Текст книги "Девушка, которая застряла в паутине."

Автор книги: Давид Лагеркранц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Но потом вернулся.

– Да, и на то, судя по всему, имелось несколько причин. У него похитили технологию, и он, возможно, узнал, кто ее украл. Он пребывал в серьезном конфликте с работодателем. Но думаю, не последнюю роль в его решении сыграл сын. Женщина из Центра по борьбе с аутизмом, которую я упоминала – ее, кстати, зовут Хильда Мелин, на ранней стадии смотрела на перспективы мальчика очень оптимистично. Но все пошло не так, как она надеялась. Кроме того, ей сообщили, что Ханна и Лассе Вестман проявляют безответственность в отношении его школьного образования. Согласно договоренности Августа должны были учить на дому. Но отвечавшие за обучение специальные педагоги, похоже, натравливались друг на друга, и, по всей видимости, имел место также обман с деньгами на учебу и вымышленными именами учителей… ну, в общем, все мыслимое дерьмо. Но это уже другая история, и кому-нибудь потом придется ею заняться.

– Ты упомянула женщину из Центра по борьбе с аутизмом…

– Да, Хильду Мелин. Заподозрив неладное, она позвонила Ханне и Лассе, и ей сообщили, что все прекрасно. Однако что-то подсказывало ей, что это неправда. Поэтому она, вопреки нормальной практике, нанесла им визит без предупреждения, и когда ее, наконец, впустили в дом, у нее возникло сильное ощущение, что мальчик не чувствует себя хорошо и явно остановился в развитии. Кроме того, она увидела те самые синяки и после визита позвонила в Сан-Франциско Франсу Бальдеру и имела с ним долгий разговор. Вскоре после этого профессор вернулся домой и, невзирая на постановление суда, забрал сына к себе, в новый дом в Сальтшёбадене.

– Как же это произошло, если Лассе Вестман так пекся о своих алиментах?

– Это тоже вопрос. По словам Вестмана, Бальдер более или менее похитил мальчика. Но у Ханны другая версия. Она говорит, что когда Франс появился, он казался переменившимся, и она позволила ему забрать мальчика. Она даже думала, что Августу у него будет лучше.

– А Вестман?

– По ее словам, он был пьян и только что получил большую роль в новом телесериале, а потому вел себя вообще заносчиво и высокомерно. И тоже согласился. Сколько бы Вестман ни болтал о благополучии мальчика, я думаю, он просто был рад от него отделаться.

– А дальше?

– Дальше он передумал, вдобавок его выгнали из сериала за постоянное пьянство, и тут ему внезапно захотелось вернуть Августа – или, на самом деле, не его, конечно…

– А алименты.

– Именно, и это подтверждают его собутыльники, в частности, этот устроитель праздников, Риндеваль. Когда Вестман обнаружил, что на его кредитке ничего не осталось, он сразу начал особенно сильно распинаться про мальчика. Потом стрельнул у девушки в баре пятьсот крон на такси и прямо посреди ночи рванул в Сальтшёбаден.

Ян Бублански немного поразмыслил и еще раз взглянул на фотографию ликующего Акселя.

– Какая каша, – произнес он.

– Да.

– В нормальных случаях мы бы уже приближались к развязке. Тогда мотив следовало бы искать где-то в тяжбе об опеке и давнем разводе. Но парни, которые вламываются в систему сигнализации и выглядят, как воины ниндзя, сюда не вписываются.

– Да.

– Кроме того, меня интересует еще одна вещь.

– Что же?

– Если Август не умел читать, зачем ему понадобились те книги?

Микаэль Блумквист сидел с чашкой кофе в руках напротив Фарах Шариф за кухонным столом, смотрел на парк Тантолунден и, сознавая, что это признак слабости, мечтал о том, чтобы ему не надо было писать репортаж. Ему хотелось бы просто сидеть здесь, никак на нее не давя.

Возможность выговориться, похоже, ничего ей не даст. Лицо у нее осунулось, а темные проницательные глаза, видевшие в дверях его прямо насквозь, теперь казались дезориентированными, и временами она бормотала имя Франса, точно мантру или заклинание. Возможно, она его любила. Он-то наверняка любил ее. В пятьдесят два года Фарах была пленительной – не красивой в классическом понимании, но выглядящей, как королева.

– Каким он был? – попытался Микаэль.

– Франс?

– Да.

– Парадоксом.

– В каком отношении?

– Во всех возможных отношениях. Но, пожалуй, прежде всего потому, что он усиленно работал над тем, что волновало его больше всего остального. Возможно, приблизительно, как Оппенгеймер в Лос-Аламосе. Франс занимался тем, что, как он полагал, могло стать нашей погибелью.

– Я плохо понимаю.

– Франс хотел воссоздать биологическую эволюцию на цифровом уровне. Он работал над самообучающимися алгоритмами, которые путем проб и ошибок могут усовершенствовать сами себя. Он способствовал также развитию так называемых квантовых компьютеров, с которыми работают «Гугл», «Солифон» и АНБ. Его целью было создать AGI, Artificial General Intelligence[47].

– А что это такое?

– Нечто столь же умное, как человек, но в то же время обладающее быстротой и точностью компьютера во всех дисциплинах механики. Подобное творение дало бы нам колоссальные преимущества во всех областях науки.

– Наверняка.

– Исследования в этой области чрезвычайно обширны, и хотя большинство прямо не говорит о стремлении достичь AGI, конкуренция нас к этому подталкивает. Никто не может позволить себе не создавать максимально умные прикладные программы или сдерживать развитие этой области. Подумайте только, что нами уже создано на данный момент. Подумайте, например, о том, что имелось в вашем телефоне пять лет назад – и что имеется сегодня.

– Да.

– Раньше, до того, как он стал так скрытен, Франс прикидывал, что мы сможем достичь AGI в ближайшие тридцать-сорок лет, и это звучит глобально. Но лично я думаю, не проявлял ли он излишнюю осторожность. Мощность компьютеров удваивается каждые восемнадцать месяцев, и нашему мозгу не уловить, что означает такое экспоненциальное развитие. Знаете, это немного напоминает зернышко риса на шахматной доске. Вы кладете одно зернышко на первую клеточку, два – на вторую, четыре – на третью, восемь – на четвертую…

– И вскоре зернышки риса заполоняют весь мир.

– Темпы прироста только увеличиваются и в конце концов выходят из-под нашего контроля. Самое интересное, однако, не когда мы достигнем AGI, а что произойдет потом. Тут существует много сценариев, в зависимости от того, каким путем мы туда доберемся. Но мы точно будем пользоваться программами, которые обновляют и улучшают нас самих, и при этом нельзя забывать, что у нас появится новое представление о времени.

– Что вы имеете в виду?

– Что мы выйдем за человеческие ограничения. Нас забросит в новый порядок, где механизмы обновляют себя круглые сутки. Всего через несколько дней после достижения AGI мы получим ASI.

– А это что такое?

– Artificial Superintelligence[48], нечто более интеллектуальное, чем мы. Дальше все пойдет быстрее и быстрее. Компьютеры начнут улучшаться в нарастающем темпе, возможно, с коэффициентом десять, – и станут в сто, в тысячу, в десять тысяч раз умнее нас; и что случится тогда?

– Скажите.

– Вот именно. Сам по себе интеллект непредсказуем. Мы не знаем, куда нас заведет человеческий интеллект. И еще меньше знаем о том, что произойдет с суперинтеллектом.

– В худшем случае мы станем не больше интересны для компьютера, чем белые мыши, – вставил Микаэль, подумав о том, что написал Лисбет.

– В худшем случае? Девяносто процентов нашей ДНК одинаковы с мышами, и мы считаемся примерно в сто раз умнее, в сто раз, не больше. Здесь же мы стоим перед чем-то совершенно новым, не имеющим, согласно математическим моделям, подобных ограничений и, возможно, способным стать в миллионы раз интеллектуальнее. Вы можете себе это представить?

– Я пытаюсь, – осторожно улыбаясь, ответил Микаэль.

– Я хочу сказать вот что, – продолжала Фарах Шариф. – Как, по-вашему, почувствует себя компьютер, очнувшись и обнаружив, что он взят в плен и контролируется такими примитивными тварями, как мы? Почему он должен терпеть такую ситуацию? Зачем ему вообще проявлять к нам повышенное уважение или, тем более, позволять нам копаться в его внутренностях, чтобы остановить процесс? Мы рискуем оказаться перед интеллектуальным взрывом, технологической сингулярностью, как назвал это Вернор Виндж[49]. Все, что произойдет после этого, находится за пределами нашего горизонта событий.

– Значит, в тот миг, когда мы создадим суперинтеллект, мы утратим контроль над всем?

– Есть риск, что все наши знания о нашем мире окажутся недействительными, и это станет концом человеческого существования.

– Вы шутите?

– Я знаю, что для не посвященного в данную проблематику человека это звучит идиотизмом. Но вопрос этот в высшей степени реален. Сегодня тысячи людей по всему миру работают над тем, чтобы воспрепятствовать подобному развитию. Многие проявляют оптимизм или даже впадают в утопию. Говорят о friendly ASI, о дружелюбных суперинтеллектах, которые с самого начала программируются так, что будут нам помогать. Представляют себе нечто в духе описанного Азимовым в книге «Я, Робот», встроенные законы, запрещающие механизмам причинять нам вред. Изобретатель и писатель Рэй Курцвейл[50] видит перед собой чудесный мир, где мы с помощью нанотехнологий объединимся с компьютерами в единое целое и разделим с ними будущее. Но, разумеется, никаких гарантий этого нет. Законы могут прекращать свое действие. Значение изначального программирования может меняться – и невероятно легко совершить антропоморфические ошибки, приписать машинам человеческие черты и неверно истолковать их внутренние движущие силы. Франс был одержим этими вопросами и, как я сказала, раздираем противоречиями. Он мечтал об интеллектуальных компьютерах – и в то же время волновался из-за них.

– Он не мог прекратить строить своих монстров…

– Приблизительно так, выражаясь рационально.

– Как далеко он продвинулся?

– Думаю, дальше, чем кто-либо мог себе даже представить, и, вероятно, это являлось еще одной причиной того, что Франс так скрытничал в отношении своей работы в «Солифоне». Он боялся, что его программа попадет в неправильные руки. Боялся даже того, что программа вступит в контакт с Интернетом и объединится с ним. Он назвал ее «Август», в честь сына.

– А где она сейчас?

– Он никогда шагу не ступал, не имея ее при себе. Наверное, когда его застрелили, она находилась у него возле кровати. Но самое ужасное, что полиция утверждает, будто там не было никакого компьютера.

– Я его тоже не видел. Правда, я был, в общем-то, сосредоточен на другом…

– Это наверняка было жутко.

– Возможно, вы знаете, что я еще видел преступника, – продолжил Микаэль. – Он нес на спине большой рюкзак.

– Звучит нехорошо… Если немного повезет, окажется, что компьютер всплыл где-нибудь в доме. Я разговаривала с полицией, только очень коротко, и у меня сложилось впечатление, что они пока еще не владеют ситуацией.

– Будем надеяться на лучшее. Вы имеете представление о том, кто похитил у него технологию в первый раз?

– Да, имею.

– Меня это очень интересует.

– Понимаю. Но самое печальное для меня в этой истории то, что я отчасти несу личную ответственность за заварившуюся кашу. Знаете, Франс работал на износ, и я волновалась, что он просто сломается. Он как раз тогда утратил право опеки над Августом…

– Когда это было?

– Два года назад, Франс бродил вокруг, как тень, и винил самого себя. Тем не менее бросить научную деятельность он не мог. Он набросился на работу так, будто кроме нее у него в жизни ничего не осталось, и поэтому я организовала ему нескольких ассистентов, чтобы они его немного разгрузили. Я выделила своих лучших студентов, хотя, конечно, знала, что они не святые. Однако они были амбициозны, талантливы и буквально боготворили Бальдера, и все казалось обнадеживающим. Но потом…

– Его обокрали.

– Он получил доказательство черным по белому, когда в августе прошлого года в американское патентное бюро поступила заявка на патент от «TrueGames». Там были скопированы и записаны все уникальные части его технологии, и поначалу ребята, разумеется, подозревали, что их компьютеры хакнули. Сама я сразу отнеслась к этому скептически. Я ведь знала, на каком высоком уровне Бальдер все зашифровывал. Но поскольку любые другие объяснения казались невозможными, это стало отправной точкой, и какое-то время в хакерское вторжение, пожалуй, верил даже Франс. Но это, конечно, были глупости.

– Что вы говорите? – взволнованно воскликнул Микаэль. – Ведь вторжение в компьютеры подтвердили эксперты.

– Подтвердил какой-то идиот из Радиотехнического центра, которому хотелось показать свою значительность. Для Франса же это был лишь способ защитить своих парней, хотя боюсь, что на самом деле не только это. Я подозреваю, что ему к тому же хотелось поиграть в детектива. Как он мог быть так глуп! Понимаете…

Фарах поглубже вдохнула.

– Да? – произнес Микаэль.

– Недели две назад я обо всем узнала. Франс с маленьким Августом ужинали у меня, и я сразу почувствовала, что Франс хочет поделиться чем-то важным. Это прямо висело в воздухе, и уже после первых бокалов он попросил меня убрать мобильный телефон и говорить шепотом. Должна признаться, что поначалу я в основном возмущалась. Он снова завел песню о гениальном молодом хакере…

– О гениальном хакере? – уточнил Микаэль, стараясь, чтобы голос его звучал бесстрастно.

– О некоей девице. Он говорил о ней так много, что буквально просверлил мне в голове дырку. Не стану вас этим утомлять, но речь идет о девице, которая откуда ни возьмись появилась у него на лекции и болтала там о понятии сингулярности.

– Каким образом?

Фарах погрузилась в свои мысли.

– Ну… собственно говоря, это не имеет никакого отношения к делу, – ответила она наконец. – Но понятие «технологическая сингулярность» заимствовано из гравитационной сингулярности.

– А что это такое?

– Как я обычно говорю, сердце тьмы – то, что находится в глубине черных дыр и является конечной станцией всех наших познаний о Вселенной. Возможно, оттуда даже есть выходы в другие миры и эпохи. Многие рассматривают сингулярность как нечто совершенно иррациональное и полагают, что она обязательно должна быть защищена горизонтом событий. А эта девица искала квантово-механический подход и утверждала, что вполне могут существовать голые сингулярности, без горизонтов событий… В общем, позвольте мне в это не углубляться. Однако она произвела на Франса большое впечатление, и он начал ей открываться, что, пожалуй, можно понять. Франсу редко доводилось встречать таких суперфанатов, с которыми он мог разговаривать на своем уровне; а поняв, что девушка является еще и хакером, Бальдер попросил ее исследовать их компьютеры. Все оборудование стояло тогда дома у одного из ассистентов, у парня по имени Линус Брандель.

Микаэль снова решил не рассказывать того, что ему известно.

– Линус Брандель, – лишь повторил он.

– Точно, – продолжила Фарах. – Девушка пришла к нему и выставила его из дому. Затем спокойно занялась компьютерами. Она не обнаружила абсолютно никаких признаков вторжения, но не удовольствовалась этим. У нее имелся список ассистентов Франса, и с компьютера Линуса она всех их хакнула и довольно быстро установила, что один из них продал его именно «Солифону».

– Кто?

– Франс не хотел рассказывать, как я на него ни давила. Но девушка явно позвонила ему прямо из квартиры Линуса. Франс тогда находился в Сан-Франциско… Можете себе представить: предан своими же! Я ожидала, что он сразу заявит на парня, лишит его чести и достоинства и устроит ему «красивую жизнь». Но у него возникла другая идея. Он попросил девушку сделать вид, будто действительно произошло вторжение.

– Зачем?

– Он не хотел, чтобы уничтожили какие-нибудь следы или доказательства. Ему хотелось подробнее разобраться в происшедшем, и, пожалуй, это можно понять, невзирая ни на что. Если одно из ведущих мировых предприятий по созданию программного обеспечения похитило и продало его технологию, это, конечно, серьезнее, чем если просто какой-то аморальный студент-говнюк действовал у него за спиною. «Солифон» ведь не только один из самых уважаемых исследовательских концернов США. К тому же люди оттуда год за годом пытались уговорить Франса поработать у них. «Эти подлецы обхаживали меня – и одновременно обкрадывали», – прошипел он.

– Подождите минутку, – попросил Микаэль. – Мне надо убедиться, что я все правильно понимаю. Значит, вы считаете, что он согласился работать в «Солифоне», чтобы узнать, зачем и как они его обокрали?

– Если я чему и научилась за прошедшие годы, так это тому, что понять мотивы людей не так-то легко. Зарплата, свобода и ресурсы наверняка тоже имели определенное значение. Но в целом – да! Так, вероятно, и было. Еще до того, как эта девица исследовала его компьютеры, Франс сообразил, что в краже замешан «Солифон». Но девушка дала ему более детальную информацию, и тогда он начал всерьез копаться в этом дерьме. Конечно, это оказалось гораздо труднее, чем ему представлялось, он вызывал массу подозрений, и вскоре к нему стали на удивление плохо относиться, а он все больше сторонился остальных. Но Бальдер действительно кое-что нашел.

– Что?

– Тут ситуация становится чрезвычайно деликатной, и мне вообще-то не следовало бы вам об этом рассказывать.

– И тем не менее мы с вами беседуем.

– Да, тем не менее, – и не только потому, что я всегда очень уважала ваш журналистский труд. Утром меня осенило, что, возможно, Франс не случайно позвонил ночью вам, а не в Отдел промышленной защиты СЭПО, с которым тоже имел контакт. Думаю, он начал подозревать, что там существует утечка информации. Разумеется, это могла быть чистейшая паранойя – Франс проявлял все признаки мании преследования. Но все-таки позвонил он вам, и теперь я надеюсь, что в случае удачи сумею выполнить его волю.

– Понимаю.

– В «Солифоне» существует отдел, именуемый просто-напросто «Y», – продолжала Фарах. – Прообразом является «Google Х», отдел «Гугла», где они занимаются тем, что называют moonshots[51], безумными нереалистичными идеями, – например, поисками вечной жизни или соединением поисковых машин с нейронами мозга. Если где-нибудь и достигнут AGI или ASI, то именно там, и Франса определили именно в отдел Y. Но все оказалось не так здорово, как звучало.

– Почему?

– Потому что от своей хакерши Франс узнал, что в отделе Y существует секретная группа аналитиков, исследующих внешнюю ситуацию, и руководит ею человек по имени Зигмунд Экервальд.

– Зигмунд Экервальд?

– Да, его еще называют Зеке.

– А кто это?

– Как раз тот человек, с которым общался предавший Франса ассистент.

– Значит, вором является Экервальд.

– Так вполне можно сказать. Вором на высоком уровне. Внешне работа в группе Экервальда велась совершенно легитимно. Они обобщали данные о работе ведущих ученых и о многообещающих научных проектах. Подобной деятельностью занимаются все крупные компании, работающие с ультрасовременными технологиями. Всем хочется знать, что происходит и кого следует пригласить к себе. Но Бальдер понял, что эта группа идет дальше. Они не только исследовали, но и крали – при помощи хакерских атак, шпионажа, «подсадных уток» и взяток.

– Почему он на них не заявил?

– Не хватало доказательств. Они, естественно, действовали осторожно. Но под конец Франс все-таки пошел к владельцу, Николасу Гранту. Тот страшно возмутился и, по словам Бальдера, велел провести внутреннее расследование. Однако расследование ничего не дало, либо потому что Экервальд уничтожил доказательства, либо потому что расследование было просто игрой на публику. Франс оказался в жуткой ситуации. Вся злость обратилась на него. Думаю, роль движущей силы сыграл Экервальд, а втянуть остальных ему, вероятно, было нетрудно. Франса уже и так считали параноиком и вообще подозрительным типом, а теперь все начали от него постепенно отворачиваться. Я прямо вижу его в этой ситуации, – как он сидит там, проявляет все больше неприязни, действует наперекор всему и отказывается с кем-либо разговаривать.

– Значит, по-вашему, у него не было никаких веских доказательств?

– Ну, во всяком случае, у него имелось доказательство, полученное от хакерши: что Экервальд похитил его собственную технологию и продал ее дальше.

– Значит, это он знал наверняка?

– Похоже, вне всяких сомнений. Кроме того, он понял, что группа Экервальда работает не в одиночку. Группа пользовалась поддержкой извне – по всей видимости, американских служб безопасности, и еще…

Фарах остановилась.

– Да?

– Тут Франс проявлял бóльшую скрытность, а может, просто довольно мало знал. Он говорил, что наткнулся на кодовое слово, обозначавшее человека, который являлся истинным руководителем, за пределами «Солифона». Кодовое слово было Танос.

– Танос?

– Именно. Франс сказал, что этого типа все очень боятся. Больше он ничего говорить не захотел. Утверждал, что когда до него доберутся адвокаты, ему, Франсу, потребуется страховка жизни.

– Вы сказали, что не знаете, кто из ассистентов его продал. Но вы наверняка над этим размышляли, – поинтересовался Микаэль.

– Конечно, размышляла. И иногда… даже не знаю…

– Что?

– Мне думалось, не все ли вместе.

– Почему вы так говорите?

– Когда эти ребята начали работать у Франса, они были молодыми, талантливыми и амбициозными. А закончили нервными и уставшими от жизни. Возможно, Франс их просто загнал, или же их что-то мучило.

– У вас есть все имена?

– Конечно. Это же мои мальчики, хотя приходится говорить «к сожалению». Первым идет Линус Брандель, которого я уже упоминала. Ему сейчас двадцать четыре, и он просто болтается без дела, играет в компьютерные игры и слишком много пьет. Какое-то время у него была хорошая работа – разработчик игр в «CrossFire». Но он лишился ее, когда начал регулярно брать больничные и обвинять коллег в том, что они за ним шпионят. Дальше – Арвид Вранге, о котором вы, возможно, слышали. Он был когда-то многообещающим шахматистом. Его отец давил на него просто нечеловечески, и в конце концов Арвиду надоело, и он начал учиться у меня. Я надеялась, что он давно защитится. Но вместо этого парень болтается по питейным заведениям вокруг Стуреплан[52] и производит впечатление человека неприкаянного. У Франса он, правда, на какое-то время ожил. Но между мальчиками разгорелась дурацкая конкуренция, и Арвид с Басимом, третьим парнем, возненавидели друг друга – во всяком случае, Арвид ненавидел Басима. Басим Малик, пожалуй, на ненависть не способен, он чувствительный и талантливый человек. Год назад его приняли на работу в «Солифон Норден», но долго он там не выдержал. Сейчас Басим лежит в больнице в связи с депрессией. Кстати, сегодня утром мне звонила его мать, с которой я немного знакома, и рассказала, что его погрузили в сон. Узнав, что произошло с Франсом, он вскрыл себе вены, из-за чего я, конечно, очень переживаю. Вместе с тем меня, естественно, интересует: только ли от горя? Или еще от чувства вины?

– Как он сейчас себя чувствует?

– Чисто физически с ним все не так страшно… И последний, Никлас Лагерфельдт, он… что же мне сказать о нем? Он, во всяком случае, не такой, как остальные, глядя со стороны. Он не из тех, кто допивается до чертиков или решает причинить себе вред. У этого молодого человека имеются моральные барьеры против большинства пороков, даже против агрессивных компьютерных игр и порнографии. Он активно участвует в деятельности Миссионерской церкви. Жена у него педиатр, и у них есть маленький сын по имени Йеспер. Кроме того, он является консультантом Государственной уголовной полиции – отвечает за компьютерную систему, которую начнут использовать после Нового года, а это означает, что его, конечно, проверяли. Правда, не знаю, насколько основательно.

– Почему вы так говорите?

– Потому что за внешней порядочностью скрывается мелкий алчный проходимец. Я случайно узнала, что он частично присвоил состояние тестя и жены. Он лицемер.

– Парней допрашивали?

– С ними разговаривали люди из СЭПО, но из этого ничего не вышло. Ведь в то время все думали, что компьютеры Франса действительно подверглись вторжению.

– Подозреваю, что теперь полиция будет их снова допрашивать.

– Думаю, да.

– Вы, кстати, не знаете, Бальдер много рисовал в свободное время?

– Рисовал?

– Я видел у него дома потрясающий рисунок, изображающий светофор – здешний, на перекрестке Хурнсгатан и Рингвэген. Он просто потрясающий, вроде моментального снимка в темноте.

– Звучит удивительно. Франс здесь раньше не бывал.

– Странно.

– Да…

– Что-то в этом рисунке не дает мне покоя, – сказал Микаэль и с удивлением почувствовал, что Фарах сжала его руку.

Он погладил ее по волосам. Затем встал с чувством, что сильно продвинулся вперед, попрощался и вышел на пешеходную дорожку.

По пути обратно к Цинкенсвэг Блумквист позвонил Эрике и попросил ее написать в «Ящик Лисбет» новый вопрос.

Глава 14

21 ноября

Уве Левин сидел в своем кабинете с видом на Шлюз и залив Риддарфьерден, и, по сути дела, ничем не занимался, кроме поисков в «Гугле» информации о самом себе, которая могла бы его порадовать. Однако вместо этого прочел – в блоге, написанном какой-то девицей из Высшей школы журналистики, – что он толстый слизняк, продавший свои идеалы, и пришел в такую ярость, что даже не смог занести ее имя в черную книгу лиц, которым никогда не видать работы в медиахолдинге «Сернер».

Левин был не в силах грузить мозг идиотами, которые ни черта не понимают в том, что требуется, и обречены всю жизнь, в лучшем случае, писать плохо оплачиваемые статейки «за культуру» в сомнительных журналах. Не зацикливаясь на деструктивных размышлениях, Уве зашел в свой интернет-банк и проверил портфель, что ему немного помогло – по крайней мере, поначалу. День на рынке выдался удачный. Накануне индексы «Насдак» и Доу-Джонса поднялись, и Стокгольмский индекс стоял на уровне +1,1 %. Доллар, на который он делал главную ставку, вырос, и его портфель, после последнего обновления секунду назад, оценивался в 12 161 389 крон.

Недурно для парня, который когда-то писал о пожарах и поножовщине в утреннем издании газеты «Экспрессен». Двенадцать миллионов плюс квартира в привилегированном районе Стокгольма и дом в Каннах! Пусть они там пишут в своих блогах что угодно. Зато у него надежное экономическое положение… Он проверил сумму еще раз. 12 149 101. Черт, неужели пошло вниз? 12 131 737. Он скорчил гримасу. У биржи вроде бы нет никаких причин для падения? Ведь цифры занятости были хорошими. Левин воспринял спад почти как личную обиду и против собственной воли начал снова думать о «Миллениуме», каким бы незначительным это дело ни казалось в данном контексте. Тем не менее он опять разволновался, и, как ни пытался вытеснить эти мысли, ему еще раз вспомнилось, как накануне вечером с выражением открытой враждебностью застыло красивое лицо Эрики Бергер, а утром стало и того хуже.

Его чуть не хватил удар. Микаэль Блумквист появился на всех сайтах, что было крайне неприятно. Не только потому, что Уве еще накануне с такой радостью отмечал, что младшее поколение едва знает, кто такой Блумквист. К тому же он ненавидел логику СМИ, превращавших в звезд всех – журналистов, артистов и черт знает кого – только потому, что те попадали в передряги. Им бы следовало написать: вышедший в тираж Блумквист, которому даже не позволят остаться в собственном журнале, если только решать будут Уве и «Сернер Медиа». Но главное: не кто-нибудь, а Франс Бальдер…

Почему именно его убили на глазах у Микаэля Блумквиста? Так типично, так безнадежно… Хотя все эти тупые журналисты явно еще не врубились в ситуацию, Уве знал, что Франс Бальдер – крупная фигура. Не так давно принадлежавшая «Сернер» газета «Дагенс аффэрслив» в специальном приложении, посвященном шведской науке, даже снабдила его ценником: четыре миллиарда… как они только это вычислили? Но Бальдер, несомненно, являлся звездой, и главное, он вел себя, как Гарбо[53] – не давал никаких интервью, что, конечно, добавляло ему яркости.

Сколько вопросов задавали ему одни только журналисты «Сернер»… От стольких же он отказывался, или даже не отказывался, а просто не удостаивал ответом. Многие коллеги – Уве это знал – считали, что мужик скрывает потрясающий материал, и поэтому Левину был ненавистен факт, что Бальдер, по сведениям газет, захотел посреди ночи поговорить с Блумквистом. Неужели дело может обстоять так плохо, что Микаэль, посреди всех разборок, заполучил сенсацию? Это было бы слишком ужасно. Уве снова, почти с маниакальной навязчивостью, зашел на сайт газеты «Афтонбладет», и ему сразу попался на глаза заголовок:

ЧТО ХОТЕЛ ЗНАМЕНИТЫЙ ШВЕДСКИЙ УЧЕНЫЙ СКАЗАТЬ МИКАЭЛЮ БЛУМКВИСТУ?

Таинственный разговор прямо перед убийством

Статью иллюстрировала крупная фотография Микаэля, на которой тот отнюдь не казался располневшим. Проклятые редакторы, конечно, выбрали самый выигрышный снимок – по этому поводу Уве тоже слегка ругнулся. «Я должен что-то предпринять», – подумал он. Но что? Как можно остановить Микаэля, не вмешавшись, подобно старому восточнонемецкому цензору, и не навредив еще больше? Как же ему… Левин снова посмотрел на залив, и ему в голову пришла идея. «Уильям Борг, – подумал он. – Враг моего врага может стать моим лучшим другом».

– Санна! – закричал он.

Санна Линд была его молоденькой секретаршей.

– Слушаю, Уве?

– Закажи нам с Уильямом Боргом ланч в ресторане «Стурехоф»[54], немедленно. Если Борг занят, скажи ему, что это важно. Он сможет даже получить прибавку к зарплате, – сказал Уве и подумал: «Почему бы и нет? Если он согласится помочь мне в этой неразберихе, ему вполне можно будет немного подкинуть».

Ханна Бальдер стояла в гостиной на Торсгатан и с отчаянием смотрела на Августа, который опять вытащил бумагу и мелки, а Ханне было дано указание ему препятствовать, и ей это не нравилось. Не то чтобы она ставила под сомнение советы и компетентность психолога, но все-таки полной уверенности у нее не было. У Августа на глазах убили отца, и если ему хочется рисовать, почему его надо останавливать? Правда, ему от этого, похоже, действительно становилось плохо.

Начиная рисовать, он дрожал всем телом, и глаза у него светились интенсивным, мученическим светом, да и шахматные клетки, распространявшиеся и делившиеся в зеркалах, казались странным сюжетом, учитывая то, что произошло. Но что она, собственно, знает? Возможно, дело обстояло так же, как с его цепочками цифр. Хоть она в этом ничего не понимает, для него это наверняка имеет какое-то значение, и, может – как знать? – при помощи шахматных клеток он пытается пережить страшные события… Не наплевать ли ей на запрет? Ведь никто не узнает – а она где-то читала, что мать должна полагаться на свою интуицию. Внутреннее чувство часто оказывается лучшим орудием, чем любые психологические теории, и поэтому она решила, невзирая ни на что, позволить Августу рисовать.