Текст книги "Мэри. Не герой моего романа (СИ)"
Автор книги: Дарья Ратникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Мэри подняла глаза от портрета и увидела, что мистер Треверс внимательно за ней наблюдает. Наверное, он узнал то, что хотел. Потому что на лице девушки отражалось всё, о чём она думает. Во всяком случае он задал следующий вопрос, исходя из своих наблюдений:
– Мисс Лодж, вам понравилась моя матушка? – Словно бы она её знала.
– Да. – Мэри поняла его. – Она очень красивая женщина и очень... – Она замешкалась, подбирая нужное слово. – Добрая.
– Да, мама была очень доброй. Она никогда не ругала меня, когда я шалил. Но это было так давно, что я почти не помню.
– Вы жалеете, что у вас не сохранилось больше воспоминаний о ней?
– О, да! Я расспрашивал отца, сколько мог, пока ему не становилось больно разговаривать о ней. Но свои воспоминания – это нечто другое, лучшее.
– Ваш отец наверное был очень счастлив с вашей матушкой.
– Очень! Каждый день дарил им более полное, многогранное счастье. Они жертвовали всем ради друг друга, но ничего не теряли, становясь каждый только полнее и богаче от этой жертвы. Когда мама умерла, мой отец очень тяжело переживал эту потерю, но как сильный человек не стал искать утешений в вине или играх. Он начал только больше заботиться обо мне и пытался заменить мать. Он надеялся обеспечить меня, участвуя в рисковых денежных операциях и обанкротился. Сердце его не выдержало. Я просил его не вкладывать деньги в это предприятие, но отец не слушал. Он считал своим долгом перед матерью дать мне всё, в том числе и деньги. Ведь мама была из богатого и знатного рода, а он – потомок торговца с небольшим состоянием. Он всегда считал себя обязанным ей и радовался как ребёнок, что она вышла за него замуж.
– Я думаю, что ваш отец не должен был рисковать своей жизнью и благополучием сына ради иллюзорного богатства. – Тихо произнесла Мэри.
– Но он считал себя виновным в том, что мама не получила всё, что ей причиталось от рождения.
– Даже если бы она всё это получила, вряд ли что-либо было бы ей дороже вашего отца.
– Да. Это так. Но всё же вы слишком недооцениваете богатство.
– А вы переоцениваете!
Мэри и мистер Треверс стояли и смотрели друг на друга. Потом, словно нехотя, он отвёл взгляд и произнёс:
– Мисс Лодж, пожалуй, мне пора. Да и вас, наверное, уже ждут дома.
– До свидания, мистер Треверс.
– Прощайте! Всё-таки вы недооцениваете богатство и те привелегии, которое оно даёт в обществе, потому что у вас это всё есть от рождения.
И мистер Треверс ускакал, так и не обернувшись, оставив Мэри в недоумении вспоминать его последние слова. Она чувствовала боль и досаду. Девушка мучалась вопросом – чем она обидела мистера Треверса, что он так резко прервал их общение? Возможно ли, что он никак не мог забыть миссис Кронфорд и боялся, что она окажется такой же. Или? Резкая, как боль догадка пронзила мысли Мэри. Может быть он увидел, что всё зашло слишком далеко и решил остановиться, пока не поздно? Может его сердцем всё ещё владеет она? Расстроенная, в смятении чувств, Мэри решила подождать, пока следующая встреча с мистером Треверсом объяснит всё.
Глава 8.
Дни шли, а мистер Треверс так больше и не появился. Мэри мучалась, пытаясь понять, что она сделала или сказала не так. Почему он не приезжает? Но потом старалась удержать свои мысли. Он не обязан приезжать. Он, собственно, говоря прямо, не давал ей никакой надежды. Наверняка есть какие-нибудь дела, которые задерживают его. Но она томилась от неизвестности. Может быть он заболел? Новости не от кого было узнать. Очень часто к ним заходили миссис Кирк и миссис Уинсли, но они ничего про него не рассказывали, а она не спрашивала.
Однажды утром, после завтрака, Мэри поднялась в свою комнату, чтобы сделать запись в дневник, когда по аллее процокали копыта. Сердце её забилось так сильно, что готово было вычкочить из груди. Она забыла, что матушка пообещала никогда больше не принимать мистера Треверса, забыла, что может последовать за его приходом. Она опрометью бросилась вниз по лестнице.
В гостиной непривычно ярко для летнего дня горел камин. Миссис Лодж сидела у огня. Мэри показалось на секунду, что она видит краешек какой-то обгорелой бумаги, но тут матушка постучала кочергой по поленьям, пламя взвилось так сильно, что уже ничего невозможно было разглядеть. Тогда миссис Лодж встала и повернулась к Мэри. Кажется, она что-то хотела сказать, когда вошедший слуга доложил:
– Полковник Фарджел хочет видеть мисс Лодж.
Матушка тут же поднялась:
– Мэри, передай ему, что мне что-то нездоровится.
– Хорошо, матушка. Но что с вами? Может быть вам помочь, вызвать мистера Сайлеса?
– Нет, нет. Всё хорошо. – И миссис Лодж поспешно вышла из комнаты. Если бы Мэри присмотрелась повнимательней, то увидела бы, что матушка выглядит как человек, которого мучает совесть за какой-то проступок. Но Мэри было не до этого. Мистер Фарджел хотел видеть её, именно её. Наверное, он знает, где мистер Треверс. Может быть, он даже что-то хочет передать ей от него.
Полковник вошёл в гостиную и после взаимных приветствий, спросил:
– А где миссис Лодж?
– Матушке немного нездоровится. Боюсь, она не придёт.
– Передайте ей пожелания скорейшего выздоровления. Но я, собственно, взял на себя смелость прийти, потому что мне кое-что надо сказать вам. – Полковник подчеркнул слово "вам", а в душе Мэри появились какие-то смутные пока и непонятные предчувствия, как будто тучи, собрались перед грозой.
– Да, я слушаю.
– Мэри, если вам это важно, (а я думаю, что должно быть очень важно), мистер Треверс уехал.
– Как? Куда?
– В Индию. Он не оставил мне адреса, только записку со своими намерениями. Он писал, что у него остались какие-то дела там и он не знает, когда вернётся.
– Боже! – Мэри пошатнулась, как от удара.
– Мисс Лодж, вам плохо?
– Не знаю. – Она и правда не знала. Весь мир словно перевернулся. Зачем он уехал? Что она будет делать без него? А главное почему он уехал? Он равнодушен к ней? Значит она ошиблась и это было страшнее всего. Гроза разразилась и девушка осталась в одиночестве стоять под дождём и ураганным ветром. Что же ей делать?
– Мэри, хотите я найду его? – Вывел её из оцепенения голос полковника Фарджела.
– Да! – Выдохнула она и тут же устыдилась сказанных слов. Какое она имеет право даже интересоваться мистером Треверсом и тем более просить полковника, чтобы он его нашёл?! Треверс уехал, видимо, по своей воле, а значит и вернуться может только по своей. Она ошиблась, но это будет только её ошибка и больше ничего. Но сколько бы она не говорила себе, что это лишь её ошибка, легче ей не становилось. На сердце словно лёг тяжёлый камень, в висках застучало. Она понимала, что выглядит, наверное, глупо, что на неё смотрит Фарджел, но не могла ничего с собой поделать.
– Если я что-то узнаю, Мэри, то обязательно напишу вам. Наверное, Колин не знал, какую боль причинит своим отъездом, иначе бы он никогда не уехал.
– Вы так думаете? – Спросила Мэри. Тёмные тучи уныния, прорезал солнечный лучик надежды.
– Конечно. Я знаю своего друга. Мужайтесь, Мэри! Я напишу в несколько мест в Индии, где он обязательно рано или поздно появится.
– Но нужно ли ему это, полковник? Важно ли это для него?
Фарджел промолчал и с жалостью посмотрел на девушку. Что он мог сказать? Они ещё некоторое время говорили на отвлечённые темы, чувствуя какую-то недоговорённость, а потом полковник откланялся.
После его ухода, Мэри выскользнула в сад. Ей надо было побыть в одиночестве. Боже, почему мистер Треверс уехал? Мэри не могла прийти в себя после этой новости. Она не имела права надеяться. Но могла ли она осуждать мистера Треверса, что некоторыми своими поступками он дал ей надежду и вознёс на седьмое небо от счастья? Его слова, его голос, его взгляд – всё, казалось, говорило о расположении к ней. Неужели она ошиблась, читая чужое сердце. Ведь ей казалось, что эти его явные признаки чего-то большего в его отношениях к ней были искренни. Если же всё это – неправда, если всё это – лишь игра её собственного воображения, то что ей теперь делать? Если он никогда не вернётся? Тогда её ожидает унылая жизнь, полная мрака, отчаяния и разочарования. В чём ей найти утешение? В том, что она честно выполняет свой долг и чиста перед Богом и людьми? Нет, это – слабое утешение. Мэри была достаточно избалованной девушкой, совсем не готовой к ударам судьбы и она не могла найти того утешения в религии, которое нашла бы всякая разумная и серьёзная женщина. Но судьба не спрашивает нас, когда надо нанести удар. И вот меч был уже занесён и кто, не зная, мог бы избегнуть его?
Она села на лавочку в полном смятении и горе и зарыдала. Её горе было настоящим, неподдельным и, казалось, не ведало утешения. Всё больше и больше она растравляла его, возвращаясь мыслями к словам и поступкам мистера Треверса. Никто не мог ей сказать, что она поступает неразумно. Но Мэри не могла найти утешения даже в слезах. Она встала и начала расхаживать по саду. Почему он уехал? Может быть, она чем-то обидела его? Может быть, полковник ошибался, и он не забыл ещё миссис Кронфорд? В сотый раз задавала она себе эти вопросы и не находила ответа.
Для Мэри потянулись долгие несчастные дни. Она не умела утешать саму себя, а друзей, желающих ей помочь – не было. Изредка заходил полковник Фарджел, качая головой и говорил, что отправил письма, но ответа не получил. У Мэри в голове уже всё смешалось. Ей было всё равно, что подумает мистер Треверс, лишь бы он узнал, как ей тяжело, как она страдает.
Она не могла найти облегчения даже в душевной беседе. Мег всё ещё была в Лондоне, а кроме неё подруг у Мэри не было. И, судя по всему, кузина не собиралась уезжать. Её отношения с мистером Скоттом становились всё определённее и двигались к своей логической развязке. В двух своих письмах, что получила Мэри, Мег писала с восторгом о мистере Скотте, уже не скрывая своей влюблённости в него. Она со смущением признавала, что чувства к мистеру Треверсу были поверхностны. Это скорее была потребность влюбиться в какого-нибудь джентльмена, наделив его сказочными чертами принцев из романов, чем настоящее чувство. Кузина спокойно восприняла слухи о влюблённости Мэри в мистера Треверса, только попеняла на скрытность девушки. Мэри же не могла не рассказать своей подруге хотя бы о краткой доле тех чувств, которые испытывала. Она соблюдала осторожность, но боль рвалась на бумагу. И, наверное, Мег, несмотря на своё легкомыслие и недальновидность что-то всё-таки почувствовала.
Сегодня Мэри получила от кузины письмо, в котором она волновалась за подругу, словно поняла что-то. Да, к тому же, такие вещи не скроешь. Девушка села на любимую скамейку в саду и открыла письмо. Она хотела перечитать его ещё раз, чтобы решить, каким должен быть ответ.
"Дорогая моя кузина! Очень рада твоему письму.
Боже, не могу так церемонно тебе писать! Я безумно рада, что ты тоже влюблена и надеешься на ответное чувство. Конечно же, я никому не расскажу об этой тайне. Кроме Эдварда, разумеется. Но ты не бойся, он говорит только то, что я разрешу. И он никогда не расскажет чужую тайну.
Мэри, мне показалось в твоём письме была какая-то тревога. Чего ты боишься? Думаешь, что мистер Треверс равнодушен к тебе? Как такое возможно? Даже я по твоим письмам поняла, какую надежду он тебе дал. А он ведь не из тех людей, которые могут забавляться, играя чувствами других людей. Знаешь, я всем говорю, что моя кузина – образец красоты, ума и добродетели и, пожалуй, иногда даже ревную, что тебя заочно любят больше, чем меня. Но это я шучу. Конечно же из нас двоих ты – самая лучшая. Я буду рада услышать любые новости о тебе и о мистере Треверсе.
А теперь немного о моей "дражайшей особе", как всегда шутит Джеймс. (Кстати, брат здесь, с нами, и, кажется, намерен остаться надолго). Вчера мы были на балу у миссис Стентон. Она очень известна в Лондоне и занимает высокое положение в обществе. Я была так счастлива! Мэри, ты даже не можешь себе это счастье представить! Это такая честь – быть представленной миссис Стентон. Эмма специально для этого заказала для меня новое платье – нежно-нежно розовое на белом чехле, украшенное прелестными вышитыми розами и живыми цветами. И, хотя она твердила, что лучшее украшение для юной девушки – это живые цветы, я всё-таки не удержалась и надела нитку жемчуга. Знаю, знаю. Ты назовёшь меня тщеславной, но ведь там был Эдвард! Я танцевала очень много (конечно, в основном с Эдвардом) и, боюсь, могла показаться нескромной. Но я иногда так волновалась, что забывала все слова. Наверное, никто не сосчитает, сколько я сделала ошибок и промахов, сколько раз я краснела и мялась, вместо того, чтобы вежливо ответить на вопрос. Но всё равно этот бал останется самым лучшим в моей жизни. Знаешь почему? Ты, наверное, догадываешься, почему я называю мистера Скотта – Эдвардом? Да, да, он сделал мне предложение! В саду, при луне, когда я отдыхала после танцев. Всё было так, как я всегда мечтала. Когда будет свадьба, я ещё не знаю. Надо переговорить с родителями. Но я счастлива! Безумно, безумно счастлива! Ах, Мэри, я так хочу, чтобы и ты была так же сильно счастлива, как я!
Целую тебя! Твоя маленькая кузина Маргарет Камминг. И тысяча приветов от Эммы и от Джеймса и от Эдварда"
Чтение письма, такого счастливого и весёлого, произвело на Мэри обратное действие. Она загрустила ещё больше. Мег после свадьбы отдалится от неё. А ей останутся только бесплодные мечты, да унылые одинокие дни, пока мистер Треверс не вернётся. Но вернётся ли он вообще когда-нибудь? Порой Мэри предавалась отчаянью и думала, что своим отъездом мистер Треверс как-бы показал, что между ними ничего не было и отныне не будет. И тогда она не могла даже искренне порадоваться за кузину. Грусть сдавливала тисками сердце.
Дома Мэри начала писать ответ Мег, но, дойдя до упоминания мистера Треверса в письме, вдруг разрыдалась. Позвонили к обеду. Она спустилась бледная, с опухшими от слёз глазами. Обед прошёл в полной тишине. Мэри ела машинально и очень мало, не замечая ничего вокруг себя.
– Мэри!
Девушка вздрогнула и вытерла слёзы, непрошенно набегавшие на глаза. Оказалось, что обед закончился, а матушка неудовлетворительно смотрит на неё.
– Мэри, я хочу поговорить с тобой. – Они вышли в гостиную и миссис Лодж закрыла за собой дверь. – Что с тобой творится? Ты совсем не своя. Не ешь, ничего не видишь перед собой, глаза заплаканные. Это всё из-за мистера Треверса, так ведь? Я знаю, что он уехал.
– Матушка...
– Я знаю, что из-за него. Не перечь мне! Ты совсем не выходишь из дому, как будто жизнь за его пределами перестала тебя интересовать. Ты даже не вышла к Боунзам, когда они пришли осведомиться о твоём самочувствии. Вопиющая неблагодарность! Ты подурнела раньше времени и всё из-за этого негодяя! Как хорошо, что он уехал, а если и вернётся, то, надеюсь, уже с женой!
Мэри не могла это слушать. Её расшатанные нервы не выдерживали. Только бы матушка замолчала! Но миссис Лодж продолжала, всё более и более раздражаясь.
– Ты не отвечаешь мне, хотя я говорю только правду и желаю тебе добра, как и всякая мать для своего ребёнка. И именно поэтому я не желаю видеть тебя женой мистера Треверса. Никогда! Ты слышишь меня, Мэри?
– Да. – Тихо ответила Мэри.
– Да, да. – Передразнила её миссис Лодж. – Ты сейчас же успокоишься и завтра поедешь на вечер к Боунзам, куда тебя приглашала Изабелла и выкинешь мистера Треверса из головы! Забудешь всю эту чушь, которая мешает тебе радоваться жизни.
– Нет! Я не могу и не хочу забывать.
– Тогда ты завтра же выйдешь замуж за Джеймса! – Закричала миссис Лодж, выйдя из себя.
– Никогда! Лучше я умру! А вы со своими понятиями о доброте и о благе для своего ребёнка будете тогда рады! – Вскричала вконец замученная Мэри, хлопнула дверью в гостиной и сбежала в сад.
Желание умереть не овладело девушкой, однако. Она бросилась к конюшне, желая в быстрой скачке развеять печаль. Было два часа пополудни, день выдался необыкновенно знойный и жаркий для начала лета. Такого палящего солнца не наблюдалось, пожалуй, даже и в июле. Цветы и деревья опустили свои листья, словно и на них давила эта душная погода. Когда Мэри подошла к Ворону и нетерпеливо вывела его из стойла, Томми возразил:
– Мисс Мэри, Ворон сегодня какой-то неспокойный. Уж лучше б не брать его сейчас. А то мало ли что. Погода то вона какая жаркая! Да и вы что-то нездоровые сегодня. Мисс Мэри, вы не заболели, случаем?
– Нет-нет, Томми. Спасибо, но мне надо ехать.
Мэри стояла в каком-то лихорадочном нетерпении. Как только Томми надел седло и уздечку, она вскочила на коня и пустила его сначала рысью, а потом и галопом. Ей хотелось скакать ещё быстрей. Она пришпоривала коня, не замечая, куда едет, не видя ничего перед собой. Солнце, казалось, светило ещё ярче. От бешеной скачки кружилась голова. Мэри не поняла, когда была та решающая секунда, когда всё можно было бы вернуть, не поняла, что она упустила, только Ворон взвился на дыбы и понёс её. Час пробил! Она смутно, краем глаза заметила, как он пересёк дорогу, как какие-то люди закричали, и кто-то бросился догонять её. А потом Ворон влетел в лес. Мэри крепко держалась в седле, понимая, что, если не удержится – то – смерть. Но липкий, холодный страх парализовал её, сдавил горло. Она хотела закричать – и не могла. Только крепче вцепилась одной рукой в гриву коня, другой держала поводья. Ветки больно хлестали по лицу. Мэри чувствовала, что эта скачка скоро должна была закончиться. Сердце её выпрыгивало от ужасного напряжения, а в голове с немыслимой скоростью прокручивалось предостережение Томми. Вдруг всё тело пронзила дикая боль. Она словно разрывала её на части. Мэри закричала. Мир вокруг потемнел, а потом уплыл куда-то, а она летела в чёрную бездну. "Боже, это конец! Помилуй меня!"
Глава 9.
– Миссис Лодж, миссис Лодж! Она очнулась! – Эти слова были первыми, что услышала Мэри. В голове была какая-то странная путаница из мыслей, слов и образов. Она не могла вспомнить, почему лежит в постели и кто это говорит. Мэри попыталась повернуться и открыть глаза. Голову пронзила сильная боль и сознание опять уплыло в небытие.
– Мэри, девочка, ты меня слышишь? – Снова очнувшись, услышала она голос матушки.
– Да, – тихо прошептала Мэри. Даже такое короткое слово далось с огромным трудом.
– Как хорошо. Отдыхай, поправляйся, а я, пожалуй, пойду поговорю с доктором Сайлесом.
"Разве я больна, чтоб поправляться?" Подумала Мэри, но сразу провалилась в сон. Сколько она так спала и просыпалась, утомлённая слабостью во всём теле и головной болью, она не знала. Постепенно возвращались воспоминания, и она поняла, что упала с Ворона в тот несчастный день и находится в своей комнате. Приходила матушка и мистер Сайлес, они говорили что-то, запрещали ей открывать глаза. А на глазах лежала повязка – это она уже поняла. И головная боль подозрительно словно бы начиналась там, где были глаза. Но Мэри не задумывалась об этом. Она спала, отсыпалась и постепенно восстанавливала силы. Когда не было матушки или доктора, рядом с ней постоянно сидела Кэтти или Нэнси. И, наконец, настал день, когда Мэри смогла повернуться и даже сесть. Но доктор всё равно не давал разрешения снять повязку. А она не настаивала, чувствуя какой-то суеверный страх.
В одно прекрасное утро она лежала, совсем поправившись, и наслаждалась пением птиц из раскрытого по её просьбе окна. Во время болезни мысли о мистере Треверсе словно отошли на второй план. Мэри чувствовала себя спокойно и радостно. Ей казалось – стоит только выздороветь и обязательно придут добрые вести. Лёжа в постели, в теплоте и уюте, она грезила наяву.
Сегодня она решила попросить мистера Сайлеса позволить ей встать и сняв эту ненужную повязку, наконец, взглянуть на мир, который во всех своих красках лежал за окном. Она с нетерпением ждала его прихода и вот, наконец, услышала на лестнице шаги и голоса.
– Миссис Лодж, я уже вам всё сказал, – это видимо было продолжением какого-то разговора. – И я вам скажу ещё больше. Лучше бы вам было выдать замуж вашу дочь, как только представилась возможность. Потому что сейчас, ну вы сами понимаете, теперь на ней никто не женится.
– Но она такая своевольная...
– Знаете, в чём-то надо проявить силу и настоять на своём. Что она теперь будет делать, вы подумали?
– Я...
Мэри не расслышала, что сказал доктор в ответ. Сердце её бешено забилось. Что такое случилось? Почему она никогда не выйдет замуж? Леденея от страшной догадки, Мэри поднялась на постели, сорвала с глаз повязку и, пока они привыкали к свету, на ощупь направилась к зеркалу. Она помнила, где висело зеркало. Ни Нэнси, ни Кэтти в комнате не было. Они устали от ночных бдений и, видимо, где-то отдыхали. Мать и мистер Сайлес задержались в коридоре, долго о чём-то рассуждая. Никто не мог видеть её.
Мэри подошла к зеркалу и оперлась рукой о стену, чтобы не упасть. Из зеркала на неё смотрела совсем чужая девушка. В ней не осталось и тени былой миловидности. Худое, бледное лицо, растрёпанные волосы, тонкие руки и глаза. А самое главное глаза! Боже милосердный! Вместо левого глаза был уродливый шрам. Вот почему ей не разрешали снять повязку! А лицо! Со лба через всю левую половину лица шёл такой же безобразный и невозможно огромный шрам. Только миг смотрела Мэри на это чудо уродства, потом оттолкнула от себя зеркало двумя руками, словно оно делало ей больно, и первый раз в жизни упала в обморок.
– Мэри, милая моя, всё хорошо? – Опять тот же голос упрямо вывел её из небытия, мешая забыться.
– Да. – Тихо ответила девушка. Открыв глаза, точнее один, оставленный ей, словно в насмешку, она увидела бледные лица матушки и Нэнси, склонившихся над ней.
– Я рада, что у тебя всё хорошо. Ты очень нас напугала своим обмороком! – Ответила неловко миссис Лодж, пряча глаза. Ей было тяжело говорить с дочерью. – Я позову к тебе мистера Сайлеса.
Мэри безучастно кивнула в ответ.
– Ну вот, не уберёгся! Вы всё слышали и всё видели. – Сказал доктор, входя к ней и широко улыбаясь, пытаясь за шутками также скрыть неловкость. Словно он разговаривал с больным ребёнком или с умалишенным. – Раз уж так получилось – что делать? Ничего уже не сделаешь. Но я могу сказать вам, мисс Лодж – не унывайте. Всё в жизни бывает. Вы поправились – это самое главное. Здоровье у вас хорошее, а это, – доктор неопределенно махнул рукой в воздухе, не решаясь сказать слово "уродство", – не самое главное в жизни.
Мэри слушала его, горько улыбаясь. Она не возражала ничего, но её глаза, а точнее один глаз, повзрослевшей за неделю, девушки, говорил недосказанное. Мистер Сайлес смешался под этим взглядом, растерянно посмотрел на неё, быстро попрощался и вышел.
Для Мэри потянулись долгие тоскливые дни. Пока она болела, она не могла принимать гостей. Но сейчас, уже совсем оправившись – также не хотела никого видеть. Миссис Лодж вынуждена была отвечать всем на участливые и просто любопытные распросы, что дочь не принимает пока по состоянию здоровья. Но Мэри знала, что так долго продолжаться не может, что она должна будет выйти к людям. И она страшилась этого дня, страшилась неимоверно. Она попросила Нэнси купить ей самую плотную и тёмную вуаль из всех, которые можно было найти. Пусть она рисковала при этом вообще ничего не видеть, но лучше это, чем терпеть пытку и наблюдать, как все будут отворачиваться от неё.
Все эти дни Мэри не выходила из комнаты. Она заперлась и спускалась лишь в столовую. Единственный глаз её покраснел от слёз, а шрамы грозили опять воспалиться. Всего лишь совсем недавно ей казалось, что несчастья больше, чем обрушившееся на неё, не бывает. Как же она ошибалась! Каким же она была глупым и наивным ребёнком! Но период доверчивого детства слишком внезапно кончился. Впереди ей теперь не светило ничего, даже замужества. Никогда не будет ни счастья с любимым мужем, ни детей, ни уютного семейного гнёздышка. Никогда она не сможет ухаживать за дорогим её сердцу мужем, не сможет отдавать все свои чувства, знания и силы, воспитанию прекрасных малюток, которые могли бы у неё родиться. О, Боже!
Что она будет делать всю свою жизнь? Кем она будет? Мэри думала и не находила ответы на эти вопросы. Она не ждала утешения со стороны матери, да, конечно, и не могла его получить. После слов доктора, здоровье у миссис Лодж заметно ухудшилось и она сдавала прямо на глазах. Она нуждалась в утешении, но сама не могла никого утешить. А Мэри молчала. Ей не с кем было поделиться горем, которое обрушилось на неё и смяло, растоптало все мечты молодости, превратив их вместо сияющего нового дома, в груду обломков. Только Нэнси была возле девушки, только она пыталась утешить настолько, насколько допускала это её госпожа.
Мэри старалась не думать о мистере Треверсе, не вспоминать о нём. Сейчас он точно стал потерян для неё навсегда. Она слишком хорошо понимала настроения, царившие в высшем свете. Этот отравленный воздух показного благополучия, достатка и красоты, изгонявший всё иное, никогда бы не смог принять в свои ряды человека, женившегося на уродливой девушке. А что она представляла собой, чтобы мистер Треверс когда-нибудь принёс такую жертву ради неё? Нет, Мэри не смела теперь надеяться на возвращение мистера Треверса, не должна была надеяться!
Наконец, то, чего боялась девушка, произошло. Ей пришлось выйти в гостиную, в первый раз после болезни. Матушка настояла на этом. Ибо мистер Фарджел пришёл выразить свои соболезнования. А отказывать в посещении дольше – было неприлично.
Робко, страшась даже своего друга, в тёмной вуали, Мэри спустилась к полковнику Фарджелу. Худенькая, как тростиночка, хрупкая и почти сломанная, она стояла, опершись о камин.
– Мэри! Я пришёл узнать о вашем здоровье. Но я вижу, что физическое здоровье у вас почти восстановилось, а вот душевное.... – В голосе полковника послышалась жалость и участие. Он посмотрел на бледную девушку с грустными глазами и горячо добавил. – Не отчаивайтесь, Мэри! Я пришёл поддержать вас и помочь. Не знаю, правда, будет ли какой-то толк от моей помощи... Но, в любом случае, располагайте мною!
– Спасибо, мистер Фарджел! Спасибо! – Горячо поблагодарила его Мэри. Она не хотела жалости. Но жалость полковника была ей не в тягость. Давно лишившись отца, в эту минуту девушка нашла отеческую поддержку в мистере Фарджеле. Лёд отчаяния был сломлен. Мэри стало легче, совсем немного, но всё же легче. Она рассказала полковнику историю своего падения, умолчав, конечно, о причинах. Но, Фарджел всё-таки о чём-то догадался. И хотя о мистере Треверсе между ними не было сказано ни слова, полковник, незаметно, подвёл к этому разговор.
– Мэри, я пока не получил ответа на свои письма и меня переводят с полком в другое место, далеко отсюда. Но, как только придёт ответ – я тебе обязательно напишу.
Значит полковник уезжает... Она лишается своего единственного друга. Но не эта весть вызвала у Мэри непрошенные слёзы, а упоминание о мистере Треверсе. Поэтому, наверное, она ответила так неожиданно громко и резко:
– Не говорите об этом, мистер Фарджел. Думаете такая, как теперь, я буду кому-то нужна? – И Мэри сорвала вуаль, открывая обезображенное лицо. Она стояла, вся дрожа, опершись о камин. Полковник Фарджел посмотрел на неё, не отведя глаза при виде её шрамов и мягко сказал:
– Для настоящей любви нет препятствий. Если бы я вас любил, Мэри, для меня не имели бы значения эти шрамы. Я знаю своего друга. Не в его характере отказываться от своей любви из-за незначительных перемен.
Мэри покраснела, услышав эти слова. Они всколыхнули всё то, с чем она тщетно боролась все эти дни. И они дали ей надежду, смутную и неопределённую, надежду, в которую она сама не хотела ещё верить. И она убедила себя не верить. Но одна мысль радостью всколыхнулась в ней, дала новый смысл её жизни – поступать так, как понравилось бы мистеру Треверсу. Пусть, пусть они даже больше никогда не увидятся. Но он – тот человек, кого единственно она могла бы любить. А разве от того, что он никогда не ответит ей взаимностью, её любовь угаснет? Нет, тысяча раз нет! Пусть этот светоч, даже недосягаемый будет светить ей всю жизнь!
– Если вы будете в чём-то нуждаться или испытывать какие-то трудности, пишите мне по новому адресу, в полк. И не отчаивайтесь.
И, попрощавшись, полковник вышел. Мэри вздохнула и, стерев слёзы с лица, отправилась в свою комнату. Она сама не понимала, что изменилось внутри неё, но давящее отчаяние исчезло. Она снова хотела жить. Силы для этого ей давала надежда, и ещё та неоформившаяся мысль: жить ради него.
