знатно, да пороха закупить].

– Что мыслишь, Даниил Иванович? – спросил Мезенского первый воевода Кашин-Оболенский.

– Ты ведаешь думы мои, Михаил Федорович, но дружбу с тобой не предам, – высказался второй брянский воевода, Мезенский.

Почему Кашин-Оболенский колебался и не принимал, по мнению Мезенского, единственно правильное решение? Не думал первый воевода о том, как пойти на вылазку и вместе с войсками уже не Тульского вора, а Московского царя, отбросить могилевского разбойника? Банально, страх. Это ведь Кашин-Оболенский, как думали все, не зная, что инициатива исходила от Куракина, приказал жестко казнить людей Дмитрия Ивановича, когда тот, будучи еще в Туле, интересовался, чем именно может помочь Брянску. И никто же не знает, что на самом деле царских, если говорить современными реалиями, людей приказал казнить именно он, первый воевода. Приказ отдавал Куракин, который после был разбит Меховецким, гетманом самозванца Могилевского, но с согласия Кашина.

Так что, по всему пониманию, Кашин-Оболенский – преступник.

Мезенский понимал ситуацию и давал шанс своему приятелю на искупление, или хотя бы, на правильный поступок. Нельзя же подставлять тысячи людей, делать соучастниками десятки верных отечеству старшин и голов!

– Гляди, починают! – всполошился Кашин-Оболенский. – Пушки ляхи поволокли.

Действительно, осаждающие стали суетиться и срочно запрягать коней, чтобы увозить почти бесполезные для осады Брянска, пушки.

– Так, что ты надумал? – нетерпеливо спросил второй воевода Мезенский.

– А, подождем. Ты, Даниил Иванович, смотри, гусары брони натягивать стали, в бой пойдут. Вот, кто одолевать станет, там и поразмыслим, за сколько продать свое воинство сможем, – Оболенский, как ему показалось, принял единственно правильное решение, потому одарил улыбкой Мезенского.

– Хряк, – арбалетный болт вошел в грудную клетку Кашину-Оболенскому, застряв в костях.

– Ты? Предатель! – хрипел первый брянский воевода.

Мезенцев силой, но без замаха толкнул своего командира. Кашин ударился арбалетным болтом о кирпичную кладку, вгоняя его глубже.

– Вон там, смотрите! – закричал Мезенский и выстрелил из своего пистоля.

Потом он вытащил второй пистоль.

– Стреляйте! Вон он, под стеной сховался! – кричал Мезенцев, понимая, что первый воевода еще жив, пусть и испускает дух.

Раздался еще один выстрел, после еще, потом прогремела пушка.

У страха глаза велики, а тут сам воевода кричит, что видит того татя, что пустил арбалетный болт. Во время осады чего только не было, так что и этот эпизод посчитают, как роковую случайность, происки врага. Обещал же Меховецкий, что он, если и не возьмет Брянск, то сделает все, чтобы воевода Кашин умер.

– Ты, Михаил Федорович, не серчай там на меня. Тебя от позора спас, да свои сыны вотчины лишиться не должны. А еще я за землю русскую. Не гоже, кабы конные петухи с перьями по нашей земле рыскали, – оправдывался Мезенский, не перед уже умершим Кашиным, а перед собой.

И никто не подумает, что это Мезенский убил первого воеводу, уж больно всем казалось, что между ними согласие да дружба. Никто, но сотник вяземских городовых казаков, Лазарь Щека, посмотрит на воеводу Мезенского чуть дольше и пристальнее обычного. Он, многоопытный ветеран знал, насколько тяжело вогнать стрелу или арбалетный болт в сердце, неудобно и требует сноровки. И Лазарь видел, как воевода Даниил Иванович Мезенский тренировался. Это видел, а вот убегающего убийцу-арбалетчика, нет.

– Готовьтесь к вылазке! – прокричал ставший первым воеводой Мезенский.

– Вот то и добре, то и славно, давно бы так, – бурчал Лазарь Щека, направляясь к своим войнам, чтобы лично повести их в бой.

В крепости уже ощущалась нехватка продовольствия, грозящая перерасти в голод, выдачу еды сократили вдвое. Поэтому сражение воспринималось, как должное.

* * *

Дмитрий Михайлович Пожарский постукивал ладонью правой руки по эфесу своей сабли. Нервничал. Отчего оставаться спокойным, если видишь, как непобедимые гусары выстроились чуть далее, чем пол версты от вверенных ему войск.

Да! Готовы пики. Да! Подготовлено аж два десятка гаковниц, а на одном участке стоит полевая артиллерия. Да! И это самое главное «да», когда не менее восьми часов подряд велись земляные, оборонительные работы, возводились гуляй-город и частокол. К русским укреплениям теперь, как в народе говорят: «на козе подъехать, не выйдет». Дмитрий Михайлович разумом понимал, что гусары не смогут успешно атаковать, сердцем не верил в то, не мог принять, что лишь лопатой, да кайлом, можно сделать самых дорогих и обученных конных в Европе, бесполезными на поле брани.

– Воевода, бьёмся, яко сговорено? – уточнил Милетий Дворянинов, третий воевода в войске Пожарского.

Шустрый малый, всего дворянин, что созвучно с фамилией, а добился многого. Третий воевода в царском войске – это боярская должность, ну, или того, кто может получить боярство, а в местничестве не последний человек.

– Так! – кратко отвечал Пожарский.

Князь испытывал двойственные эмоции от общения с Дворяниновым. Разумом принимал прыткость и целеустремленность воеводы… Да, нет же, никак он не принимал, старался и сердцем почувствовать, что местничество на войне – зло, не выходило. И для разума имеется много аргументов в пользу того, чтобы не спускать панибратства.

«После боя али отстраню, али на местнический спор вызову. Нашелся Дворянинов на мою голову», – думал Пожарский, высматривая, как начинает разворачиваться сражение по деблокаде Брянска.

Стрельцы и мушкетеры-наемники вышли вперед и быстро выставили сошки, поддув фитиль, изготовились к стрельбе. Напротив царских стрелков были стрелки самозванца.

Численного преимущества у самозваных войск не было. По количеству стрелков, войска Пожарского преобладали. Но, все же главная сила здесь и сейчас – это крылатые гусары со своими длиннющими пиками.

Стрельцы сблизились со своими противниками и первыми открыли стрельбу.

Выстрел! Выстрел! – десяток стрельцов спешно снимают сошки, берут их под мышки и удаляются на перезарядку. Стрельцам нужно успеть перезарядиться пока выстрелят шесть таких же десятков воинов в красных кафтанах. Из десятков сложены линии. И все должно было работать слажено, синхронно, красиво. Должно, но не работало.

На учениях более или менее получалось взаимодействие, но, во время боя все пошло наперекосяк. Стреляли, в лучшем случае, десятками, но и среди десяти стрелков находились те, кто не успевал, либо запаздывал.

Только массовая, кучная стрельба могла дать ощутимый результат, а такие выстрелы, что производили стрельцы Пожарского, приносили мало ущерба противнику. Благо, и противоположная сторона демонстрировала еще больший хаос. Пожарский уже хотел отдать приказ, чтобы по старинке, выстрелить, как уже есть, да и все, вперед, в рукопашную. Стрелков противника можно было смахнуть. Однако, вперед вышли союзные мушкетеры-наемники.

Мушкеты были заряжены двумя пулями, и залп получился. Часть вражеских стрелков повалились, иные посмотрели на наемников с ужасом. Вот она, смерть, рядышком прошла. Смотреть на умирающих сотоварищей сложно, но сложнее воспринимать реальность, когда видишь, насколько больно человеку, как сильный мужчина, который, буквально, вчера вечером во время игры в кости троим игрокам подбил глаз в драке, корчится от боли. И он плачет, стонет, переходит на хрипы и молит добить. Вот это подкашивает, способствует сбою решимости и напору.

– Шаг! Шаг! Шаг! – кричал Дворянинов, который, видя творящееся безобразие, воспользовался тем, что мушкетеры споро и эффектно разрядили свои тяжелые мушкеты.

Третий воевода матом и проклятиями, но выстроил одну линию из стрельцов, приказав стать в нее только тех, кто успел перезарядиться.

– Стой! Ставь! Жди! – команды Дворянинова дублировали сотники.

– Бей! – прокричал Милетий Дворянинов, и получилось-таки выстрелить почти залпом.

– Вот же, бес! Прости Господи! – сказал Пожарский и перекрестился.

Царские стрельцы выдвинулись вперед еще метров на пятьдесят, когда, после кучных выстрелов, безлошадные казаки, составляющие основу пехоты самозванца, попятились назад.

– Ну? – Нетерпеливо, в никуда, сказал Пожарский.

Он ждал атаки гусар, только ее. Эта пехота самозванца, даже с неорганизованностью царского войска, была бы сметена, пусть пикинерами или стрельцами. Стрельцы неохотно идут в атаку, не их это, они бойцы дистанционного боя, но в этом случае и они бы отважились.

– Воевода! Воевода левой руки просит дозволу выдвинуться на пять сотен шагов, – сообщил вестовой.

– Нет! – строго ответил Пожарский, и чуть слышно добавил. – От валов неможно далече идти.

Десять минут ничего не происходило. Войска Пожарского стояли на своих позициях, в ста метрах от земляных укрытий, пешцы самозванца вовсе отошли подальше. Но после, уже выстроенная гусария зашевелилась. Пожарский думал, что сейчас гусары пойдут в атаку, но нет, они только выдвинулись чуть ближе. Противник же подтягивал свои пушки и в наглую выставлял напротив войск Пожарского.

Дмитрий Михайлович колебался. Его провоцировали. Можно выдвинуть конницу и разгромить пушкарей, которые готовятся открыть огонь, походу сметая незначительное охранение. Можно, но удар гусар уничтожит тех немногочисленных конных, которые имеются в распоряжении Пожарского.

Есть вариант контрбатарейной борьбы, у Пожарского полевых орудий не больше, чем противника, но вот гаковниц много. Но вариант так себе, чтобы свести все сражение на ничью. Так как только уничтожение гусар даст победу, иные варианты могут привести и к поражению. Пожарский сам окажется в осаде.

Так что, как сказали бы шахматисты «патовая ситуация». Или кем-то жертвовать, или сводить сражение на оперативном уровне к ничьей, а тактически, к поражению.

– Кто скачет? – громко спросил Пожарский, заприметив десять всадников, что во весь опор гнали лошадей в сторону царских войск.

Никто не ответил. Невооруженным глазом, а вооружить его было нечем, не были видны ни одни из ворот брянской крепости. И, пусть самая напрашивающая мысль была о том, что эти десять смельчаков смогли вырваться из крепости и спешат к союзным войскам, противник мог придумать и провокацию. Или же это перебежчики от самозванца.

Как бы то ни было, но ждать вестей из города также было неправильно, время шло, бездействием Пожарский проигрывал бой. Свой первый самостоятельный бой. Это грозило падением князя, которому удалось возвыситься при возвращении престола Димитрием Иоанновичем, он не оправдывал доверия.

– Конным готовиться, гаковницы выдвинуть, всем вперед! – принял решение Пожарский, рискованное, по принципу «или пан или пропал».

Решение, которое погубит часть людей, но даст шанс иным стать победителями.

Линии мерно, небольшими шагами, даже, на удивление, стройно, пошли вперед. Пикинеры шли чуть позади. Сразу же стало понятным, что время было упущено, вражеские пушкари успели зарядить дробом пушки и они выстрелили.

Линии дрогнули, десятникам и командирам старшего звена с трудом удалось предотвратить бегство. Идти на пушки было более, чем страшно. Однако, артиллеристы у самозванца были так себе, они выстрелили раньше, поспешили, раненых было немало, но могло быть многим больше убитых.

Зашевелились гусары. Логично и ожидаемо они должны были сейчас ударить. Учитывая уже не слишком устойчивое психологическое состояние царского войска, могло случиться повальное бегство.

– Конные! – закричал Пожарский, проявляя несвойственную ему эмоциональность.

Он волновался, переживал, но сохранял внешнюю невозмутимость.

Дмитрий Михайлович ударил по бокам своего мощного, сродни гусарскому, коня, и поскакал вперед, присоединяясь к разгоняющейся коннице. Семь сотен конных поместной конницы против чуть более восьми сотен гусар… самоубийственная атака… могла быть, если бы ни одно «но». Встречаться в лихой встречной сшибке с гусарами никто не собирался.

Русская конница подскакала на сто пятьдесят метров к месту, где гусары должны были набирать скорость для атаки, и остановилась. В русском воинстве еще было много лучников, пистоли мало у кого были, а рейтарские ружья вообще отсутствовали, но с гусарами не помогли бы ни пистоли, ни пищали, может, только мушкеты могли выбить всадника. Однако, стрелы представляли некоторое неудобство, что мешало стройно разгоняться для всесокрушающей атаки.

У гусар, которые уже собирались переходить на рысь, встал выбор: либо атаковать русских наглых конных, либо же спасать своих пушкарей. Но дело обстояло так, что без ускорения и спасать может быть некого, не успеют. Отомстят, да, но своих не спасут. Вместе с тем, конные русские ударят в спину гусарам.

Командир вражеских конных решил бить по русской пехоте, не обращая внимания на стрелы.

Рог трубил отступление, барабаны били отход, стрельцы, не закончив избиение вражеских пушкарей, рванули прочь, за земляные укрытия, до которых было уже более восьми сотен шагов.

Побежали и пикинеры, бросая свое длинное древковое оружие. Но Дворянинов плеткой, «доступным» словом, начал разворачивать людей. Да, и не все побежали, были десятки, которые уперли свои пики и, излучая фатальность, убежденность, что сейчас умрут, направили оружие в сторону, откуда должны были атаковать гусары. Уже сотня пик, две сотни. Уже сто шагов, разделяющих русских пикинеров от гусар.

Пожарский не приказывал, все лучники пускали свои стрелы настолько быстро, как могли, на пределе своего развитого навыка стрельбы из лука.

– Телохранители, в пистоли! – закричал Пожарский и его личная охрана, состоящая из сотни конных, вооруженных по схожему типу с рейтарами, но пистолетами, устремилась за командиром.

Дмитрий Михайлович не стал испытывать судьбу, вплотную не подскакал к гусарам, которые оказывались боком к Пожарскому, а выстрелил метров с пятидесяти. Его примеру последовала и личная сотня. Потом воевода резко развернулся и поскакал прочь. Удалось подранить гусарских коней, не убить, но заставить животное реагировать на боль. Некоторые лошади взбрыкнули, рванули чуть вперед, иные приостановились, все это нарушало стройность атаки.

Конь в бою много значит. Уже после всех действий, что совершил Пожарский иной конь мог бы и упасть, но его верный помощник еще держался.

Удар по пикинерам пришелся не столь мощный, как мог быть. Все же некоторые действия, направленные на замедление гусарской атаки, возымели результат. В какой-то момент Пожарский даже поверил, что шесть сотен пик смогли остановить гусар… не смогли. Задержали, дали время, чтобы стрельцы не только укрылись за земляными укреплениями, но и зарядили пищали. Успели оттянуться и гаковницы.

Убегал… отступал… и князь Пожарский, а гусары, потеряв не только ритм, но и некоторых своих воинов, продолжали атаку. Они наседали на поместных конных, особенно тех, у кого кони уже были уставшие. Это была жертва, очередная жертва ради того, чтобы победить.

Гусаров вывели на пушки и гаковницы. Хваленые польско-литовские, лучшие в Европе, конные, разбились о земляные укрепления, как волна о скалу. А с русских позиций стреляло все, и никто не бил прицельно, ибо в том пороховом дыму, что образовался, стрелец не видел своего сослуживца, который был в метре от него. Стреляли в сторону, где должны были быть гусары. Пушкари работали так, будто только и тренировались заряжать и стрелять с завязанными глазами.

Пожарский не видел, он уже был за земляными укреплениями, но в Брянске открылись ворота и осажденные пошли в атаку. Бить одиночных гусар, которые улепетывали с места побоища, было значительно легче, не с первого выстрела, так с десятого, но конные польско-литовские воины вываливались из седла. А пять конных с саблями на одного гусара не оставляли тому шанса.

– У кого кони могут, вперед! – скомандовал Пожарский и устремился вновь из-за укреплений добивать поверженного противника.

Его верный спутник, пятигодка, мощный конь гольштейнской породы все же упал от усталости, не имея сил подняться. Но животное умирало уже на территории лагеря могилевского вора, там, где без руки и без сознания от болевого шока лежал ранее безобидный парень Богданко, Божьим проведением или дьявольской шуткой, бывший похожий на русского царя Димитрия Иоанновича.

В другом углу избитыми лежали предатели Воротынский и Трубецкой. Иные бояре сумели сбежать, и догнать того же Мстиславского было невозможным, выдохлись и люди, и кони, последние больше.

Победа. Это была настоящая победа. Две с половиной тысячи человек, что решили пожить вольной жизнью или поправить свое финансовое положение, для чего пришли на Русь, чтобы грабить и убивать, остались лежать у Брянска. Может быть, позже, не сегодня и не завтра, но ими удобрят поля около русского города, прикопав в земле, насиловать которую они пришли. И пусть иным будет наука, что на русской земле теперь будет порядок, какие бы препятствия ни появлялись на пути его становления.