Текст книги "Москва, я люблю его!"

Автор книги: Дарья Лаврова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава восьмая

– Это будет первый Новый год, который я встречу не дома, – сказала я, сидя на полу между десятком картонных коробок с разноцветными прозрачными шарами.

– Ты уже взрослая, Мари. Не грусти, у тебя есть я.

Мне было мало Игоря.

Иногда так получается, что с появлением в жизни одного человека, из нее как-то исчезают несколько других.

В конце декабря мы наряжали елку в его квартире. Елка была старой, искусственной, Игорь достал ее с антресолей. Длинная картонная коробка, перевязанная грубой веревкой. Там же были коробки с елочными игрушками. Я сидела на коленях под елкой и подолгу разглядывала каждый прозрачный шар, каждую блестящую шишку, каждый снежный домик. Ни одной современной игрушки.

Я подавала их Солодову, чтобы вешал на верхние ветки, куда я не могла дотянуться. Он часто целовал меня в макушку и в нос, крепко прижимал к себе. Я закрывала глаза и улыбалась, ловя момент счастья, явного, горячего и острого, как осколки елочной игрушки.

Дома я давно не наряжала елку. Обычно ее украшали родители и брат, а я ходила мимо и скучала по временам, когда считала недели и часы до того дня, когда поставят елку и можно будет ее нарядить. Нарядить лучше, непременно лучше, чем в прошлом году, чтобы пришли гости и ахнули, чтобы ни у кого такой не было…

Новый год встречали на даче в компании друзей Игоря. Тесный деревянный домик, выцветший на солнце, бледно-зеленый – кроватей, раскладушек и диванов едва хватало на десять человек.

Я не помнила друзей Игоря по именам. Запомнила только Илью, бывшего музыканта неизвестной группы, с девушкой-балериной и Женю – родную сестру Димы. Женя была лучшей подругой бывшей жены Игоря. Я не нравилась ей.

Всем друзьям было за тридцать. Они не замечали меня. Сначала было обидно, а потом спокойно. Хорошо, что не трогают, не просят говорить тосты, не втягивают в свои разговоры и споры – все равно мне нечего было сказать. Несколько раз за ночь я ловила себя на мысли, что чувствую себя взрослой рядом с ними, тридцатилетними. Об этом хотелось скорее написать школьным подругам, похвастаться, дождаться ответа и новых вопросов. Мне казалось, я особенная. Может, лучше, или умнее, или даже круче – пока ровесницы встречались с мальчиками, мне удалось соблазнить взрослого мужчину, и не просто мужчину, а своего преподавателя.

А потом появилось оно. Внезапно, посреди всеобщего пьяного и громкого веселья, под песни из новогодних телепрограмм. Сидя за столом, я глядела в окно за спиной Жени, видела светящиеся золотом занавески соседской дачи. За шторой стояла елка, мигала разноцветными огоньками.

Это чувство спустилось с ее верхушки, беззвучно, по мохнатым веткам, шутливо раскачиваясь на каждом блестящем хрупком шаре, смотрело на свое искаженное отражение и шло дальше. Подоконник, соседское окно, покосившийся забор. Чувство перебиралось медленно и осторожно, будто боясь – как девчонка, что дружит с мальчиками, впервые лезет за ними через забор, убегая от чужих, так и чувство – боялось, оглядывалось, после чего делало один смелый рывок, решающий шаг, прыжок на другую сторону. Прошло несколько шагов, оставив за собой цепочку следов на снегу, подтянулось у окна, открыло створку и оказалось в комнате, совсем близко – так близко, что леденели пальцы на руках. Оно кралось тихо за спинами людей, которых я видела второй раз в жизни, чьих имен не могла запомнить, сопело в затылки, обходило углы, присматривалось, думая, к кому подойти, кого выбрать себе в пару на эту ночь, на этот год, или даже два.

И оно выбрало меня. Чувство тупой грусти обнимало так крепко, что хотелось плакать от несуществующей боли, отпихивать его липкие сильные руки, кричать, биться в истерике и бежать. Бежать куда-то, неважно куда, но далеко. Бежать прямо сейчас, без шапки, по снегу, со всех ног – туда, где тебя обнимут не чужие, а родные знакомые руки, погладят по голове, нальют горячего молока, вытрут слезы, уложат спать в комнате с елкой и скажут, что все будет хорошо.

Первый Новый год, который я встречала не дома, был самым грустным и одиноким за все восемнадцать лет.

Первый Новый год без брата.

Мы ушли спать в три часа ночи. Нам досталась небольшая комната в правой половине дома. Две узкие кровати с тумбочкой посередине. На второй спала Женя в одежде.

Мы легли не раздеваясь. В полусне я отправляла друзьям сообщения, поздравляя их с Новым годом. Засыпая, вспомнила о Кате – как она там, в Египте? Стоило о ней подумать, как от нее пришел ответ. Катя писала, что невыразимо, безумно, страшно, безгранично и безнадежно счастлива, и что это лучший Новый год в ее жизни.

Я улыбалась, читая сообщение. Игорь без слов забрал телефон у меня из рук, отключил его и положил на тумбочку у кровати.

После Нового года я перевезла к Солодову свой нетбук, книги, зубную щетку и часть одежды. Мы жили вместе четыре дня в неделю. Он работал, я училась, по выходным пропадали в студии с девяти утра до двенадцати ночи.

Благодаря группе в социальной сети клиентов и работы становилось больше. Игорь фотографировал, я ему помогала, обрабатывая снимки до четырех часов ночи. Несколько дней в неделю Оксана заставала меня спящей за столом перед потухшим экраном нетбука.

Фотография приносила неплохие деньги. Игорь отдавал мне треть нашей выручки с каждой фотосъемки. Я смогла не только оплатить второй семестр учебы в институте, но и продолжать снимать квартиру с Оксаной.

С Игорем в студии я проводила все свое свободное время. Он встречал меня с электрички после занятий, и мы сразу шли в студию. Собирали старый хлам по знакомым – печатные машинки, телефоны, часы, мягкие игрушки, посуду, чемоданы, антиквариат, украшения, винтажные платья, обувь и сумки. Игорь умел составить композицию и образ из, казалось бы, кучи бессмысленного хлама.

Я таскала модные журналы и книги о фотографии, распечатывала лучшие снимки и вешала на свободные стены; приносила диски с музыкой, покупала лучший кофе, бельгийский шоколад, ром и вино; помогала Солодову выбирать и заказывать новые фоны, брать на прокат костюмы и наряды, отвечала на звонки и записывала на съемку.

Здесь были даже несколько пар домашних тапочек, два дешевых синтетических пледа, бокалы для вина и пара чашек, микроволновая печь и кофеварка.

Я делала все, чтобы фотостудия стала нашим вторым домом. Уютным и родным местом, где можно было не только работать, но и жить. Или ночевать иногда.

У меня получилось. Клиенты и модели уходили довольными.

Оставалось только одно – придумать название для нашей студии и нарисовать вывеску. Игорь предложил назвать просто «Студия 13» – по номеру дома, в котором она находилась.

Черно-белое фото Оксаны, сделанное в конце лета, нравилось мне больше всех. Не то чтобы оно было у Солодова самым лучшим. Мне казалось, оно больше всего подходит для вывески.

Оксана в джинсах и простой белой майке сидела на высоком стуле. Взъерошенные темные кудри и неподдельный смех.

Плакат отпечатали и повесили на уровне второго этажа.

Глава девятая

– Все началось еще в автобусе, когда нас везли из аэропорта в отель. Мы пили ром из дьюти-фри, один на двоих, прямо из бутылки. Он развалился в кресле, положив голову мне на колени. Я перебирала пальцами его волосы. Они мягкие и вьются на концах, когда сильно отрастают. Но ему идет. Он рассказывал что-то про картинг и про рок-группу, в которой поют его друзья, а я смотрела на его лицо, пытаясь запомнить, впитать каждый миллиметр его кожи, каждую веснушку на лице. Запомнить и защитить от стирания, чтобы и через десять лет закрыть глаза и представить его – таким, каким я запомнила в те минуты. Мне казалось, я приняла витамин счастья.

Я наклонилась и поцеловала его. Чуть ниже виска, в место, где только начинают выпирать скулы. Для меня это, наверное, самое любимое, что есть в его лице. Ты не представляешь, сколько раз я мечтала поцеловать его именно туда, сколько раз я представляла себе этот момент, когда мои губы коснутся его кожи… Для меня это было интимнее, сокровеннее и важнее, чем просто поцелуй в губы или секс. Когда я поцеловала его туда, он прикрыл глаза и улыбнулся. Сонной и сладкой улыбкой. Похоже, ему было приятно. Я видела фото в Интернете. Брюнетка целовала его туда же, в то же место, чуть ниже виска…

Мы лежали на кровати под пушистым цветастым пледом. Катя рассказывала про неделю в Египте. Она почти не загорела. Загар не хотел прилипать к светлой коже. Только щеки и лоб едва покраснели, а еще плечи и узор от босоножек на ногах.

– Когда мы первый раз поцеловались, я заплакала и даже не заметила этого. Он провел пальцами по моей шее и сказал, что я приятно пахну, и поцеловал, не открывая глаз. Я не думала плакать, но эта дурацкая слеза… она скатилась по щеке, остановилась у подбородка и упала ему на шею, чуть выше ключицы, рядом с родинкой. Покатилась ниже. Миша не заметил…

Мы почти не вылезали из постели. Мы себя не контролировали, с трудом понимали, что с нами происходит. У меня не было сил, но я все равно не могла заснуть. Он засыпал, я смотрела на него, а потом уходила к себе. Боялась спать рядом с ним. Точнее, боялась проснуться рядом с ним, и что он не обрадуется, увидев меня.

В конце недели, за день до отъезда, я вылезла на пляж и сразу обгорела. Миша мазал мне спину бальзамом от ожогов, заваривал зеленый чай, расчесывал волосы перед зеркалом, аккуратно так, бережно, каждую прядь, потом заплетал косу, а я смотрела на отражение и хмурилась. В зеркале были не мы. Кто-то другой вместо нас, но не мы…

В последнюю ночь Миша рассказал, что недавно его бросила девушка, что он пытался ее вернуть, но она не хотела ничего слушать. Говорил, что, может быть, у нас с ним что-нибудь получится. Потом он уснул, и я сфотографировала его на мобильник.

Мы прилетели вчера утром, но он еще не звонил.

Миша не позвонил и на следующий день, и через неделю. Катя боялась появляться в институте. Она не готовилась к экзаменам и почти не вылезала из постели. Она только спала, пила кофе без молока и сахара, курила в форточку и раз в день, между двенадцатью и половиной первого, спускалась вниз – купить сигарет, бульонных кубиков и банку слабоалкогольного коктейля. Шла первая экзаменационная сессия, а Катя пила каждый день. Она уже не помнила, как это – не пить.

Ей звонили однокурсники, интересовались здоровьем. Катя отвечала, что приболела и будет позже. Ей верили и желали выздоровления. Звонили многие. И парни, и девушки их группы. Катя удивлялась, что о ней так беспокоятся, но в целом ей было все равно. Единственное, что ее волновало, это Миша. А он не позвонил. Ни разу.

– Я хочу позвонить ему, – сказала мне Катя, когда я пришла к ней в пятницу. Она еще больше похудела, ключицы болезненно выпирали под серой кожей в мурашках и мешковатой черной майкой. Ее хотелось обнять, укутать в теплую кофту, согреть и накормить. Она выглядела худым измученным ребенком с синевой под глазами и тонкими руками. – Я не могу так больше. Мне страшно. Руки дрожат, стоит только подумать о том, что услышу его голос. Так страшно, что даже тошнит немного. Можешь держать меня за руку, когда я буду говорить с ним?

– Хорошо, – согласилась я. – Звони ему.

Казалось, весь ее страх и волнение передались мне через ладонь. Мы обе боялись, обе думали, что сказать, обе считали гудки в телефонной трубке, обе ждали ответа. Катина рука была ледяной и маленькой, как у пятилетнего ребенка.

Катя успела сказать только слово «Привет»; все остальное говорил Миша. Я не знала, что именно он говорил, но судя по тому, как Катя сжимала мою ладонь своими ледяными пальцами, ничего хорошего я не ждала. Через две минуты Катя с застывшим лицом отключилась и со всей силы запустила телефоном в стену.

– К нему вернулась девушка, – объяснила Катя, уткнувшись лбом в колени и обняв их руками. – Мы не будем больше вместе.

Будто в замедленной съемке, лицо Кати исказилось в громком и отчаянном крике. Это был не плач, не просто слезы девушки, которой не ответили взаимностью, не слезы абитуриентки, провалившей экзамены в лучший университет страны, а просто крик ребенка, бьющегося и задыхающегося в истерике.

Катя ревела белугой и билась затылком о стену, а я не могла придумать, чем ее успокоить. Несмотря на красное лицо, чудовищную худобу и крики отчаяния, она не выглядела страшной. На измятой кровати, до боли сжимая в кулаках одеяло, сидела нескладная девочка-подросток. Катя выглядела не более чем на двенадцать лет.

Весь день до вечера она пила, чтобы набраться смелости и позвонить Мише, и теперь ее тошнило. Я отволокла ее в туалет и полчаса держала волосы, пока ее рвало. Кате стало легче, и скоро мы смогли нормально поговорить.

– Он говорил, что все для нее делает, а ей все равно. Что он ей не нужен. Я понимаю, даже если бы она не вернулась к нему и мы были бы вместе, Мише стало бы скучно со мной. Таким, как он, нравятся жесткие девушки, которым на них плевать, которые вьют из них веревки и держат на коротком поводке. А что я? Я бы просто любила его больше всего на свете и делала бы все, чтобы ему было хорошо со мной. А ему ведь этого не нужно…

На память о неделе в Египте у Кати остался лишь компакт-диск с тремя десятками фото с пляжа, которые она успела сделать в последний день отдыха. Она спрятала их в шкаф под чемодан с одеждой – вспоминать те жаркие семь дней было невыносимо. Такого у Кати никогда не было, и она знала, что уже не будет.

Я думала, Катя еще на месяц поселится под одеялом на своей кровати, но на следующий день она впервые за год появилась в институте. Собрала волосы в небрежный высокий пучок, закрасила синяки под глазами и блестяще сдала сразу два экзамена, а столкнувшись в коридоре с Мишей, сделала вид, что между ними никогда ничего не было.

В этот момент я готова была аплодировать ей стоя.

До Нового года Катя могла не появляться в институте неделями. Иногда она приезжала ко мне. Мы сидели в туалете, курили, пили один коктейль на двоих из жестяной банки и говорили.

Катя жаловалась на проблемы со сдачей зимней сессии: англичанка не допустила до экзамена, замдекана не давал допуск, грозил отчислением. Так продолжалось около месяца, а в начале марта Катя сообщила, что ее отчислили. Она уже написала заявление на восстановление, заплатила деньги, а приказ до сих пор не вышел, хотя должен был выйти еще неделю назад.

На следующее утро в студии я рассказала обо всем Игорю. Про Египет, про Катю, про экзамены.

– Поможешь ей? – спросила я. – Она моя лучшая подруга, она не глупая, просто…

– У меня есть знакомая в контрактном отделе, надо позвонить ей, спросить, узнать про твою… Катю. Знаешь, не обижайся, но она мне не нравится.

На следующий день Игорь познакомил меня с Верой. На встречу она пришла лохматой, невыспавшейся и злой. Мы обменялись телефонами и договорились встретиться в среду во внутреннем дворе на большом перерыве.

После она болтала с Игорем, громко смеялась. Игорь улыбался и шутил, вспоминал общих знакомых, преподавателей, студентов. Их диалог был сочным и плотным, как спелое яблоко – я не могла вставить слово, да и говорить мне было нечего. Я стояла рядом, слушала, смотрела то на Солодова, то на рыжую Веру.

Я ревновала, но Вера мне нравилась. Рыжая, резкая, веселая.

В среду мы ждали Катю во внутреннем дворе. Вера постоянно курила, ругалась и говорила, какое сильное у нее похмелье. Катя пришла к концу перерыва, смущенно улыбнулась – «проспала» – и попросила сигарету. Я оставила их вдвоем и ушла на пару, скрестив за Катю пальцы.

Катя позвонила вечером и сказала, что приедет на пару часов. Позже, сидя на крышке унитаза, она рассказала, как все прошло.

– Я сняла деньги, купили коробку конфет и пошли в контрактный отдел. Вера какая-то странная, противная. Кажется, у них с Солодовым что-то есть, ну да ладно. В общем, пошли в контрактный отдел к этой стерве, дали ей денежку и конфеты. Она залыбилась сразу, посмотрела приказы, сказала, чтобы завтра подошла в деканат и подписала его, мол, все будет.

– А что ты про Солодова хотела сказать?

– Вера меня потом к нему повела, посоветоваться, что дальше делать. Классный мужик он на самом деле. Он ведь мне еще зачет не поставил, а тут сказал, что поможет, поставит, не принимая. В общем, как восстановят, нужно будет оставшиеся экзамены сдавать…

– Сколько их у тебя?

– Три, – улыбнулась Катя, закуривая третью сигарету. Едва заметно пахло освежителем воздуха и табачным дымом. Кате нравился второй компонент и оба вместе. Я рукой отгоняла дым, незаметно и тихо, будто стесняясь. Два с половиной месяца назад я бросила курить – Солодов настоял.

Иногда, в компании Оксаны, я позволяла себе половину сигареты, после чего долго мыла голову, много раз намыливая лимонным шампунем, смывая, а потом снова намыливая. Не хотела, чтобы Солодов догадался.

Теперь, когда я сидела напротив Кати, мне стало все равно. Я взяла сигарету и впервые за две недели затянулась.

Катя звонила раз в две недели, рассказывала, как продвигается дело, курила в трубку, ругалась, но в основном была всем довольна.

Солодов и Вера помогали ей. Я часто видела, как они втроем стояли во дворе, курили и смеялись. Все трое смеялись. И говорили. Смотрела на Катину руку, на два пальца, зажавших сигарету, на два ногтя, покрашенных в оранжевый цвет, и отворачивалась, пытаясь не обращать внимания на уколы ревности.

Вот бы подойти туда, стать рядом и тоже говорить, слушать, смеяться… Другие почему-то могли. Могла Вера, могла Катя, могла любая другая студентка, а я не могла. Боялась выдать себя и Игоря, не хотела проблем себе и ему, закрывала глаза и уходила в полупустую аудиторию. Холодную, неуютную, без отопления.

Там садилась на последний ряд, застегивала куртку и засыпала на несколько минут. Ближе к началу пары приходили однокурсники, кидали сумки на парты, что-то кричали, а кто-то даже пел.

Просыпалась, а рядом сидела Катя, и пахло сигаретами. Она ела соленый арахис, облизывала пальцы и готовилась к экзамену по страноведению по сборнику шпаргалок – тоненькой брошюре в тридцать страниц.

Она готовилась к экзаменам в дни сдачи. Стоя во дворе с сигаретой, сидя в буфете и грея руки о стакан с кофе, дожидаясь очереди в кассу, чтобы купить пакет арахиса, толкаясь у ксерокса, Катя листала чужие лекции и учила, учила, учила, а потом сдавала.

Я видела, как Игорь ходил в деканат, лично говорил с замом, брал допуски. Катя в это время стояла под дверью, бледная, испуганная, чуть не дрожала от страха – боялась, что зам ее не допустит. Но через минуту появлялся Солодов и молча пихал ей стопку экзаменационных листов с подписью зама.

– Заполняй, – говорил он. – Число не ставь. Поставишь, когда сдашь. Поняла?

– Поняла, – кивала Катя, отбегая к окну, чтобы удобнее было писать.

Оксана сидела на полу своей комнаты и медленно ставила одну за другой фишки старого домино, которое нашла в одном из тяжелых ящиков в своей комнате. Домино было детским, вместо точек – фрукты да ягоды.

– Ты кто? – угрюмо спросила она, не поднимая глаз. – Я скоро забуду, как ты выглядишь. Замуж еще не собираешься?

– Нет. – Я села на диван рядом с ней, поджав по себя ноги. – С чего ты решила?

– Просто тебя не было больше недели, вот я и подумала. Хотя нет. Ты не выглядишь довольной. Он тебя обижает?

– Нет, я просто очень устала. Днем я учусь, вечером в студии, перед сном готовлю ему ужин и постоянно обрабатываю фотографии. В прошлом месяце было восемь свадеб. Все просмотреть, отобрать лучшие, обработать, записать на диски. А еще нужно готовиться к семинарам и контрольным.

– Ты об этом мечтала, когда ехала в Москву?

Я пожала плечами и закрыла глаза.

– Чего ты хотела сама?

– Учиться, тусоваться и любить.

– А что ты делаешь по факту?

– Только люблю, но даже на это у меня нет сил. Это наше общее и любимое дело, но иногда его так много, что оно начинает вытеснять все остальное. Я боюсь сказать ему, что устала.

– На твоем месте я бы уже давно от него сбежала, – сказала Оксана. – Но сначала забрала бы свои деньги.

Я открыла глаза. Бесконечность из фишек домино.

– Интересно, что будет, если толкнуть одну из них? – спросила Оксана.

– Толкни, – улыбнулась я.

– Утром. А сейчас тебе надо спать. Пойдем, я постелю. Кстати, твоя подруга так и не вернула деньги, которые ты ей одолжила?

– Пока нет, – вздыхала я и плелась за Оксаной в свою комнату. – Ей сейчас сложно. Отдаст, когда сможет.

– С первой пенсии она тебе их отдаст.

– То есть?

– То есть она тебе их не отдаст.

– Почему?

– Потому что просто не отдаст. Это нельзя объяснить. Смирись с этим и снимай дальше свои свадьбы.

Лежа под одеялом и засыпая, я думала о свадьбах и бывших хозяевах квартиры. Мне снилось, как взрослеет кудрявая девочка с черными глазами, как собирается на первую работу, как плачет на кухне каждый вечер – где-то между двенадцатью и часом ночи, влюбившись в чужого мужчину, как мать в ярко-розовом халате успокаивает ее, тоже плачет и курит, курит одну за другой.

Потом тот мужчина женится на ней и переедет к ним жить – в комнату, со шкафом во всю стену. Он будет носить ее на руках из комнаты в комнату, а девочка, уже взрослая, будет говорить по телефону, смеяться и поздравлять с днем рождения своих племянников.

Каждую ночь я засыпаю в двенадцать, просыпаюсь через сорок минут, а потом долго не могу заснуть, вспоминая в подробностях свои странные сны.