355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дэниел Уоллес » Рэй задним ходом » Текст книги (страница 1)
Рэй задним ходом
  • Текст добавлен: 13 сентября 2016, 17:03

Текст книги "Рэй задним ходом"


Автор книги: Дэниел Уоллес



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Дэниел Уоллес
Рэй задним ходом

Посвящается Джо Регалу и Кэти Порис



Рэй на Небесах

Рэй, как и все мы, умер. Он сидит на складном металлическом стуле в заднем ряду, с самого краешка, словно не уверен в себе или еще не понял толком, где находится. Ну да, он здесь новичок, и при переходе из одного мира в другой всегда требуется время для адаптации. Однако Рэй еще не сознает, насколько ему повезло. Во-первых, он на Небесах, что уже безусловно ставит его в особое положение. Во-вторых, он в «Последних словах». В наши дни «Последние слова» пользуются на Небесах небывалой популярностью, поэтому получить место в группе стало довольно сложно. Список ожидающих очереди здесь длиннее всех прочих; вдобавок, разумеется, сами слова должны быть более или менее содержательными (специальный комитет производит отбор). Все же иногда для проталкивания претендентов в ход пускаются связи, и я задаюсь вопросом, не замолвил ли кто словечко за Рэя. Безусловно, лишь благодаря своим связям в группу попала Стелла Кауфман – худощавая, бледная женщина с напряженной заискивающей улыбкой, – которая присоединилась к нам только сегодня. Именно ее прапрапрабабка, Бетти Карновски, основала группу пару веков назад; поэтому нам пришлось взять Стеллу.

Когда наступает время начинать, она поднимает руку, и Бетти (ничего удивительного) дает ей слово первой.

– Я из Нью-Йорка, – говорит Стелла, и ее заявление вызывает легкое возбуждение у собравшихся: представителей от Нью-Йорка на Небесах настолько мало, что многие уж и забыли о существовании такого города.

Стелла ерзает на неудобном металлическом стуле (такие уж выделены для нашей группы), слегка прищуривается (поначалу флюоресцентные лампы над головой кажутся слишком яркими), а потом откашливается и начинает:

– В общем так. Мои последние слова: «Интересно, выключила ли я духовку».

Она произносит слова с многозначительными оперными интонациями, словно сам Господь Бог. А потом откидывается на спинку стула с явно удовлетворенным видом.

Некоторые из нас кивают, но никто не решается посмотреть в сторону Стеллы: нам неловко за нее. Ее последние слова никуда не годятся. Конечно, она новенькая и впервые участвует в собрании группы. Но все равно… они ужасны. Стелле следовало подождать, пока не выскажутся другие, послушать, как должны звучать последние слова, а не лезть вперед со своими. Они просто-напросто корявы и вдобавок лишены всякого смысла, что достойно сожаления. Поскольку на Небесах смысл – это главное. Сами подумайте, о чем идет речь: Жизнь, Смерть. Некая фраза, подводящая итог Жизни, звучала бы неплохо. Тонкое замечание по поводу Смерти – еще лучше. Особенно в устах человека вроде Стеллы Кауфман – женщины из столь колоритного места. Ее выступление не оправдывает наших ожиданий. Особенно глубоко разочарована Бетти.

Конечно, это вовсе не значит, что Стелле не следовало произносить их. В ночь своей смерти она была одна и умерла от сердечного приступа, случившегося столь неожиданно, что у нее просто не хватило времени окинуть мысленным взглядом всю прожитую жизнь. На самом деле, свои последние слова она произнесла вечером, за три часа до смерти, когда вышла из дому прогуляться. Отойдя на полквартала, она вспомнила про духовку, в которой пекла восхитительно вкусное и очень полезное для здоровья печенье, и вслух задалась вопросом, выключила она газ или нет.

– И вот я сказала: «Интересно, выключила ли я духовку». Но выяснилось, что да, – говорит она. – То есть – нет. Ну то есть… духовка была выключена, когда я вернулась домой.

Все члены группы кивают, вежливо улыбаются, но все равно мы нисколько не впечатлены. Судя по всему, Стелла Кауфман жила очень неинтересной жизнью.

– Таковы мои последние слова, – говорит она с вызывающими нотками в голосе. – И они меня вполне устраивают.

– Так и должно быть, – говорит Бетти. – Так и должно быть.

– Понятное дело, они не из лучших. Конечно, получи я возможность произнести последние слова еще раз, я бы непременно…

Стелла осекается, осознав (как все мы здесь осознаем довольно скоро), что разговоры в духе «если бы да кабы» на Небесах не приняты. И благоразумно закрывает тему.

А потом, чтобы хоть немного заинтересовать нас, она описывает ощущения человека, умершего от сердечного приступа.

– Как будто едешь в лифте, и он вдруг застревает между этажами.

«Очень даже неплохо, Стелла!» – думаю я, проникаясь к ней легкой симпатией: именно так все оно и было. Я имею в виду – у меня. Внезапный толчок. Остановка. Кромешная тьма.

– Ну меня до сих пор осталось такое ощущение, – говорит она чуть резковато.

Ну что ж… Мне кажется, у Стеллы остались неразрешенные вопросы по поводу смерти, над которыми ей следует поработать, а значит, ей здесь не место. Для людей с такого рода проблемами существуют другие группы.

Я помню свои первые дни в «Последних словах», когда мне еще только предстояло выступить перед группой. С тех пор прошел целый век или даже больше, и тогда я нервничал. Но первое время все на Небесах заставляло меня нервничать. Мои последние слова… я знал, что они хорошие (и с тех пор они становятся все лучше от раза к разу), но просто не был уверен, соответствуют ли они по своему уровню всем остальным.

Тогда в нашей группе было несколько поэтов, и я предполагал, что их последние слова одни из лучших. Но как оказалось, поэты вовсе не монополизировали рынок качественных последних слов, ни в коем разе. Вообще говоря, хорошими можно считать их предпоследние слова. На самом деле, их предпоследние слова действительно чертовски хороши. Поэты себялюбивы и амбициозны и пытаются произнести хорошую фразу, даже находясь при смерти.

Один поэт, публиковавшийся под инициалами С. Дж., говорит, что он был настолько поглощен оттачиванием в уме своего прощального ямбического стиха, что «не заметил приближения Смерти» и попросил своего друга приготовить ему запеченный сандвич с сыром. Такими и стали его последние слова: «Запеченный сандвич с сыром, Фредди, пожалуйста».

И Фредди приготовил сандвич, но С. Дж. так и не съел его, поскольку умер еще прежде, чем масло растопилось.

И теперь он постоянно говорит, что хочет, по-настоящему хочет только одного: запеченного сандвича с сыром; он почти ощущает его вкус и постоянно думает о нем. Полагаю, теперь он занимается в группе «Неосуществленные желания». Работает над проблемой.

После жалкого выступления Стеллы Кауфман руку поднимает Рэй.

– Рэй, – говорит Бетти, – вы хотите поделиться с нами своими последними словами?

Он отвечает утвердительно. Но предварительно сообщает, что умер медленной смертью от потери крови, на обочине дороги под Далласом.

Рэй – высокий широкоплечий мужчина, пребывающий в страшном нервном возбуждении и тем самым действующий на нервы всем нам. Он постоянно барабанит пальцами по краю стула, время от времени вскакивает на ноги и проходится взад-вперед, словно никак не может привыкнуть к новой обстановке и совладать с собой. Но он не похож на людей, которые умирают от потери крови на обочине дороги в Техасе. У него солидная внешность добропорядочного обывателя и сумрачный вид человека, не очень собой довольного. Горький и печальный. Он останавливается на последнем эпизоде своей жизни (когда он истекал кровью), вдаваясь в излишние подробности, но никого они особо не интересуют. Никого не волнует, как именно он умер. Нам без разницы, получил он пулю в грудь, упал с лошади или застрелился. Нас интересует лишь один вопрос: что ты сказал? Когда ты лежал, истекая кровью, там, на обочине дороги, что ты сказал? Какими были твои последние слова?

– Рядом был мой брат, – говорит он, используя свое время на все сто. – Стоял на коленях рядом со мной.

Свидетель! Хорошо. К тому же родственник. Лучшие последние слова зачастую произносятся в присутствии близких. Рэю повезло: многие из нас умерли в присутствии совершенно посторонних людей, от смущения не в силах сказать что-либо стоящее.

– Мы ждали помощи, – говорит он, – но оба знали, что мне не дождаться. Во всяком случае, я знал. Том все повторял: «С тобой будет все в порядке, брат. Все будет в полном порядке». Он говорил и говорил что-то в таком духе, но думаю, он тоже знал.

– Ваши последние слова, Рэй? – резко спрашивает Бетти и взглядывает на кисть, где раньше находились наручные часы, – сила привычки.

– Что? Ах да, – говорит он. – Мои последние слова. Ну, я посмотрел ча Тома, своего младшего брата, который держал в ладонях мою голову, и сказал: «Позаботься о Дженни». Дженни – моя жена… то есть теперь вдова. «И скажи ей, что я любил ее». Любил. Я сказал «любил». Да. Словно уже умер. А потом сказал: «Если не считать нашей матери, Дженни самая потрясающая, самая замечательная женщина из всех, каких я…»

– Рэй? – перебивает его Бетти.

– А?

– Это правда? Вы рассказываете нам правду?

– Не понимаю вопроса, – говорит он. – Разумеется, это правда.

– Рэй.

Он нервно ерзает на стуле, вытирает нос платочком с монограммой, щурится и моргает.

– Ну ладно, – говорит он. – Ладно. Вероятно, я все придумываю, почти все. Вы сами знаете. Ну и что с того?

– Это хорошо, Рэй. Хорошо. Думаю, мы все вас понимаем. Но может, вы все-таки скажете нам, что именно вы сказали? Если честно, Рэй. Что вы сказали своему младшему брату?

Рэй еле заметно передергивается.

– У меня нет младшего брата, – говорит он. – Есть сестра, Элоиза, но брата нет.

– Понимаю, – говорит Бетти. – Итак, вы истекали кровью…

– Рак, – говорит Рэй. Ему явно трудно вспоминать последние моменты своей жизни. Он упирается взглядом в пол; такое ощущение, будто он смотрит сквозь него и видит место, откуда прибыл: маленький зеленовато-голубой шарик, кружащийся в космосе. Но он не видит ничего, кроме пола. – Я умирал от рака. – Он поднимает руку и складывает вместе указательный и средний пальцы, как если бы держал сигарету. – Рядом находилась моя жена. Дженни. Ее действительно звали Дженни. И мой сын. Джеймс. Так или иначе… я все понимал. Наверное, иногда ты просто знаешь. Поэтому перед смертью я хотел сказать Дженни, что у меня на сердце. И я сказал: «Как жаль…» Вот и все. Я сказал: «Как жаль…» – а потом умер.

– Спасибо, Рэй. – Бетти с облегченным видом откашливается (наконец-то он закончил) и, отвернувшись от него, ищет взглядом другого желающего выступить.

– Теперь вы довольны? – говорит Рэй, хотя его время уже вышло. Бетти снова смотрит на него, с неприкрытым раздражением, но это не останавливает Рэя. – Вот такие они, самые последние слова. Я произнес их, а потом вдруг умер. И я лично не считаю их совсем уж никудышными.

– Никто ничего и не говорит, Рэй.

– Да, – говорит он. – Но видно же, когда все считают твое выступление слабым и твои последние слова плохими по сравнению с их собственными. Почему бы для разнообразия не поговорить о последних мыслях? Потому что мои последние мысли были совершенно особенными.

– А о чем вы тогда жалели, Рэй? – встревает в разговор Стелла. Все смотрят на нее как на сумасшедшую. Она пытается улыбнуться. – Мне просто интересно знать.

Бетти трясет головой. Объясняя, давая понять, настойчиво указывая: такие вещи здесь просто не приняты. Но если Рэй хочет высказаться, похоже, никто ничего не имеет против. Мы внимательно наблюдаем за ним, кипящим гневом, а потом по лицу у него пробегает тень – у него вид человека, окидывающего мысленным взором всю свою жизнь. Но спустя миг он вдруг замыкается в себе и смотрит на нас волком.

– Знаете, о чем я жалел? – говорит он. – Знаете, о чем я жалел? Черт, я не собираюсь рассказывать вам. Вы не достойны таких откровений.

Несколько долгих мгновений Рэй сверлит взглядом Бетти, а потом обводит глазами всех нас. Мы все смотрим на Бетти с сочувствием. У Рэя какие-то проблемы. Вероятно, при жизни он был коммерсантом. Успешным коммерсантом средней руки, чья семья никогда не понимала его и смысла его существования. Вы почти воочию видите, как он взращивает в душе свой гнев, словно маленькую жизнь. Словно это все, что у него теперь осталось.

– Я безумно рад, что оказался на Небесах. – Он смеется, трясет головой, а потом презрительно плюет на пол. – Вот. Да. Вот как я рад, что оказался на Небесах. Теперь у меня снова есть волосы. – Он горько улыбается и легко дотрагивается до своей головы кончиками пальцев. – Это здорово. Но пока это единственное, чему здесь можно радоваться. Мои волосы.

Никто из нас еще никогда не видел подобного поведения. Бетти от потрясения онемела. Но Стелла Кауфман, новенькая в нашей группе, просто разражается смехом.

Рэй встает со своего места и подходит к мистеру Джойсу, который является членом нашей группы с незапамятных времен.

– Скажите нам, какими были ваши последние слова, мистер Джойс, – говорит Рэй. – Бьюсь об заклад, они многого стоят.

Мистер Джойс приходит в смятение. Он нервно поправляет очки, затем порывисто снимает их и принимается протирать кончиком галстука. Он поворачивается к Бетти Карновски, словно ища помощи, но Бетти опускает взгляд. Она на дух не переносит такого рода конфликты.

Мистер Джойс улыбается своей обычной улыбкой.

– Ну… все уже слышали мои последние слова, Рэй.

– Тогда в чем проблема?

– Мне надо подготовиться, – говорит он.

– Как насчет того, чтобы просто сказать правду? – спрашивает Рэй.

Внезапно мистер Джойс краснеет и начинает мелко дрожать, словно небо, просыпающееся дождем.

– Я всегда говорил правду насчет своих последних слов! – истерически заявляет он. – Да как вы смеете! С какой стати мне…

Но потом он вдруг успокаивается. Стелла Кауфман, мы замечаем, кладет руку ему на колено.

– Ну ладно, – говорит он. – Вот мои последние слова: «Еще одну подушку, пожалуйста, и одеяла».

Ага, вот они. Последние слова мистера Джойса. На Небесах они числятся среди самых лучших – хотите верьте, хотите нет. По двум причинам. Во-первых, они смахивают на метафору (на чем настаивает мистер Джойс). На самом деле, мистер Джойс замерз (поскольку кто-то оставил окно открытым) и попросил одеяла, чтобы согреться. Но похоже, в словах содержится некий скрытый смысл, – вы не находите? Во-вторых (и это самое главное), они произвели сильнейшее впечатление на людей, находившихся у смертного одра.

– Слезы! – часто повторял он. – Бог мой! Слезы хлынули рекой, когда я сказал это. И потом, когда я стал задыхаться и мои веки затрепетали, поверьте мне, все мои близкие поверглись в глубочайшее горе.

– Да неужели? – говорит Рэй. И теперь все мы ожидаем увидеть сцену, свидетелями которой являлись уже тысячу раз. – Ну же, мистер Джойс! – говорит он. – Вы ничем не отличаетесь от меня. На самом деле вы сказали совсем другое, верно?

– Вовсе нет!

Рэй смеется и наклоняется ниже к мистеру Джойсу. Теперь он смотрит ему прямо в глаза.

– Я не верю, – говорит Рэй почти шепотом. – Попробуйте еще раз.

– Ну ладно! – говорит мистер Джойс, беспомощно озираясь по сторонам в поисках поддержки, но не находя ее. – Тогда ладно. На самом деле мои последние слова звучали так: «Хоть раз в жизни поступи правильно». Они относились к моему единственному сыну. Сейчас я даже не помню, почему сказал это. Я… я умер буквально через несколько секунд. Но я проклял сына при последнем издыхании, и, насколько я знаю, мое проклятие изменило всю его жизнь.

Мистер Джойс начинает плакать. Рэй поворачивается к Дейву Макалистеру, бывшему коммерсанту.

– Дейв, – говорит он, – я уверен, ваши последние слова были исключительно хорошими.

– Пожалуй, да. – Дейв ухмыляется и немного краснеет. – Может, не такими уж исключительными…

– Поделитесь с нами, пожалуйста, – говорит Рэй.

– Конечно, – говорит Дейв. – Без проблем. «И еще одно, дорогая…» Нормально? – Он обводит взглядом всех присутствующих, словно ожидая одобрения. Уже долгое время последние слова Дейва числятся среди лучших. И мне они нравятся. Они чрезвычайно точно передают чувства умирающего. – «И еще одно, дорогая…» – а потом тишина.

– Но… – говорит Рэй.

– Но – что?

– Но на самом деле?

– На самом деле, – говорит Дейв с вымученной улыбкой. – На самом деле, вы правы. Слова звучали немного иначе. На самом деле я сказал своей жене: «Убирайся к чертовой матери из моей комнаты» – или что-то в таком духе. Но понимаете, Рэй… я тогда еще не знал, что умираю. Если бы я знал…

Рэй трясет головой и смеется. Мы все вызываем у него отвращение. Он обводит собравшихся пристальным взглядом, но никто не решается посмотреть ему в глаза. Мы хорошо знаем, кто мы такие и каковы наши последние слова.

Потом он поворачивается ко мне.

– А вы, – говорит он. – Вы.

– Я?

– Да. Не хотите ли вы поделиться с нами своими последними словами? О, несомненно, просто восхитительными!

– Ну разумеется, Рэй, – говорю я, слегка ерзая на стуле. Но Рэй меня не путает. В конце концов, что он может сделать мне такого, чего со мной уже не произошло? – Ну да, конечно. Мои последние слова. Я охотно…

– Ох ладно, проехали, – говорит он, небрежно отмахиваясь от меня. – Кому интересен этот вздор? Я в любом случае не понимаю, какое они имеют значение. Последние слова… можете оставить их при себе! Есть множество групп, куда более стоящих. Множество! – повторяет он, а потом поворачивается, идет прочь от нас и исчезает.

ВЕСНА 1999-го
Его последние дни

Той весной птицы вили гнезда из волос Рэя. Именно с этой целью Дженни и Рэй собирали выпавшие волосы в полиэтиленовый пакет, и в конечном счете успех превзошел все ожидания. Дженни вычитала совет в одной из своих книг по уходу за птицами, живущими на заднем дворе. Она взяла пластиковую сетку из-под репчатого лука, наполнила волосами Рэя и повесила на ветку старого дуба. Всего через пару дней в сетке почти ничего не осталось. Вьюрки, зяблики, кардиналы собирались выращивать свое потомство в гнездах из волос Рэя.

Длинные волосы Дженни уже начинали седеть. Рэй помнил время, когда они были темно-каштановыми. Когда Дженни носила волосы распущенными, она убирала волнистые пряди с лица или перебрасывала с одного плеча на другое почти надменным жестом, словно они являлись неким знаком королевского отличия. У нее были густые брови, тянувшиеся от виска к виску, почти сросшиеся на переносице. В косых лучах света Рэй различал почти невидимый золотистый пушок на щеках и подбородке, похожий на крохотное поле полупрозрачной пшеницы. Он помнил, что лобковые волосы у нее мягкие и пружинистые, словно набивка подушки.

Казалось, птицы поселились у них во дворе только последней весной, когда они стали обращать на них внимание, – хотя наверняка жили там и прежде. Именно по весне в прошлом году у него начали выпадать волосы. Он бросил курить, едва только начался курс терапии, но к тому времени это уже не имело значения. Ровным счетом никакого. Как ни посмотри, общение с ним доставляло мало радости, и Дженни внезапно снова увлеклась птицами, подробно объясняя Рэю, где они живут, как питаются и чем вообще занимаются: малиновки, черноголовые синицы, щеглы, зяблики и дрозды, прилетавшие время от времени. Когда Дженни начала насыпать корм в заброшенную кормушку, к ним во двор стали наведываться колибри, и однажды самочка колибри залетела даже в дом; Рэй поймал ее, накрыв ладонями на оконном стекле, и выпустил наружу. Крохотные крылышки лихорадочно бились у него в ладонях, и он чувствовал длинный тонкий клювик, осторожно пропущенный между пальцами. Такое ощущение, будто держишь в своих руках и не птицу вовсе, а беспомощную чужую жизнь. Частые острые уколы клювика, обследующего незнакомое окружение.

Сейчас Дженни стояла у окна, поднеся к глазам бинокль и высматривая в зеленых зарослях яркое пятнышко. Рэй лежал на диване, пытаясь читать журнальную статью, но уже забыл, о чем в ней шла речь. Такое уже не раз случалось. Но все равно он пытался вникнуть в содержание. Рэй прочитал предложение, в котором говорилось о человеке по имени Питер, соединяющем разные химические вещества в лаборатории; но он не знал, зачем и почему, не видел никакого смысла в прочитанном. Он не знал, о каких веществах там говорится и кто такой Питер. Каждая фраза казалась огромным миром, а каждое слово в ней – отдельным городом, живущим по своим законам. На мгновение Рэю показалось, что он наконец-то понял нечто важное, но в следующую минуту все начисто вылетело из памяти.

– Каролинским вьюркам нравятся твои волосы, – сказала Дженни, по-прежнему не отнимая от глаз бинокля. – Похоже, они свили из них большую часть гнезда. Вон один висит на сетке, выбирает самые лучшие пряди. А другой просто хватает сколько ухватится. Надеюсь, мы выясним, где они свили гнездо.

– Просто наблюдай за ними, – сказал Рэй. – Вряд ли они улетают далеко.

Она будет наблюдать за ними, ясное дело. Именно этим она и занималась все время. С утра до вечера. С тех пор как птицы прилетели к ним этой весной, Рэю представилась отличная возможность обозревать спину Дженни. Она провожала взглядом каждую пролетавшую через двор птицу, немного разворачиваясь к нему по ходу дела, и он

частично видел профиль: она практически никогда не отнимала бинокля от глаз. И все же он точно знал, где находятся губы, явственно различал линию носа и хорошо представлял себе, как выглядят глаза Дженни, если посмотреть на них с другой стороны бинокля: маленькие и страшно далекие.

– Некоторые самцы вьюрков начинают строить гнезда сразу в десяти разных местах, – пояснила Дженни. – Потом он показывает самке все облюбованные места, а она выбирает гнездо, которое ей больше нравится.

– То есть прямо как у людей, – говорит он.

Наконец-таки Дженни поворачивается к нему с улыбкой:

– Да уж, с юмором у тебя все нормально.

– В отличие от самочувствия, – говорит он, подтягивая до пояса лоскутное одеяло.

– У меня тоже. – Она смотрит на него, теперь без улыбки.

Рэй озяб. Он подтянул одеяло повыше, и журнал упал на пол.

Птицы вили гнезда из его волос. Сестра расплакалась, когда он сказал ей об этом. Элоиза лила слезы по самым ничтожным поводам. Она плакала, только палец ей покажи. Внезапно Рэй задался вопросом, что значит выражение «только палец покажи». Уже несколько недель – с того самого дня, как сестра расплакалась, – он спрашивал у всех подряд, откуда пошло такое выражение, но никто не знал. «Пальца в рот не клади», «как свои пять пальцев», «пальцем не шевельнет», «пальчики оближешь», «высасывать из пальца» – здесь у него никаких вопросов не возникало. Но он не мог понять историю с демонстрацией пальца.

– Элоиза, – сказал он, – мне бы хотелось, чтобы ты плакала пореже. Ты плачешь, только палец тебе покажи.

– Я знаю, тебе всегда это не нравилось, – проговорила она, давясь рыданиями.

– Да, – сказал Рэй. – Просто мама с папой не научили меня плакать.

Элоиза коротко рассмеялась сквозь слезы.

– Знаешь, – сказала она, – по-моему, я никогда не видела тебя плачущим. Даже на похоронах дедушки, когда все плакали. Что с тобой не так, Рэй?

Она пыталась рассмешить его, но Рэй даже не улыбнулся. Он вспоминал своего дедушку и похороны, имевшие место почти сорок лет назад. Странно, но он помнил все в мельчайших подробностях: своих родителей, бабушку, тело дедушки в маленьком зале, такое холодное. Все это он хорошо помнил, но при этом никак не мог вспомнить, где оставил свои шлепанцы минуту назад.

– Ты ведь знаешь, что случилось на похоронах, Элоиза? – спросил он. – Что я сделал в том зале?

– Знаю, Рэй, – сказала она. – Я всегда знала. И, наверное, тебе не стоило этого делать.

– Мне жаль… – сказал он.

– Что? – спросила она, и он снова услышал сдавленные рыдания.

– Тебе только палец покажи, – сказал он и сам показал палец в надежде, что подобная демонстрация поможет. Она помогла. Что-то такое случилось, но он не мог толком понять, что именно. Осознание возникло, но смутное. Он надеялся на большее.

С течением недель, пока Дженни продолжала увлеченно заниматься своими птицами, с Рэем начали происходить странные вещи: у него стали расти крылья. Впервые он обнаружил это, когда лежал в ванне. Нет, еще никаких перьев, но у лопаток, выступавших на спине подобием плоских двустворчатых раковин, вдруг выросли тонкие косточки. В первый момент Рэй почувствовал острое желание показать их Дженни, но по здравом размышлении решил немного подождать. Он хотел, чтобы это был поистине потрясающий душу момент. Он хотел скинуть халат и широко раправить полностью оперенные крылья. Что будет потом, он не знал. Возможно, он улетит.

Дженни никогда не проливала слезы по пустякам. Дженни вообще редко плакала. Но в то утро, войдя к нему в спальню, она плакала – не захлебывалась рыданиями, как Элоиза, а тихо, почти беззвучно плакала, и слезы струились у нее по щекам. Все те дни она пребывала в жутко взвинченном, смятенном состоянии: она не знала, как жить дальше. Поскольку не ожидала ничего подобного. Они еще так молоды, им еще нет и пятидесяти, но вся их совместная жизнь, прожитая в не бог весть каком взаимопонимании, уже почти закончилась. Дженни хотела сказать Рэю все это, но тем утром не сказала ничего – лишь показала, что лежит у нее в сложенных чашечкой ладонях: маленькая мертвая синичка, все еще теплая.

– Это тот кот, – сказала она.

– Готэм.

– Это уже третий за неделю. Третий, которого я нахожу. Бог знает, скольких еще я не видела.

Птенчик казался совершенно целым. Рэй не видел на нем никаких ран. Тот просто был мертвым.

– Он нашел гнездо на прошлой неделе, – сказала Дженни. Она помолчала, глотая слезы, и взяла птичье тельце в руку, словно горсть воды. – Потом притащил во двор вот эту крошку – я наблюдала в бинокль. Я выбежала из дома, и он от испуга выронил птенчика. Тот оказался мертвым. А потом он принес еще одного и еще одного. А родители птенчиков все налетали на кота с отчаянными, пронзительными криками. Только один из трех выжил. Душераздирающее зрелище.

– А где был я?

– Спал.

– На диване?

– Да.

– Ничего не помню.

– Ты же спал.

– Я имею в виду, что не помню, как спал на диване.

– Ты все время спишь на диване, – с улыбкой сказала она и повернулась, собираясь выйти из гостиной с мертвой птичкой. – Я не стану хоронить птенчика в нашем дворе. Просто отнесу подальше в лес. Положу на кучу хвои, для муравьев.

Она ушла. Рэй подумал о мертвом птенчике, уже третьем за последнюю неделю; обо всех, придушенных на прошлой; и о месте в лесу, где Дженни оставляет крохотные птичьи тельца на куче хвои, для муравьев.

Вероятно, им следовало поговорить с соседом, прежде чем осуществлять план Дженни, но, правду сказать, за все прожитые здесь годы они разговаривали с ним всего один раз, когда росшее у них возле дома дерево упало на двор соседа и тот вышел с бензопилой, чтобы распилить его. Рэй тоже хотел отпилить часть, но Морганрот сослался на какое-то постановление насчет упавших деревьев: мол, раз оно упало на его двор, значит, теперь принадлежит ему. Он был худым мужчиной с черными сальными волосами – не из таких мужчин, которых легко представить с бензопилой в руках. Теперь дерево является его собственностью, заявил он. Всю древесину он использует сам.

Поэтому, когда Дженни сообщила о своем намерении надеть Готэму колокольчик на шею без ведома Морганрота, Рэю ничего не оставалось, как согласиться с ней. С дивана Рэй наблюдал, как она куском сыра подманивает кота к заднему крыльцу. Он пришел сразу. Готэм был не злобным котом, просто жестоким убийцей. Пока он ел сыр, Дженни ухитрилась прицепить колокольчик к его антиблошиному ошейнику. Услышав звон, Готэм потряс головой и бросился прочь. Он остановился, повернулся, подпрыгнул высоко в воздух и снова побежал. Странный звук не стихал. Кот продолжал звенеть: Смерть с колокольчиком, подумал Рэй. Следующие несколько минут Готэм, пытавшийся убежать от того, что теперь стало его неотъемлемой частью, представлял собой смешное, жалкое и тягостное зрелище. Поэтому Рэй перестал наблюдать. Он снова лег, взял первый попавшийся журнал и попытался сосредоточиться, однако еще долго он слышал звон, беспрестанный звон колокольчика – но наконец все-таки наступила тишина. Рэй встал с дивана и снова выглянул в окно. Готэм лежал под деревом, совершенно неподвижно, даже не шевеля своим толстым черным хвостом.

Рэй надеялся, что крылья у него будут ярко-желтого и черного цвета, как у самца щегла. Он не знал, чем обусловливается расцветка перьев, но волосы у него (пока не выпали) были каштановыми. Но имеет ли это значение? Разумеется, он смирится с любой расцветкой, но Рэй не видел оснований не надеяться, хотя бы и на невозможное. Крылья еще не прорезались: набухшие почки у лопаток, скромнее скромного. Рэй решил побольше спать на животе, дать крыльям место для роста. И потому теперь спал на животе почти весь день. И он чувствовал легкость в теле. При глубоком вдохе он слегка воспарял над кроватью, словно во сне.

Дженни сказала, что ощущение легкости связано с тоской по потерянным волосам. До проклятой химиотерапии у Рэя была густая копна волос. Он всегда знал, что рано или поздно облысеет, но не предполагал, что таким образом. Одно время он считал шевелюру неотъемлемой частью своего существа. Теперь он пытался думать о ней как о никчемном предмете былого тщеславия, годной разве только на птичье гнездо. Лысый череп сиял. Глядя на свое отражение в зеркале, Рэй думал: «Я – маяк».

Колокольчик продержался всего лишь день. Когда они увидели Готэма в следующий раз, кот сидел в нескольких футах от заднего крыльца и вылизывал лапу; колокольчик исчез. Сосед промолчал. Теперь позиции окончательно определились: любители птиц против любителей кошек. Вечером, по возвращении с работы, Морганрот наверняка наведается к ним – возможно, с бензопилой.

Поскольку у Дженни имелся еще один колокольчик. Она так и знала, сказала она Рэю; она предполагала, что сосед снимет колокольчик, и потому купила сразу два. Для того чтобы нацепить на Готэма второй колокольчик, потребовался всего лишь еще один кусок сыра.

Но Готэм, казалось, сразу же привык к новому колокольчику. Доев сыр, он стремительно скользнул прочь, позванивая на ходу, к своему обычному месту – пню, возле которого несколько минут вылизывался. Ничего не происходило. Рэй чувствовал усталость и хотел уже отойти от окна, когда Дженни остановила его: Готэм увидел птицу и замер в напряженной позе, чуть припав к земле. На краю ванночки для птиц сидел голубь. Голуби медлительны – улитки в птичьем мире – и представляют собой легкую добычу для кота вроде Готэма. Но когда Готэм двинулся к птице – поначалу почти пополз, очень медленно, а потом пошел неслышной, крадущейся поступью, – колокольчик зазвенел, и задолго до того, как коту представился хотя бы минимальный шанс, голубь сорвался с края ванночки и улетел, а Готэм повернулся и отошел обратно к пню, лишь слегка обескураженный. Голубь вернулся через несколько минут, и Готэм повторил попытку – с тем же результатом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю