Текст книги "Тайна голландских изразцов"

Автор книги: Дарья Дезомбре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Маша

Маше пришлось еще раз зря скататься в антверпенский архив. Точнее, почти зря. Когда она изложила свою проблему дежурному архивисту, на этот раз – молодящейся даме лет пятидесяти в потертых джинсах, с пирсингом на брови и с неестественно яркими аквамариновыми глазами («Линзы!» – не сразу поняла Маша), та посоветовала обратиться напрямую в Еврейский музей.

– Возможно, документы и дублируются, мадемуазель, – сказала она, заправив за ухо фиолетовую прядь, – но если семья, которую вы разыскиваете, еврейская, есть большая вероятность, что вы найдете ее там. У них есть архивы только по своим – так просто быстрее найдете.

Дама подергала мышкой: плоский экран на ее столе зажегся разноцветной психоделической картинкой. Она быстро вписала что-то в поисковик и открыла карту.

– Музей находится в Брюсселе, улица Миним, двадцать один.

Маша с досадой вздохнула, взглянув через плечо архивиста в карту на экране: улица Миним была в пяти минутах ходьбы от ее отеля. Но совет ей был дан здравый: поле поиска сузилось, появилась надежда отыскать хозяина странного герба чуть пораньше морковкиного заговенья. Вернувшись следующим поездом обратно в Брюссель, она в тот же день дошла до невыразительного серого здания в окружении антикварных лавок. Маша глянула на фасад музея: окна были закрыты пожелтевшими от солнца, большими черно-белыми фотографиями: могильный камень в истершихся буквах на иврите, какой-то древний подсвечник, два испуганных мальчика лет восьми со звездой Давида на рукаве – явно военная хроника. Маша отвела глаза и зашла под арку – в глубине виднелся маленький дворик, уставленный вечнозелеными растениями в кадках. Справа – пара ступеней и вход в музей. Наглухо закрытая дверь: музей работал до 17 часов.

Маша вынула из кармана джинсов мобильник, взглянула на время. Без пятнадцати пять. Что ж за невезенье-то сегодня такое! Музей был маленький, почти игрушечный. Сколько там могло быть посетителей за день? Вот и закрылся пораньше. Мало на что надеясь, Маша с досадой надавила на кнопку звонка.

– Иду! Иду! – вдруг раздался мужской голос с другой стороны дубовой двери. Послышался звук отпираемого замка, дверь открылась. В проеме появилась крупная фигура, судя по сильному развороту плеч под отличным темно-синим пиджаком, явно спортсмена. И еще, подняв глаза, убедилась Маша, откровенного красавца восточного типа: смуглая кожа, яркий рот, большие темно-карие глаза, волосы, вьющиеся крупными кольцами.

– Вы что-то хотели? – спросил молодой человек и улыбнулся, от чего стал еще краше.

Маша с непривычки даже несколько смутилась:

– Да. Мне посоветовали обратиться в ваш музей в антверпенском городском архиве. Дело в том, что я ищу одну семью…

Дверь резко распахнулась:

– Проходите. – Он пропустил ее в небольшую квадратную комнатку.

Маша огляделась: стол с кассой (вход – 5 евро); на стенах – черно-белые фото, она узнала улицу на левом берегу в Париже; плакаты антинацистского толка… Огромный яркий ковер петчворк: Моисей со скрижалями. Вертушка с открытками и прозрачный ящик для пожертвований.

– Значит, вы ищете свою семью? – спросил юноша уже по-английски, глядя на нее с явным сочувствием.

Маша помотала головой:

– Нет, я…

– Родственников, пропавших во время Холокоста? – перебил ее молодой человек.

– Нет, вы неправильно поняли. Я… Я не еврейка. – Маша увидела, как тот непонимающе нахмурился, и поспешила продолжить: – Дело в том, что я сейчас работаю над неким… искусствоведческим исследованием.

Юноша нахмурился еще больше:

– Искусствоведческим?

– Да, – смущенно кивнула Маша. – Я действительно ищу одну еврейскую семью. Богатую, скорее всего, из Антверпена.

Молодой человек чуть брезгливо усмехнулся:

– Если это касается произведений искусства, экспроприированных у евреев нацистами во время Второй мировой…

– О нет. Ко Второй мировой это не имеет отношения. Скорее, – улыбнулась Маша, – к войне восьмидесятилетней. 1555 года.

– Ого! – Юноша поднял бровь. – И что же с этой семьей случилось такого… достойного искусствоведческого исследования?

Маша растерянно пожала плечами:

– Увы, не знаю. Знаю только, что они были достаточно состоятельны, чтобы, с одной стороны, иметь свой герб, а с другой – собственность. И сложить камин из… – Маша порылась в сумке и дала юноше уже чуть потрепанные копии фотографий, – вот этих изразцов.

Молодой человек, смешно сморщив нос и склонив голову набок, перебрал листки и передал их обратно Маше.

– Чего конкретно вы хотите?

Маша показала пальцем на герб в углу изразца:

– Вот он, герб. И это моя единственная зацепка, потому что неизвестно, где он находился, тот самый камин. Я только смогла датировать сами изразцы: они выполнены примерно в середине XVI века.

Юноша кивнул, чуть нахмурившись:

– Я понял задачу. В нашем музее действительно есть материалы, связанные с евреями Бельгии: реестры семей, проживавших тут во время оккупации, перечень жителей иудейского вероисповедания в девятнадцатом и начале двадцатого века. Есть даже один 1756 года… Но глубже XVIII века, а уж тем более XVII… – Он развел руками. – Все крайне хаотично.

– Конечно, я все понимаю, – попыталась придать своему голосу оптимизма Маша.

– Не думаю, что на самом деле понимаете. – Юноша посмотрел на Машу и грустно улыбнулся. – В Бельгии имеются прекрасные упорядоченные архивы в том же Антверпене… Но конкретно наша, еврейская история – погромы, пожарища, бегство из одной страны в другую… Как бы вам сказать? Не способствует строгой организации материалов.

Маша грустно улыбнулась в ответ, кивнула:

– Революции, войны, миллионы погибших от репрессий. Видите ли, я сама не из той страны, которая способствует сохранению архивных данных. Но попытаться все равно стоит.

Молодой человек кивнул, будто принял ее в свой клуб, подал руку:

– Симон.

– Мария.

– Вы правы. – Он осторожно пожал Машину ладонь. – Давайте искать, Мария. Но все ж таки должен вас предупредить: эпоха, которая вас интересует, особенно… неприятная.

– Неприятная? – нахмурилась Маша. – В каком смысле?

Он указал ей на стул:

– Присядем?

Маша послушно села и подняла глаза на красавца, облокотившегося рядом на стол с кассовым аппаратом.

– В еврейской истории, и так изобилующей трагическими событиями, есть три самых страшных периода. Первый – разрушение и поджог Второго храма в Иерусалиме. Ну, вы, наверное, в курсе: огромный храм пылал десять дней, сам город был превращен в руины, а в восстании против римлян погибло более миллиона человек – колоссальная по тем временам цифра. Второй…

– Холокост, – кивнула Маша.

– Да. Шесть миллионов погибших. Истребленный язык – идиш. Об этих двух фактах знают все…

(Маша тактично промолчала: про разрушение Второго храма она помнила весьма смутно. Впрочем, кому интересна чужая, тем более столь древняя история?)

– Но есть еще и третье кровавое событие: Священная война против евреев, развернутая в испанском королевстве христианнейшими монархами Фердинандом и Изабеллой. В 1492-м они приняли в Альгамбре эдикт об изгнании. А дальше… Поднялась и набрала силу волна резни, погромов и насильственного крещения. Родилось в кострах и пытках чудесное предприятие, наводившее до XIX века страх на всю Европу.

– Священная инквизиция? – тихо уточнила Маша.

– Она самая, – кивнул Симон. – И те, кого не успели сжечь, тысячами стали покидать свои дома. Кто отправлялся в Турцию и Африку… А кто – искать место в Европе, где возможно было выжить. «И шли обессиленные пешком триста тысяч, в числе их был и я, весь народ – отроки и старцы, женщины и дети; в один день из всех областей королевства… Куда погнал их ветер изгнания…» – процитировал музейщик, прикрыв глаза, и Маша постеснялась спросить кого.

А Симон открыл глаза и добавил чуть смущенно, уже совсем другим тоном:

– Как ни грустно, гонение на евреев пришлось на прекраснейшую эпоху Ренессанса, расцвет искусств и наук.

Маша посмотрела на него без улыбки – чем-то, то ли разлетом плеч, то ли явной подкованностью в истории, он напомнил ей друга детства Иннокентия[3]3
  История дружбы Маши и Иннокентия рассказана в романе Д. Дезомбре «Призрак Небесного Иерусалима», издательство «Эксмо».


[Закрыть].

– Странно… И как вы думаете, почему? – спросила она.

– У меня есть одна мысль, – оживился Симон. – Понимаете, в эпоху Возрождения человечество стало вновь изучать античные тексты. И совсем рядом оказались другие тексты – еще более древние еврейские книги Талмуд и Тора. Но если от покрытых пылью веков античных текстов можно было не ждать беды, то тексты иудейские были слишком близки христианству и потому опасны. Многие монахи-доминиканцы, взявшиеся в ту пору читать Талмуд, чтобы участвовать в диспутах (да-да, было и такое развлечение в XIII веке в Арагоне, и все с целью доказать превосходство христианства!), сами перешли в иудаизм. И закончилось это для них плохо.

– Как именно? – спросила Маша, уже зная ответ.

Симон пожал плечами:

– Да как обычно в ту пору – их сожгли. Но священные еврейские книги с тех пор имели право издавать только на иврите – а на нем говорил и читал мало кто даже из самих евреев. Это с одной стороны. А с другой стороны, в Европе шестнадцатого века появилась другая «зараза», вредоносная для папского престола: лютеранство. Кстати, Лютер поначалу евреев очень даже любил: был уверен, что стоит им «узреть истинного Бога», как они станут его союзниками против католиков. Однако наши и в протестанты обращаться особо не торопились и умело лавировали в теологических войнах, сохраняя нейтралитет. Проблема в том, что ни Лютер, ни папа римский не были готовы простить нам такую политику невмешательства… И иудеев выгоняли то с одного, то с другого насиженного места. То тут, то там выходил эдикт какого-нибудь принца, позволяющий им селиться на своих землях (в обмен на серьезное финансирование очередной военной кампании, естественно). Но под давлением папы князек постепенно скисал и издавал следующий «запрещающий» указ. Обрадованные лавочники срывались с цепи и устраивали погромы в еврейских кварталах, и бедолаги вновь собирали пожитки, снова прощались со своими могилами и отправлялись в путь…

Симон взглянул на Машино серьезное лицо и вдруг улыбнулся:

– Впрочем, в этом кошмаре были и свои плюсы.

– Даже так? – Маша недоверчиво подняла бровь. – Это какие же?

– О! Умение увидеть плюсы даже в такой патовой ситуации – чисто еврейский конек! – сверкнул белоснежными зубами Симон. – Бегущие от инквизиции евреи добрались до Северной и Восточной Европы, с одной стороны, и до Константинополя и Леванта – с другой. Они принесли туда культуру и умения, до тех пор существовавшие лишь в Италии и Испании. Там они торговали, управляли землями, благодаря своим знаниям занимали ведущие посты и с Балкан, к примеру, могли даже влиять на европейскую политику. Но главное – они на несколько столетий усвоили главный урок.

– Какой? – спросила Маша.

Симон вновь улыбнулся, но глаза оставались грустными:

– Не смешиваться. Никогда не забывать, кто ты. – Он выдержал паузу и закончил: – Вот почему интересующий вас период так сложен. Это момент большого переселения, гонения через всю Европу. Существует серьезная вероятность, что семья, которую вы разыскиваете, оказалась в шестнадцатом веке во Фландрии после изгнания из Испании и Португалии, скрываясь там от «выкреста» Торквемады и инквизиции…

Андрей

Андрей молча сел в машину.

– Куда поедем? – Бедняга сержант все еще надеялся хотя бы на ужин в пристойном кабаке.

Андрей только покачал головой:

– Подожди. Дай подумать.

Он достал папку с досье по Славику. И, листая прошитые страницы, принялся размышлять.

Представим себе на секундочку, что слепая невеста Славика не соврала. Андрей не раз слышал, как у слепых за счет отсутствующего зрения обостряются прочие органы чувств – слух там и всякая прочая тактильность. С одной стороны, у пиромана с опытом тело действительно покрыто шрамами, по которым его можно опознать. С другой – даже если запросить официальный отчет по лагерному пожару, вряд ли ситуация коренным образом прояснится. Андрей представил дымящиеся останки барака, зэков, выносящих обугленные трупы… Полковник сказал, что никто не выжил, значит, погибших было минимум человек тридцать. Имелась ли возможность опознать каждого? Вряд ли. Допустим даже, что лагерное начальство недосчиталось одного трупа. Стали бы они поднимать бучу? Это при том, что в лагере не только случился пожар, но и пожарная часть оказалась неисправна, а дверь заблокирована. Впрочем, никто не выжил, значит, и рассказать ничего не может. Однако ЧП вышло межлагерного масштаба! Да что это он? Ему же даже не сообщили, что Славик – покойник! По официальным документам, которые якобы не успели выправить, он был еще живее всех живых. Имеет ли смысл возвращаться в Верхние Ляли, чтобы потрясти начальника ИК? Андрей на секунду задумался и сам же себе ответил: не имеет. Улетает он завтра, первым же самолетом, и лучшее, что он может сделать со своим временем, это выяснить, не наведывался ли Славик к кому-нибудь из близких. Андрей заглянул в папку: Сидюхина Кира Леонидовна. Тридцать пять лет. И координаты с телефоном.

Андрей протянул папку сержанту:

– Далеко отсюда?

Сержант глянул на адрес и расстроенно мотнул круглой бритой головой:

– Не-а. На машине – минут двадцать от силы.

Андрей кивнул и набрал номер бывшей жены Славика.

* * *

Жена была чем-то похожа на любовницу – очевидно, подумал Андрей, Славика привлекал один женский типаж. Худые брюнетки с относительно правильными чертами лица. Минимум косметики. Сидюхина, правда, была явно дамой с большими возможностями – это было видно и по отлично обставленной, полной книжных шкафов трехкомнатной квартире, и по отлично же сидящему костюму, в котором она его встретила. Приближалось время ужина – из-за закрытой двери кухни доносились высокие девчоночьи голоса. («У Славика – две дочки-школьницы», – вспомнил Андрей.) Девочки явно ссорились. Сидюхина извинилась перед Андреем, заглянула в кухню и что-то тихо сказала, от чего перебранка мгновенно закончилась, а на стоящего в коридоре Андрея пахнуло запахом рыбы с домашним пюре. Андрей уважительно поднял бровь – серьезная дама Кира Леонидовна, по крайней мере детей умудряется держать в узде.

Сидюхина проводила Андрея прямиком в гостиную, усадила в низкое кресло – одно из трех, стоящих вокруг телевизора, – сама села напротив, деловито кивнула, серьезно взглянув из-под ровной челки: мол, слушаю. Андрею пришлось уговаривать ее на встречу, и он обещал занять минимум времени, если она примет его сейчас же, поэтому он хотел было сразу приступить к делу, но задумался: как задать вопрос? «Не встречался ли вам, случайно, в последнее время покойный супруг?»

Он запнулся и в результате попросил:

– Вы не расскажете про своего бывшего мужа?

Сидюхина нахмурила тонкие высокие брови:

– Зачем это вам? И потом, я вроде все уже рассказала вашим коллегам во время следствия…

– Расскажите, пожалуйста, еще раз, – попросил Андрей, попытавшись как можно обаятельнее улыбнуться. – Кратко. Что он был за человек? Какой муж и отец?

Сидюхина подняла на него внезапно потяжелевший взгляд.

– Какой он был человек, я вам сказать не могу. Думала, что знаю его, но, как видите, основное пропустила. – Она горько усмехнулась. – А отец он был неплохой: когда дома был, и на кружки девчонок водил, и в театр, и в походы… – Она запнулась. – Костры жечь. Книжки перед сном читал, уроки проверял – все как положено. Только… – Она заколебалась, пытаясь подобрать слова.

– Только? – переспросил Андрей.

– Только как-то отстраненно. Будто повинность какую выполнял, понимаете? – Она пожала плечами, поглядела в слепой прямоугольник плоского телевизионного экрана, словно видела там своего бывшего мужа. – Но это я уже потом додумала, наверное. Когда все выяснилось. А пока жили, в такие детали не вникала: занимался девочками – и слава богу. – Сидюхина усмехнулась. – Чего копаться, мужик на престижной работе работает, зарабатывает хорошо, не пьет, с детьми возится и даже в командировки регулярно ездит – от себя отдохнуть дает. Не муж – сокровище!

– Подруги завидовали? – понимающе спросил Андрей.

Она кивнула с какой-то злой веселостью:

– А как же! От зависти и нашептывать стали: мол, слишком часто по делам укатывает, мало ли, кого на стороне отыщет – такой весь из себя представительный и одет с иголочки. Ты, Кира, с ним поосторожнее: вот найдет себе по зазнобе в каждом из облцентров, куда с аудитом ездит, а то еще и в самой Москве какую цацу и – фьють!

– А вы что?

– А я – как обычно. – Она пожала плечами. – Сначала не слушала, потом стала телефон проверять на наличие нестертых эротических СМС и звонить в гостиницы вечерами – проверять, там ли.

– Ну и как?

– СМС не нашла, – снова усмехнулась Сидюхина. – Но это и неудивительно: он у меня был парень аккуратный – не зря всю жизнь с цифрами дело имел. А вот со звонками в гостиницы вышла накладка: его действительно часто вечерами на месте не было. Звоню – а там длинные гудки.

Андрей улыбнулся:

– И вы решили, что у него есть любовница?

– Да. Даже несколько. Сильно расстраивалась. Зря, как выяснилось, – улыбнулась она в ответ. – Он не гулящий был, мой Славик. А просто маньяк-убийца. Прям от сердца отлегло…

И Кира снова повернулась к экрану, словно видела на нем какое-то свое, личное кино. Они помолчали.

– Девочек жалко было очень, – сказала она наконец совсем другим, не ерническим, тоном. – Все эти газетные передовицы с его фото и хроникой пожаров, передачи по местному телевидению… Они очень переживали. Мне пришлось взять девичью фамилию, перевести их в другую школу… Я ведь, знаете, из хорошей семьи: прадед ссыльный, из эсеров. У нас всегда и книжек много дома было, и картин. Славик по молодости – а мы с ним с пятого курса вместе были – совсем в этом не понимал, а потом ничего, пообтесался. Даже когда в командировки ездил, по музеям, по выставкам ходил. Потом мог мне с гордостью рассказывать, как глядел в Москве на прерафаэлитов… – Она махнула рукой. – Не знаю, это ли вас интересует?

Андрей замялся. Про прерафаэлитов ему было правда не очень интересно: он, честно говоря, и не знал, кто они такие.

Он попытался поспрашивать «ближе к делу»:

– Скажите, не появлялся ли в последний год ваш бывший муж где-нибудь поблизости от вас или детей?

Сидюхина, казалось, совсем не удивилась вопросу:

– Нет, мы уже полгода как вместе не живем. Он переехал обратно в Первоуральск, там у него все родные.

И, заметив удивленное лицо Андрея, нахмурилась:

– Вы же про второго супруга спрашиваете? Я снова замуж вышла. Два года назад.

– Поздравляю, – невпопад сказал Андрей.

– Не с чем, – усмехнулась Сидюхина. – Не срослось у нас. У первого подозревала любовницу, а он оказался убийцей. А тут второй стал поздно ночами возвращаться – ну, думаю, помогу следствию, изобличу очередного маньяка, раз они на меня такие падкие…

– И что оказалось? – поднял бровь Андрей.

Сидюхина повела плечами:

– Да банально все оказалось, слава богу, без пожарищ и трупов. Блондинка, вполне себе живая, лет двадцати пяти. И я решила – завязываю с этим делом. Это я о супружестве и семейной жизни. Есть во мне теперь благодаря Славику некая деформация: спокойно жить уже, наверное, ни с кем не смогу.

И, вновь переведя взгляд на серый экран, она поежилась:

– Знаете, что самое страшное? Обыденность нашей с ним жизни. Не особенно счастливой, но и неплохой, без выяснений отношений, ровной. Общие дети, общая постель, общие семейные ужины. Спокойная близость – когда знаешь уже все родинки на теле, и он тебя раздражает, конечно, но в меру. А потом… – Она склонила голову на плечо, и Андрей понял, что она видела в плоском телеэкране – свое собственное отражение. Себя саму, как Алису в Зазеркалье. Серую Алису в бесцветном, мертвом Зазеркалье. А Сидюхина продолжила: – Потом вдруг понимаешь, что жила все это время с монстром, который не просто убивал, а наслаждался зрелищем чужой смерти. В свободное от семейной жизни и аудита время. От этого можно сойти с ума, и я точно сошла бы, если бы не девочки. Банальность зла… – Она покачала головой и добавила тихо и четко: – Слава богу, что он умер! И не является теперь мне даже в кошмарах.

Андрей кивнул: не подставляя себя под еще хрупкую версию возможного воскрешения, он получил всю информацию. Но на всякий случай спросил:

– А с друзьями его вы еще общаетесь? Может быть, с родителями?

Кира пожала плечами:

– Друзья у нас были «семейные», скорее, мужья моих подруг, чем лично его. Родители, к счастью для них, умерли уже: мать лет пятнадцать назад, от рака. А отец – сравнительно недавно, но до того, как все вышло наружу. Надо бы сдать их квартиру – она девочкам перешла по наследству. Но у меня сил нет даже войти туда, убраться… Мы же в ней месяцами жили в молодости, когда родители летом на дачу уезжали. Знаете, слишком много воспоминаний…

Андрей задумчиво посмотрел на нее и – решился:

– Не одолжите ключи? Я бы хотел там все осмотреть. На всякий случай. А ключи мы вам вернем. Самое позднее – завтра.

Кира удивленно на него взглянула: откуда вдруг такой интерес к покойнику? Но через пару минут вынесла из другой комнаты ключи на тонком ремешке. И адрес написала на листке в клеточку, явно вырванном из дочкиного черновика. Потом подумала и приписала еще фамилию: Грибоедов.

– Кто это? – повертел листок в руках Андрей.

Кира отмахнулась:

– Да на всякий случай. Раз уж вы так глубоко копаете… Это Славиков учитель по литературе. Славик был с ним очень близок. Вот вы спрашивали про друзей, а Сан Саныч не другом был, а как бы это назвать? Наставником? В общем, у меня создавалось иногда такое впечатление, что Слава перед ним отчитывается, что ли. Он и домой иногда к нам приходил, девочкам всегда книжки приносил из списка внеклассного чтения. – Она улыбнулась. – Долго не сидел. Чаю попьет, задаст пару вопросов, будто беспокоится о чем-то… Одним словом, тут случилась странная история. Я, как вам уже говорила, после ареста и суда над Славой поменяла квартиру. И тут в супермаркете встретила старика Грибоедова – фамилию я его всегда помнила отлично, уж больно забавно, что у преподавателя литературы фамилия, как у русского классика. Так вот, обычно я сама от знакомых из прошлой жизни хоронюсь. А тут он, очевидно, заметил меня первым и неловко попробовал улизнуть, но свернул по дороге какую-то банку железную с карамелью, и она покатилась по полу прямо мне под ноги. Тогда он сделал над собой усилие и поздоровался, спросил, как дела у девочек. Сказал, что живет поблизости… Но удивило меня не это, а выражение его лица. – Она на секунду замялась, явно подбирая слова. – Оно было очень виноватым. Очень!