Текст книги "Чистый лист"

Автор книги: Дарья Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Впрочем, долго удерживать мою ладонь и усиливать ощущение неловкости хозяин не стал. Упер руки в бока, окинул нас обоих долгим, пристальным, каким-то заговорщицким взглядом.

– Какова барышня-то, а! Где такую деву морскую отловил, а?

– На суше, – улыбнулся Недич, конечно, не вдаваясь в подробности.

– Ах, хороша! – одобрительно прицокнул языком хозяин. – А мы все гадали: парень молодой, справный, но все один и один – беда! А ты, вишь, хитрый, редкую рыбку караулил, не абы какую. Ну, добре, то-то Дудица порадуется! Она уж больно сокрушалась, что молодой князь словно бирюк. Какой, мол, хозяин из мужика, ежели у него даже бабы нет?

– Сава, у тебя не язык, а помело, – заметил Май, которого высказывания Хорича заметно смутили.

– А что, красавица еще пока не невеста? – искренне изумился тот. – Так, может, я старшего своего балбеса к вам пришлю? Хороший парень, рукастый, да только вот тоже до сих пор не женатый… Видать, так же перебирает. Тоже мне, нашелся князь!

– Не надо старшего! Нам бы… – попытался унять его Недич, но куда там!

– А, то есть красавица все-таки занята, но пока еще об этом не знает? – еще больше обрадовался Сава. – Понимаю, понимаю. Так ты не робей и долго не тяни, а то ж уведут красоту такую, а? Эх, молодежь! – Он вновь прицокнул и все-таки вспомнил, зачем приходил: выставил на стол кувшинчик с вином. После чего ушел, тихонько насвистывая какой-то бодрый мотив, а я, покосившись на донельзя смущенного Мая, наконец дала волю смеху, щекотавшему все это время нос и клокотавшему в горле.

– Не обращай на него внимания, – попросил тезка. – Сава тот еще болтун.

– Да ладно, такой забавный дядька, – весело возразила я. – Мне кажется, он тебя намеренно дразнит, потому что ты ведешься, как мальчишка. Только я понять не могу почему. Взрослый мужчина вроде бы, даже был женат… Ой, извини! – ахнула я, прикрыла ладонью рот и виновато уставилась на спутника.

– Горан растрепал? – проницательно уточнил Май, уже вполне спокойный. Странно, но упоминание той истории даже как будто помогло ему справиться с замешательством. – Не за что извиняться, во всей этой дрянной истории развод беспокоит меня меньше всего, – отмахнулся он. – А что до Савы… Майя, при чем тут возраст и брачный статус? – вздохнул тезка. – Бесцеремонность Хорича неприлична, в том обществе, в котором я вырос, за такое вызывают на поединок. Я, конечно, и прежде видел, что он за языком особо не следит, но такого все-таки не ожидал и… растерялся. Ну не драться же с ним, в самом деле! Отрадно, что тебя его поведение не задело, но…

– Сложно жить аристократам, – вздохнула я. – Не задело, он забавный. А я тоже веду себя жутко неприлично, да?

– Ты обычно не выходишь за рамки эксцентричности, – осторожно возразил Недич. – Да и… непосредственность твоя чаще всего проявляется в личном общении, это совсем иное.

– Могу пообещать постараться вести себя приличней, но за результат не поручусь. – Я виновато развела руками.

– Не нужно, – возразил Май и улыбнулся. – Тогда это будешь уже не ты.

На этот раз уже мне стало неловко под его теплым, немного насмешливым взглядом. Но меня спасло появление все того же шустрого мальчишки с большим подносом. Недич разлил вино, некоторое время мы молчали, отдавая должное действительно прекрасно приготовленной рыбе и потрясающе вкусному салату с креветками.

– А ничего, что ты за рулем? – полюбопытствовала я, одновременно с тезкой пригубив напиток.

– В каком смысле? – озадачился Май и тут же с улыбкой продолжил, сообразив: – Не думаю, что от бокала молодого вина я утрачу контроль над авто.

– Наверное, – согласилась рассеянно. – Но у меня есть смутное ощущение, что это нарушение закона. Похоже, очередной привет из прошлого.

– Честно говоря, некоторым действительно не помешал бы законодательный запрет, – заметил Недич. – Когда собственного разума не хватает, иногда помогает угроза наказания.

Поздний завтрак мы закончили в благодушном настроении под неторопливые рассуждения о тонкостях вождения и местного законодательства. Оказалось, в этом вопросе многие вещи мне понятны и знакомы, они повторяют те, которые хранила моя дырявая память. То есть я чувствовала, что местных правил гораздо меньше, многого вспомнить не могла, но то, что имелось, вполне соответствовало моим представлениям о правильном и хорошем.

Провожать нас снова вышел Сава, который в этот раз обошелся без сомнительных комплиментов и восторгов, ограничившись типичными пожеланиями радушного хозяина: заходить еще, и почаще, советовать знакомым и не поминать дурным словом, если что не так.

Пошли мы не к машине, а к каменной лестнице, спускавшейся к морю чуть в стороне от ресторанчика, среди густой «ничейной» зелени. За скалы здесь цеплялся густой колючий кустарник вперемежку с корявыми невысокими сосенками, а у их подножия стелилось еще что-то хвойное, оплетенное буйными живучими вьюнками с круглыми листьями и мелкими синими граммофонами цветов.

Любуясь, спускались без спешки. Неторопливости способствовала и крутизна ступеней, местами здорово изгрызенных ветром и водой. Впрочем, ботинки у меня были удобные, да и Май держал под руку, так что упасть я всерьез не боялась и потому со спокойной совестью наслаждалась видами и прогулкой.

Пляж оказался полосатым: зыбкая и переменчивая полоса прибоя, полоса тяжелого и густого от влаги песка, полоса зеленовато-бурых водорослей, выброшенных волнами, полоса мелкого ракушечника и, наконец, слоисто-полосатые береговые скалы.

Сейчас море было спокойным, а во время сильного волнения вода, наверное, захлестывала берег полностью, и по растительности на скалах легко можно было определить безопасную зону. Ниже нее выживали только пучки желто-зеленой и на вид ужасно колючей травы, а еще ниже, прямо на мелком ракушечнике, торчали неожиданно крупные для такого неудачного места цветы – белые лилии на тонких ножках сантиметров тридцати высотой.

Хотелось бы посмотреть на это в плохую погоду. Зрелище, должно быть, завораживающее…

Шагать по ракушечнику в ботинках оказалось удобно, и я в очередной раз похвалила себя за выбор обуви. Хотя Май все равно бдительно следил за каждым шагом и явно готовился в любой момент меня подхватить. И хоть я понимала, что это очередная дань воспитанию, все равно было немного обидно. Особенно в первое время, пока Недич косился на меня очень напряженно. Я не горная антилопа, но все же не настолько кривонога!

Потом тезка все же расслабился и перестал дергаться от каждого моего резкого движения: поверил, что падать и ломать себе конечности я не собираюсь. То ли он прежде общался с крайне неустойчивыми девушками, то ли эти девушки сознательно демонстрировали чрезмерную падучесть, то ли Май впервые потащил девушку гулять на дикий пляж и не сразу приноровился. Я склонялась к последнему варианту.

Солнце изрядно припекало, и я со все возрастающим интересом косилась на близкую воду. Но потом с какого-то камня «пощупала» прибой и признала правоту Недича, уверявшего, что купаться не захочется: море было не ледяным, но все же очень холодным. Не настолько тут жарко…

Май по дороге развлекал меня рассказами о местности, здешними легендами и народными сказками о встрече рыбаков со всевозможными морскими духами.

Упомянул и морских дев, любимых персонажей местного фольклора. Сотканные из пены красавицы морочили головы морякам и заманивали их в пучину. Но не всегда, была у их жертв лазейка: если поймать такую деву, удержать и не поддаться мороку, умудрившись в это время еще и не утонуть, она соглашалась быть моряку послушной и верной женой. Тот, кому удавалось заполучить себе подобную невесту, больше не знал неудач в море – сети всегда были наполнены рыбой, штормы обходили стороной, лодка не давала течи, да и во всех остальных отношениях дом с появлением волшебной жены становился полной чашей.

По-моему, достаточно вредная сказка, которая только поощряла наивных любителей халявы сигать за борт. С другой стороны, может, оно и к лучшему? Естественный отсев наивных дурачков…

– Май, а можно все-таки задать личный вопрос? – через некоторое время не утерпела я. – Понимаю, не мое дело, но…

– Я предполагал, что ты не выдержишь раньше, – со смешком ответил Недич. – Спрашивай, конечно.

– Почему ты не отправишь сестру лечиться?

– На каком основании? – поинтересовался он. – Она взрослая женщина, самостоятельная. И она не безумна, как может показаться на первый взгляд. Обрати внимание, Любица умеет останавливаться. Да, ведет себя так, что это сбивает с толка, но она способна держать себя в руках. Да и подобные истерики сестра устраивает исключительно для меня, со всеми остальными мила и приветлива. Не исключено, что ей нужна помощь, но не настолько, чтобы оказывать ее принудительно.

– Мне кажется, нормальный человек не может закатывать такие скандалы только кому-то одному, а с остальными быть лапочкой, – проворчала я. – Но мне сложно поверить, что она способна на подобное в здравом уме. Вас ведь вместе воспитывали! Не может же она не понимать, что такие скандалы не красят в первую очередь ее! И психическое расстройство прекрасно все объяснило бы. Неужели в здравом уме можно дойти до… такого!

– До какого? – Май вздохнул. – Она просто выражает собственную ненависть – как умеет. Прежде у нее такой необходимости не было, всех заклятых подруг Любица способна поставить на место одним взглядом – как и положено княжне. А на меня ее взгляды не действуют, вот она и начинает вести себя как капризная, избалованная девочка.

– Мне кажется или ты действительно ее оправдываешь? – опешила я.

– Не оправдываю, но – понимаю. Наверное, я отчасти виноват в том, что она дошла до такого. Надо было раньше поставить ее на место, а я… – Так и не сумев подобрать подходящее слово, мужчина махнул рукой.

– Наверное, стоило. Хотя ставить это тебе в вину странно. – Согласиться с его видением ситуации я не могла. – Но это было неожиданно. Никогда бы не подумала, что ты умеешь так рычать. Прямо жуть!

Тезка в ответ засмеялся.

– Почему?

– Ты такой спокойный, выдержанный, мягкий. Меня вот терпишь, сестрицу эту свою сколько терпел…

– А как это связано? – с иронией уточнил Май. – Мне кажется, если рычать из-за каждой мелочи, толку от такого поведения не будет, разве нет?

– Ну да. Нет, я все понимаю, не думай. Постоянная ругань – это признак не силы, а слабости, и я ни в коем случае не считала тебя бесхарактерным: раз уж ты дирижаблем командовал, то, наверное, умеешь заставить себя слушаться. Но… в общем, очень неожиданно было. Хотя красиво, конечно.

– Красиво? – озадаченно переспросил Недич. – Все же у тебя очень своеобразная логика.

– Еще как красиво! Нормальная логика, ты просто себя со стороны не видел. Вон даже сестрица твоя сразу прониклась… Слушай, а как Любица вообще попала в квартиру? Ты же перенастроил охрану. Или в твоем присутствии может войти вообще кто угодно? А вдруг ночью воры влезут?!

– Все просто, – вздохнул Май виновато. – Это моя безалаберность, я не запер дверь. Не привык – что раньше тут, что в Зоринке никогда не было такой необходимости. На территорию общежития вообще никто посторонний не может пройти без особого разрешения, которое каждый раз дается отдельно, а в доме все устроено немного иначе. Прости. Я обещал, что никогда больше…

– Да не извиняйся, она гораздо сильнее расстроила тебя, чем меня. Лучше расскажи, как там устроена охрана? А то у меня ощущение, что ее вообще нет. Нигде. Я вон даже пресловутого консьержа не видела, мы каждый раз в подвал приезжаем!

Оказалось – охрана работала. И в университете, и в квартире.

В Зоринке разрешение на беспрепятственный проход выдавалось только студентам и преподавателям. Они же могли привести с собой кого-то постороннего, и отпечаток ауры такого гостя оставался в памяти охранного контура.

Конечно, я тут же забеспокоилась, не всплывет ли в неподходящий момент информация о существе с пустой аурой, которое в здание не входило, но зато вышло. Май подтвердил, что заметить могли – но только в том случае, если бы кто-то начал целенаправленно сравнивать. А к памяти охранного контура обращались только тогда, когда что-то случалось, и уж точно не просматривали все записи подряд. Да и Стевич обещал решить вопрос с охраной, а как именно – Маю было неинтересно. В конце концов, это больше нужно именно профессору.

В доме все работало немного иначе. Там никто не мог заставить обитателей каждый раз встречать гостей внизу – непременно нашлись бы недовольные, и мог выйти скандал. Поэтому охранных контуров было несколько: по одному у каждой из квартир и большой, общий. Внешний пропускал посторонних, не внесенных в особый список «нежелательных гостей», только на первый этаж, к консьержу. Тот проверял, дома ли хозяин и не предупредил ли о том, что никого не желает видеть, и пропускал дальше. А там уже жилец с помощью замка и внутреннего контура решал, ждет он гостей или нет. И вот именно этот внутренний контур Май забыл замкнуть, когда вернулся вечером домой.

Объяснение оставило у меня чувство внутреннего удовлетворения и смутную, необъяснимую ностальгию.

С охранной системы потихоньку перешли к общим особенностям и ограничениям магии, а потом и на легкомысленную болтовню обо всем на свете.

В какой-то момент мы укрылись от жары в тенистом гроте, в глубине которого бил обжигающе-ледяной родник. Май усадил меня на собственный расстеленный пиджак, потом все же поддался уговорам и сам пристроился рядом. Вспомнил несколько забавных и жутких историй про контрабандистов. Было очень хорошо и уютно прижиматься плечом к теплому плечу, слушать интересные байки и не думать о чем-то серьезном. Если бы тезка еще догадался меня обнять, вышло бы совсем здорово…

Мысль эта озадачила своей внезапностью, потом пришло осознание: наша прогулка очень мало напоминала поездку с целью развеяться и подышать свежим воздухом, зато здорово походила на самое настоящее свидание. А когда я поняла, что это обстоятельство меня совершенно не тревожит, даже наоборот, поспешила отогнать несвоевременные мысли. Я лучше их потом, в одиночестве обдумаю, а пока буду наслаждаться моментом и хорошей компанией.

Немного померзнув, мы отправились гулять дальше. Смеялись, болтали, снова смеялись, довольно быстро выкинув из головы все неприятности и некрасивую утреннюю сцену.

Помогая мне преодолевать всевозможные препятствия вроде груды камней или ручья, Май порой подавал руку и в какой-то момент просто не выпустил мою ладонь, кажется, даже не заметив этого. А я заметила, стало смешно, неловко и до невозможности приятно. Внутреннее мое состояние в это время достигло полного равновесия с внешним обликом, потому что ощущала я себя легкомысленно-счастливой девчонкой.

А еще я обнаружила, что мне не мерещилось: глаза Недича действительно поменяли цвет. Они стали синими-синими, как летнее небо после заката, и от этого сделалось еще легче и радостней. Но открытие это, боясь спугнуть первую маленькую победу, я оставила при себе. Вряд ли Май сам заметит, а там, глядишь, и до остального очередь дойдет!

ГЛАВА 6
Слишком живое прошлое убивает будущее

К счастью, никакие события, визиты и известия чудесный день не омрачили. Мы вернулись в город ближе к закату, остановились поужинать в первом попавшемся ресторанчике, за который зацепился взгляд. Не прогадали, готовили там хорошо. Потом еще немного посидели в кабинете, где Недич снова возился со своей «ювелирной стройкой», а я устроилась в кресле с книгой.

Правда, с чтением не складывалось, все мысли занимали Май и сегодняшняя замечательная прогулка. И воспоминания о проницательности Стевича с его «известным концом проживания под одной крышей молодого мужчины и молодой девушки».

Следовало признать, что в своего временного покровителя я влюбилась. А если немного подумать, становилось очевидно, что другого выбора у меня, в общем-то, с самого начала не было: Май слишком замечательный, чтобы оставаться к нему равнодушной.

Открытие это я приняла на удивление спокойно. Наверное, ощущала нечто подобное когда-то давно, и воплощение эмоций в слова ничего не поменяло. Что вдвойне странно, не волновало меня и ближайшее будущее этого чувства. Никакой паники и опасений, что оно останется безответным; мне просто было хорошо, вот именно сейчас и именно так, а что произойдет потом – потом и посмотрим.

Впрочем, одна сложность в моей жизни все-таки возникла: навязчивое желание поцеловать Мая. Не настолько навязчивое, чтобы я не могла его контролировать, по крайней мере наяву. Но все равно досадное! А что уж мне ночами снилось после таких размышлений – в любом случае никто не узнает.

На следующий день нас снова ждали Зоринка и Стевич с очередным осмотром. А по дороге – неожиданное открытие: окружающий мир утратил для меня дополнительные краски и стал намного скучнее. С одной стороны, эта перемена принесла понимание, что я на пути к выздоровлению, а с другой – все же с цветными прядками было интереснее, да и привыкла я к ним.

А еще неприятно царапнула мысль: мое выздоровление означает, что как будто бы и нет больше необходимости прятаться от мира у Мая. Нет, я верила, что он меня вот так просто не бросит, не выгонит, вроде даже обещал показать верфи, когда мое состояние улучшится. Но все равно было тревожно, и потому делиться новостями с Недичем я пока не стала.

Зато сообщила Горану, когда мы остались наедине. Профессор растерянно кашлянул, смерив меня озадаченным взглядом, и поспешно загнал на измерительный стол.

– Ну, что там? – не выдержала я, когда Стевич разрешил снимать ремни.

– Прогресс… ошеломляющий, – рассеянно ответил он. – Ты уже совсем не похожа на стертую, просто человек, оправляющийся после серьезной болезни. Такими темпами через пару дней можно будет забыть, откуда ты вообще взялась. Май не сказал, когда вернется? Мне срочно надо снять с него показатели. Ты не заметила никаких изменений? У него не появились спектральные метки?

– Нет, вчера не было. Но глаза поменялись, – нашла нужным уточнить я.

– Глаза? – Стевич уставился на меня в недоумении.

– Ну да. Были черные, стали синие. А что? Разве так не должно быть?

– Конечно нет! – возмутился Горан и даже нервно всплеснул руками.

Оказалось, я немного неправильно понимала эту деталь. Цвет глаз был явлением наследственным и в течение жизни не менялся. Они только у стертых белели и теоретически после восстановления могли измениться. Говорило это о том, что восстановление пошло неправильно, что больной подвергся какому-то воздействию – умышленному ли, нет ли, но достаточно серьезному. Если не магическому, то хотя бы психологическому.

А о таком, чтобы глаза человека меняли цвет во взрослом возрасте безо всякого стирания, Стевич прежде попросту не слышал.

– Это не опасно? – тут же всполошилась я. – Синий – это же вроде бы разрушение и хаос, да?

– Не дергайся, – недовольно поморщился Горан. – Причин для паники нет, а синий – это не только разрушение, но еще изменение и начало нового. Ничего ужасного нет ни в каком из цветов. Это все, пожалуй, стоит расценивать как… хм. Да вот хотя бы как начало новой жизни. Но мне срочно нужно его измерить! – Профессор увлеченно зашуршал блокнотом, отыскивая какие-то предыдущие записи.

– Ну придет – измеришь. Скажи пока, почему я не видела в волосах черных меток? Почему это словосочетание кажется мне смешным, не спрашиваю, это явно что-то из прошлой жизни.

– Понятия не имею. Какие-то индивидуальные особенности восприятия, – отмахнулся Стевич с таким видом, что я сразу поняла две вещи: во-первых, это не ответ, а уклонение от него, а во-вторых, настаивать на своем бессмысленно, все равно не расскажет. Ну и ладно, не хочет говорить – не надо. Вот выучусь и сама узнаю!

– Но ты можешь хотя бы рассказать, что со мной будет? И вообще, меня давно мучает вопрос: если мое тело – это гомункул, то насколько оно вообще соответствует нормальному человеческому? Внешне-то я его вижу, а внутри?

– Да все у тебя нормально, – нехотя буркнул Стевич, но потом все-таки поднял на меня укоризненный взгляд. – Сама подумай, если мы создавали человеческое тело, какой смысл был делать его отличным от нормального человека?

– А зачем вы его создавали?

– Проверка возможности переноса сознания из одного тела в другое, а если не получится – материал для пересадки органов, – пояснил Горан.

– И кому вы планировали пересаживать органы гомункула? – спросила с подозрением. – И чье сознание в него вселять?

– Если бы получилось – нашли бы кому, – отмахнулся Стевич. – А заранее такие вещи планировать глупо и бесчеловечно. Это же эксперимент, кто знал, чем он закончится? Вдруг тело окажется нестабильным? Вот пересадишь кому-то сердце, а оно через луну разложится на составляющие… Нет уж. Предваряя твой следующий вопрос – тебе это не грозит, не дергайся.

Я вздохнула. Легко сказать – не дергайся! Мог бы про эти свои опасения не говорить. Да и про остальное – тоже. С другой стороны, все это неприятно, но… они же не разобрали меня на ценные составляющие, когда все пошло не так. Поэтому – какая разница?

– А из чего вы меня собирали? – полюбопытствовала я.

– Ты точно уверена, что хочешь это знать? – очень ехидно осведомился Стевич, насмешливо выгнув брови.

– Уже не уверена. Но – говори, а то меня любопытство замучает.

– Три литра донорской крови от разных людей, два литра молока, немного минеральных удобрений, мела и некоторых других элементов. Пятьдесят килограммов говяжьей обрези, костей и потрохов из лавки мясника, – перечислил Горан, с искренним злорадным удовольствием наблюдая за моей реакцией. – Чем изменяемое вещество ближе к результату по структуре и составу, тем проще и эффективней работа.

– Ясно, – через несколько секунд протянула я, рассеянно пялясь в пространство перед собой и пытаясь как-то уложить в голове информацию. Потом нервно хихикнула. – Дефицит финансирования, пособия лепятся из говна и палок.

– Ну, не настолько фатально, – со смешком возразил Стевич. – Все-таки это не мусор и не отходы. Мясо использовали вполне свежее.

Я бросила на него задумчивый взгляд, пытаясь на глаз определить, издевается он так или утешает, а потом не выдержала – и расхохоталась.

– Только Маю об этом не говори, ладно? – попросила с трудом сквозь смех. – А то мало ли как он воспримет…

Стевич задумчиво осмотрел меня с головы до ног – не то прицеливаясь, не то прицениваясь, и в конце концов заметил:

– Не думаю, что он проявит брезгливость. Не думаю, что он вообще обратит на это внимание! Но если хочешь – не скажу, будем считать врачебной тайной.

– Это что же получается, если кто-то меня коровой обзовет, мне и возразить нечего будет? – задумчиво предположила я и вновь захихикала.

Под чуть насмешливым взглядом Стевича чувствовала себя глупо: сама пошутила, сама посмеялась. Но ничего поделать с немного истерическим весельем не могла.

– Горан, а ты не знаешь, что могло так повлиять на Мая? Не только ведь мое общество, правда? – протянула задумчиво. – Я, конечно, само очарование, да и цвета – черный с белым – действительно кажутся противоположными, поэтому процесс видится естественным. Но хотелось бы, знаешь ли, подробностей. Не в научных терминах, на пальцах. Как именно это работает?

– Если я выясню точно, ты сможешь прочитать об этом в каком-нибудь толстом научном журнале, – со смешком отмахнулся мужчина. – А то еще, может, Ивичевскую премию дадут, – размечтался он.

– Мы будем за тебя болеть. Погоди, тебе премию… а как же те двое ребят аспирантов? – вспомнила я.

– Я с ними поделюсь, – весело фыркнул Горан. – Что, думаешь, мерзавец задвинул пару юных дарований? Не переживай за них, они как работали со мной, так и работают. Ты просто с ними по графику не совпадаешь. А зачем они тебе?

– Да просто так. – Я развела руками. – Хочется немного расширить свой круг знакомств, а больше я кандидатур не вижу. Нет, Май чудесный и лучше всех, но мне как-то даже неловко постоянно ходить за ним хвостом. В идеале мне бы, конечно, подружку… Жалко, что сестра его такая психованная.

– Сестра, – задумчиво повторил Горан, вздохнул и махнул рукой. – Там тоже не все гладко и очевидно. Смотреть надо, а она мне не пациент и не друг.

– Ладно, не хочешь про нее – давай опять про Мая, – легко согласилась я. – Расскажи, что на самом деле случилось с его дирижаблем?

– А можно я просто спокойно займусь своими расчетами? – Стевич воззрился на меня с укором.

– Нет, – твердо ответила я и пояснила под его взглядом, полным восхищенного возмущения такой наглой прямолинейностью: – Ты меня создал? Вот и будь добр отвечать на вопросы собственного детища. Ты же отец трех детей, ну должен же что-то понимать! – добавила не без ехидства.

– Они пока еще слишком маленькие для того, чтобы отвлекать меня от работы.

– Или жена у тебя слишком добрая, – легко парировала я. – Горан, ну мне скучно, у меня же даже книг с собой нет! Зато представляешь, как здорово будет, когда Май меня заберет?

– Жду не дождусь, – иронично отозвался Горан, но бумаги свои все-таки отложил.

Ничего внятного он, правда, рассказать не сумел, но не из вредности, а по неосведомленности. Дирижабль потерпел крушение в горах, где поиски выживших и обломков осложнялись очень трудным, изрезанным рельефом и потому опасной ветровой обстановкой. Поиски начали почти через полсуток после крушения – пока поняли, что и где случилось, наступила ночь. К вечеру первого же дня повезло, обломки обнаружили, но добраться до них так сразу не удалось – ни самолет, ни шар посадить возможности не было. Но, судя по виду обломков дирижабля, найти выживших надежды не было.

А на третий день после крушения Мая подобрали местные пастухи. Истощенного, израненного, чуть живого, в беспамятстве – почти в пятнадцати километрах от места аварии, если по прямой. Как именно он туда добрался, оставалось загадкой: даже потом, придя в себя, Недич так и не сумел вспомнить обстоятельства аварии.

И, пожалуй, не было ничего удивительного в том, что подобное появление капитана погибшего дирижабля всем показалось подозрительным. Это я твердо знала, что ничего дурного Май сделать не мог просто потому, что это Май, а со стороны чудился мерзкий душок. В скандальной горячке громкой трагедии озвучили поспешные выводы – надо было найти виноватого. Младшего Недича взяли под стражу прямо в больничной палате, когда он не то что сбежать – говорить едва мог.

Но, надо отдать должное как владыке, так и ведущему дело следователю, дотошность не позволила им вынести приговор на одном только основании фантастического везения, поэтому через три недели собранная и тщательно оснащенная экспедиция добралась до места аварии. Еще через полторы луны экспедиция вернулась с результатами, из-под стражи Мая выпустили, но продолжили трепать нервы.

Именно тогда он нашел убежище в Зоринке. Старый ректор университета хоть и не встречался лично с каждым служащим, но, похоже, был в курсе последних новостей и показал себя при этом, на мой взгляд, очень достойно. Всех недовольных и интересующихся, почему преступник на свободе и что он вообще забыл в таком замечательном учебном заведении, профессор Дудкович вежливо посылал. Мол, профессиональные качества преподавателя Зоринку устраивают, а к его боданию с законом университет отношения не имеет. Человек на свободе, не прячется, его не задерживают? До свидания, господа.

В итоге после долгой муторной волокиты обвинения с тезки сняли. Авария была названа результатом несчастного случая, невиновность капитана – доказана. Владыка объявил младшего Недича новым князем и даже публично извинился. Май столь же публично пообещал служить владыке, народу и стране верой и правдой, а историю потихоньку замяли. Хотя подробный отчет так и не опубликовали, что некоторое время подстегивало слухи и сплетни о том, как и какой ценой Недич договорился с владыкой. А потом затихли и они.

Сволочь этот владыка. И следователи его – сволочи! Можно подумать, они действительно все это время не могли отличить несчастный случай от злого умысла! А потом ручки умыли, а бедному Маю отмывайся! А он этой сволочи еще и присягал…

– Ты в курсе, что уже наговорила на луну ареста за оскорбление правящей семьи? – со смешком предупредил Стевич, наблюдая за моими метаниями по лаборатории.

– Да хоть на год! Бедный Май… Ух, мне бы этого владыку вместе со следователем, я бы им глаза выцарапала! Как можно было так долго разбираться?!

– Май мне друг, но ты говоришь ерунду, – поморщился Горан. – Не так-то просто разобраться, что привело к аварии, случайно дирижабль врезался в скалу или его туда направили. Тем более что случайность там весьма сомнительна.

– Погоди, вот сейчас не поняла. – Я остановилась перед Стевичем и скрестила руки на груди. – Но ведь есть заключение, да и Мая оправдали. Ты хочешь сказать, что веришь, будто он мог такое сотворить?!

– Я этого не говорил, – возразил мужчина. – Май на подобное не способен, не нужно приписывать мне такое лицемерие. А заключения в свободном доступе нет. Вообще никаких подробностей, только вывод.

– И что из этого вытекает? И что говорит об этом сам Май?

– Он не обсуждает ту аварию. Когда я пытался задавать вопросы, мы всерьез повздорили, и с тех пор я перестал навязчиво лезть ему в душу, – спокойно пояснил Горан. – А вытекает… Я бы предположил, что авария все же была неслучайной. Долгое расследование неизбежно в любом случае, но такой финал свидетельствует именно об этом.

– То есть кто-то подстроил аварию, но виновного так и не нашли? – опешила я.

– Как вариант, – пожал плечами Стевич. – А еще это может быть некая конструктивная ошибка, которая вскрылась столь высокой ценой. Поскольку дирижабль был серийным, вполне могли скрыть истинную причину, чтобы избежать паники. Увы, я не знаю, проводились ли проверки других аэростатов той же серии, это бы все объяснило.

– А почему ты за такое долгое время не выяснил?! – возмутилась я.

– Зачем? – Горан задал вопрос, который поставил меня в тупик.

– Как – зачем? Любопытно же!

– То есть ради удовлетворения любопытства неправильного гомункула, которого я вывел почти через год после аварии? – язвительно уточнил он. – А мое любопытство не столь велико, чтобы ради сомнительной цели отвлекаться от основной работы. Или, вернее, направлено в другие области. Я не следователь и не инженер, и, чтобы во всем этом разобраться, мне понадобится очень много времени. Какой в этом прок? Если Мая оправдали – значит, занимались этим люди компетентные. В конце концов, каждый должен делать свою работу.

– Как это компетентные, если они хиленькую отписку напечатали – и забили на расследование?!