Текст книги "Кража с обломом"

Автор книги: Дарья Калинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– А ради чего ты это все затеял? – удивилась Мариша. – Разыгрывал? Повезло мне на шутников: один нож моей же бабки спер, и его тем же ножом зарезали, так что и не понять, как он шутить собирался, а другой письма в тюрьму строчил, чтобы меня позабавить.

– Я не разыграть, я думал, что ты меня все еще любишь и приедешь ко мне, раз я попал в беду, – грустно сказал Мишка.

– Лучше бы ты догадался откуда-нибудь с Канарских островов или с Барбадоса ей писать. В следующий раз так и сделай, – посоветовала я ему. – Но, в общем-то, ты не прогадал, она и примчалась к тебе, когда ты влип. И письма жалостливые не потребовались. Видишь, какое сильное чувство.

Мариша молча покрутила пальцем вокруг виска и сказала:

– Теперь мне окончательно ясно, что ты за тип, Мишка. Только и хочешь, чтобы все для тебя старались, а сам пальцем не пошевелишь, если у тебя чего-нибудь попросить. Пока мы тебе ничего не обещаем, побудем с тобой, но если жарко станет, то пойдем в милицию, все там расскажем, и плевать нам на твои деньги, которые к тому же вовсе и не твои.

Мишка снова приободрился, поняв, что немедленно мы его не бросим, и предложил для начала отправиться к его школьному приятелю, у которого Мишка и скрывается уже третьи сутки в ожидании, когда к нему вернется память.

– Чтобы они нас не признали, надо будет нам всем постараться изменить внешность, – развивал он перед нами перспективы. – А он нам в этом поможет.

– А чего же они нас возле суда не признали? – ехидно осведомилась я. – Им надоело, они переключились на других или просто не узнали? Тогда зачем нам твой хирург?

– Какой хирург? – испугался Мишка, панически боявшийся всех врачей, начиная от стоматолога и кончая ветеринаром.

– Который будет менять нам внешность.

– Бог с тобой! – замахал на меня руками Мишка. – Зачем такие крайности? Мой приятель работает в театре, и у него дома полно всяких париков и грима.

– А твой приятель человек надежный? – подозрительно спросила Мариша. – В нашем положении опасно доверять кому попало.

– Вполне надежный, – с непоколебимой уверенностью заверил ее Мишка. – И это не из-за того, что мы с ним друзья не разлей вода, просто он очень далек от того мира, представители которого охотятся за мной. Друг мой живет себе тихо и мирно и просто не подозревает о том, что за информацию о моем местопребывании можно потребовать солидный кусок. А знай он, тогда ситуация в корне изменилась бы и доверять ему я больше не смог, а так он уверен, что мою квартиру оккупировали сразу несколько моих знакомых девиц, каждая из которых требует, чтобы я на ней женился. А так как женщин он в принципе недолюбливает, то такая причина моего выселения показалась ему вполне резонной. Он с радостью предоставил мне жилье на неограниченный срок.

– Так будет ли он рад видеть нас в таком случае? – резонно поинтересовалась я, но Мишка сделал вид, что слишком увлечен, показывая Марише какое-то совершенно заурядное кирпичное здание и уверяя ее, что именно тут он потерял свою невинность.

По дороге нам пришлось выслушать в подробностях все обстоятельства, которые этому событию сопутствовали, но ничего необычного мы для себя из его рассказа не почерпнули. Снова спускаться в метро нам не пришлось, но идти до дома приятеля надо было довольно долго. Мы шли, шли и шли, пока наконец мне не стало казаться, что Мишка специально водит нас кругами, чтобы с неизвестной, но явно недоброй целью нас запутать. Я уже приготовилась высказать ему свои соображения на этот счет, как вдруг он остановился, гордо выпрямился и торжественно произнес:

– Вот мы и пришли!

В голосе у него звучал такой триумф, словно он по меньшей мере вывел нас к Южному полюсу, причем один, без проводников и карт. Мы критическим оком оглядели дом и нашли, что Мишкина гордость не имеет под собой никакой реальной подоплеки. Дом был плох. Он был восьмиэтажный, блочный, лифт в нем не работал, канализация прохудилась, горячую воду отключили до августа, а приятель жил на последнем этаже.

– Зимой было бы еще хуже, – заметила я, и нам пришлось этим соображением и утешиться.

– Надеюсь, что хоть хозяин окажется человеком приятным, – шепнула мне Мариша, когда мы миновали седьмой этаж.

Мне тоже хотелось в это верить. Дверь нам открыло юное создание с кудряшками до плеч, с целым набором сережек в ушках и облаченное в нечто воздушное и развевающееся. Создание было мужского пола. Удивленно вылупясь на нас, словно мы были бог весть какими редкими экспонатами, оно забыло отступить с порога, и Мишке самому пришлось его отодвинуть.

– Это кто, а? – произнесло создание, оторвавшись от созерцания нас с Маришей.

– Это мои гости, – ласково произнес Мишка. – Одна из них мой адвокат, а вторая прокурор.

Парнишка был глуповат и поверил. На его лице попеременно отразилась гамма разнообразных чувств начиная от недоумения при нашем появлении до почтения, граничащего с подхалимажем, после объявления нашего статуса.

– А где Иннокентий? – осведомился Мишка.

Паренек вспомнил о своих обязанностях и поспешно заявил:

– Он еще спит, но встанет через четверть часа, я должен успеть приготовить ему к этому времени ванну и легкий завтрак.

Мариша не удержалась и заметила, что сейчас скорее время обеда, но парнишку ее сарказм не задел.

– Мы – люди искусства, – гордо поведал он нам, – привыкли жить вне рамок, которые пытается наложить на нас общество.

Мариша пожала плечами и сказала, что в таком случае она тоже не откажется позавтракать, потому что ей хочется жить так, как живут люди искусства. А поесть она готова в любое время суток, как бы трапеза ни называлась. Но на кухне Маришу постигло горькое разочарование. На плите вместо аппетитно пахнущих блюд она обнаружила только ведро и три огромных бака, в которых грелась вода для омовения таинственного Иннокентия.

– Ладно, – вздохнула Мариша. – Пусть моется. Мы можем и подождать.

Мишка проводил нас в маленькую комнатку, впрочем, все комнаты в квартире были маленькими, так что выбирать особо не приходилось, зато их было целых четыре штуки. Даже гостиная была крохотной до смешного. В ней с трудом помещался телевизор, журнальный столик, испещренный белыми кругами от горячих чашек, и пара кресел. В нашей комнате вдоль одной стенки стоял диван, вдоль другой – платяной шкаф, а возле двери примостилась тумбочка с какой-то немыслимо пыльной конструкцией из сухих веток и злаков, водруженной на нее. У окна пристроилась пара разномастных стульев и свернутый в рулон ковер. На стенах были развешаны рок-плакаты с изображением одного и того же человека в разноцветных, но всегда одинаково блестящих костюмах. На некоторых были надписи «Кенар» и Иннокентий Пульке.

– Должно быть, это наш хозяин, – поделилась своими соображениями со мной Мариша. – Мордашка ничего, только знакомства у него какие-то странные. И ребята на заднем плане зачем-то покрашены в голубое.

Я пригляделась и была вынуждена подтвердить, что на паре плакатов у сопровождения лица и в самом деле выкрашены синеватой краской. Мы обратились за разъяснением к Мишке, но оказалось, что его уже нет в комнате.

– Интересно, где же мы будем спать? – вернулась к более насущным вопросам Мариша. – На диване больше двух человек не уместится. Где же будет спать Мишка?

– Может быть, мы тут вообще надолго не останемся, – успокоила я Маришу. – Насколько я поняла, Мишка пошел сообщать своему приятелю, что у него увеличилось число гостей.

Именно в этот момент из соседней комнаты раздался вопль:

– Нет, нет и нет! Тысячу раз нет! Ты же знаешь мое отношение к этим созданиям. Я дрожу от омерзения, когда просто их вижу, а ты предлагаешь мне оставить их у себя. Ты в своем уме?

Следом за этим послышался негромкий, увещевательно журчащий голос Мишки, который что-то втолковывал ему. Всего было не разобрать, но отдельные слова мы расслышали, правда, с большим трудом. Для этого пришлось приникнуть всем телом к стене. Просто удивительно, какая хорошая звукоизоляция была в этом доме! Это, бесспорно, было его единственным достоинством, но и оно было нам с Маришей на пользу. Так как мы, не услышав всего, что думал про женский пол наш хозяин, смогли без особой неприязни смотреть на него, когда он соизволил появиться из своей спальни, чтобы поприветствовать своих гостей. Для него это было делом непривычным, он мямлил и сбивался.

– Не могу сказать, что я одобряю то, что вы сделали, – заявил он в конце. – Но мой дом всегда был открыт для всех, кто не боится проявлять свою непохожесть. К тому же Миша уверил меня, что вы это сделали, повинуясь призыву своего естества. Это ваши дела, но я буду относиться к вам, словно ничего этого не было. Договорились?

Мы мало что поняли из его речи, так как почти не прислушивались, не в силах справиться с оторопью, которая нас охватила при его появлении. Он был облачен в просторный и расшитый золотом шелковый халат, под которым мы увидели парчовые красные штаны, тесно облегающие его ноги. Торс у него был обнажен и лишен всякой растительности. Зато в соски были вставлены золотые колечки. Волосы у него были коротко подстрижены и окрашены в белый цвет явно у хорошего парикмахера. Запястья были украшены многочисленными металлическими браслетами, несмотря на то что он собирался идти в ванную. И довершали картину турецкие резиновые шлепанцы, вносящие явный диссонанс в колоритный облик Иннокентия.

– Вода хоть готова? – обратился Иннокентий к кудрявому парнишке, решив, что уделил нам достаточно внимания.

Тот поспешно кивнул, и Иннокентий скрылся за дверями с видом султана, утомленного многочисленными делами и нерадивыми слугами.

– Ну как вам? – обратился к нам Мишка, когда в ванной раздался плеск.

Ответить мы не успели, потому что следом за плеском воды раздался болезненный вопль, снова поспешный плеск и вопль:

– Ты меня сварить хочешь, негодяй?! Ты зачем кипятка в ванну напустил?

Следом за этим двери ванной приоткрылись, и оттуда высунулась голова Иннокентия, потерявшая при этом существенную часть своей величавости.

– Где этот маленький мерзавец? – сердито прорычал он, мы оглянулись и растерянно развели руками: маленький мерзавец незаметно для нас всех скрылся при первых же признаках катастрофы.

– Ладно, когда появится, то передайте, если ему жизнь дорога, чтобы на глаза мне не показывался. – И, находясь все в том же неудобном положении, но немного поразмыслив, Иннокентий добавил: – Хотя бы до ужина.

– А нам что делать? – спросила Мариша, когда дверь за Иннокентием захлопнулась во второй раз. – Завтраком тут и не пахнет, повар слинял, умыться можно разве что из унитаза. Так чем займемся, может быть, внешностью?

– Самое время для смены личины, – охотно подхватила я, так как опасалась, что в противном случае придется готовить еду на всю компанию.

Мы прошли в самую дальнюю комнату, которая оказалась захламленной театральными костюмами и прочими штучками, необходимыми для тех, кто выступает на сцене. Тут были коробочки с блестками, серебряные и золотые шнуры, в количестве, достаточном для того, чтобы обмотать весь дом, перья, которые упорно делали вид, будто они выдраны совсем недавно из хвоста страуса, пушистые боа, парики и маски. Тут же имелся запас грима на целый год для небольшой труппы актеров, которые тем не менее пользуются успехом и выступают по два раза в день. Возле единственного окна стояло огромное зеркало, помутневшее от времени, а может быть, от тех лиц, что ему довелось отражать.

– Как чудесно! – восхитилась Мариша. – И все это мы можем напялить на себя? Всегда мечтала носить яркое.

Мишку при ее словах скривило, и он страдальчески глянул на меня, призывая в соратники.

– Мы должны постараться не привлекать к себе лишнего внимания, – постаралась я потактичней напомнить Марише о том, в каком положении находимся. – А если ты напялишь на себя даже самый скромненький из имеющихся тут костюмчиков, то вряд ли мы можем рассчитывать на отсутствие внимания к нашим персонам.

Мариша с жалостью отбросила в сторону приглянувшийся ей костюмчик, к которому прилагался пышный султан в петлицу, а я поздравила себя с победой.

– Одежду мы одолжим у Иннокентия, но не из сценических запасов, – вмешался Мишка. – У него ее целые чемоданы. Он даже и не заметит, что мы кое-что у него позаимствовали – он покупает шмотки во время своих турне, а по возвращении напрочь забывает о них. Так что он и сам толком не помнит, что у него есть. Здесь мы возьмем только грим, парик и краску для волос.

– А для кого парик? – немедленно отреагировала я, в душе надеясь, что не для меня, так как на улице была жара, и носить парик в жару удовольствие из сомнительных, да и потом запросто можно свои волосы подрастерять. Походишь в парике денек-другой, а на третий обнаружишь, что твои волоски, обидевшись за такое к ним отношение, покидают голову целыми компаниями.

– Парик для меня, – к моему облегчению, пояснил Мишка. – У меня есть идея. Я оденусь в женские тряпки, а вы обе переоденетесь под мужчин.

Судя по его виду, он считал свою идею просто шедевром и потому очень удивился, когда Мариша недовольно спросила:

– Ты что, совсем идиот?

Но к этому времени из ванной вылез Иннокентий, и вопрос остался без ответа, так как Иннокентий принялся искать нас, громко напевая и заглядывая во все двери подряд. Купание в кипятке пошло ему на пользу, он порозовел и подобрел.

– Смотрите мои наряды, – польщенно пробормотал он. – Очень рад, что они вам понравились. Их шили лучшие мастера, из тех, что могли позволить себе я и мои предки. Тут у меня есть парочка платьев, в которых выступала моя бабушка.

И, подняв тучу пыли, он нырнул куда-то в середину кучи с нарядами.

– Вот оно! – вынырнув оттуда, провозгласил он. – Конечно, поистерлось от времени, но правда миленькое? – с нежностью вертя в руках нечто пестрое и дырявое, осведомился он. – Бабушка играла в нем Весну.

– В таком виде, как сейчас, оно бы больше подошло для Осени, – буркнула черствая и совершенно глухая к чужим душевным переживаниям Мариша.

Как ни странно, Иннокентий на нее не обиделся. Он задумчиво уставился на ткань у себя в руках и произнес:

– А ведь вы правы. Цвета этой юбки могут лечь в основу моего нового костюма. Это просто замечательно, это просто дар небес, я как раз всю ночь ломал голову над его стилем. Теперь я знаю, что это будет. Какое счастье! – после этого приступа восторга он на редкость непоследовательно предложил: – Пойдемте завтракать.

На завтрак каждому из нас полагалось по малюсенькой чашечке черного кофе и ломтику подсушенного в тостере хлеба. Мариша от угощения отказалась, удовольствовавшись одним кофе.

– Не хочу оставить вас голодным, – пояснила она.

Ее фраза подвигла хозяина прочесть ей длинную лекцию, в которой говорилось, что правильно питаться – это, значит, есть как можно меньше и постоянно ощущать в себе чувство голода. Только тогда у человека есть шанс перешагнуть пятый десяток без серьезных болезней. Его речь нагнала на нас с Мишкой такую тоску, что мы в полном расстройстве от его слов рассеянно умяли все тосты, ничего не оставив хозяину. Обнаружился этот факт после того, как Иннокентий произнес:

– Причина всех бед в неправильном питании, а под неправильным я понимаю излишнее и стараюсь ограничивать себя в еде, насколько это возможно.

Мы с интересом пронаблюдали, как он перевел взгляд с Мариши на опустевшую к этому времени тарелку и, не в силах поверить своим глазам, ощупал ее. Увы, результат оставался прежним. Завтрак исчез.

– А еще, – задумчиво добавил хозяин, – некоторые врачи за едой не рекомендуют разговаривать.

После завтрака Иннокентий неожиданно вспомнил, что опаздывает в театр. Он быстро переоделся в кокетливую кружевную рубашечку и кожаные штаны и испарился.

– Помчался лопать осетрину в театральном буфете, – мрачно прокомментировала его исчезновение Мариша.

Мы с Мишкой согласно покивали головами и, придя к согласию, отправились переодеваться. Мы с Маришей настояли все-таки на том, чтобы остаться женщинами, но взамен разрешили Мишке нарядиться так, как он пожелает.

– У меня есть один знакомый врач, который занимается вопросами мозга, он должен помочь мне войти в образ, – делился с нами Мишка, неожиданно умело нанося на лицо косметику, выщипывая брови, вставляя контактные линзы и маскируя горбинку на носу огромными очками. – Беда в том, что он мой друг, а все мои друзья, а тем более те, с которыми я общался в последние годы, находятся под наблюдением. Поэтому обращаться к нему рискованно, но ничего другого мне в голову не приходит. А что делать с волосами на ногах?

Мы с Маришей с злорадством переглянулись и протянули ему пыточную машинку для удаления волос, которая почему-то валялась у Иннокентия в комнате.

– А-а! – взвыл Мишка после первого же движения. – Оставим, как есть. В конце концов, вовсе не обязательно надевать юбку, женщины тоже носят брюки.

– Только не с такой задницей, как у тебя, – не пожелала уступить Мариша. – Мы же терпим ради того, чтобы казаться привлекательными в глазах всяких козлов, так неужели ты не можешь потерпеть даже ради самого себя?

Мишка устыдился своего малодушия и мужественно продолжил экзекуцию.

– Никогда больше не стану это делать, – сообщил он нам, вытирая пот вместе с гримом так, что пришлось накладывать новый, потом расчесывать парик, потом выбирать одежду для него и для нас, потом менять парик, потому что он не подходил к одежде, а потом снова все менять. В общем, когда мы управились, день уже заканчивался и наступал вечер.

– Пора звонить доктору, – напомнила я.

– Какому доктору? – простонал Мишка. – Я еле на ногах держусь, мне бы до постели добраться.

И он в самом деле сделал пару шагов по направлению к дивану.

– Ну уж нет! – возмутилась Мариша. – Мы не собираемся провести все лето с тобой. Выбирай, либо ты немедленно идешь звонить своему другу, либо мы бросаем тебя, и разбирайся сам.

Мишка постонал еще немного, но, видя равнодушие Мариши к его страданиям, поплелся к телефону.

– Только говорить с ним должен кто-нибудь из вас, – честно предупредил он нас, когда в трубке раздались длинные гудки.

Я стояла ближе к телефону, поэтому трубка невесть каким образом очутилась у меня в руках.

– Ты не беспокойся, он страшный бабник, скажи, что мечтаешь с ним познакомиться, и он твой, – убежденно шепнул мне Мишка. – Побежит за любой юбкой. Скажи, что ты без ума от него.

– Я же его никогда ни видела, и потом, я в брюках, – только и успела возмутиться я, как в трубке сказали женским голосом:

– Алло, приемная доктора Симонюка.

– Это секретарша Ниночка, – продолжал шептать Мишка. – Поздоровайся с ней и проси Григория Петровича.

– Здравствуйте, Ниночка, – послушно повторила я. – Соедините меня с Григорием Петровичем.

– Соединяю, – согласилась Ниночка, постыдившись признаться в том, что она-то меня не узнала.

Григорий Петрович меня тоже не узнал, но его этот факт скорее обрадовал, чем огорчил. Он охотно согласился встретиться с почитательницей его врачебного искусства, хотя все норовил узнать у меня, когда же я у него лечилась и как он меня узнает при встрече, и даже попытался описать, во что он сегодня одет. Но я сообщила ему, что я-то узнаю его в любой одежде и даже без оной. После этого он совсем загорелся, и дело было в шляпе.

– Все отлично, встретимся с ним через два часа возле выхода из станции метро «Юго-Западная», – поведала я, положив трубку.

– Добираться туда около часа, – немедленно отреагировал Мишка, – поэтому у меня еще есть время подремать.

– Почему именно там? – принялась допытываться у меня Мариша, но я не знала, а Мишка уже храпел, едва добравшись до дивана, поэтому спрашивать у него что-либо, например, зачем должны присутствовать при этой исторической встрече мы с Маришей, смысла уже не было.

Глядя на простертое на диване Мишкино тело, я неожиданно вспомнила про другое тело, которое тоже было простерто. А потом по аналогии вспомнила еще про пару других тел, которые в разные моменты валялись у Мариши в квартире. Вспомнив, я невольно ахнула.

– Что случилось? – немедленно отреагировала Мариша.

– Я только что вспомнила, что мы с тобой совершенно забыли про бедного, оставленного нами на больничной койке Рудика. Надеюсь, он еще жив, а вдруг нет?

Судя по всему за последние дни в голову Мариши мысль о том, что же там с Рудиком, не забредала, потому что она скривилась, как от лимона, и сказала:

– В самом деле нехорошо получается. Может быть, он пришел в себя, дал показания, и мы совершенно напрасно тут болтаемся и впутываемся в Мишкины неприятности.

Воодушевленные этой идеей, мы начали дозваниваться до больницы. Сначала попали на какого-то мужчину, который ужасно спешил и ничем не мог нам помочь. Он только предложил подождать несколько секунд, пока он позовет дежурную. Судя по пролетающим минутам, мужчине по пути попалось более интересное занятие, и про нас он напрочь забыл. Наконец к телефону кто-то подошел и аккуратно положил трубку. Мы позвонили еще раз, там оказалось занято, тогда мы позвонили еще и еще, и на третий раз нам повезло. Дежурная была на месте и в хорошем настроении. Она нам живо сообщила, что такой-то больной сегодня выписался в два часа дня и своим ходом отправился домой.

– С черепно-мозговой травмой отправился? – поразилась Мариша.

– Он проходил у нас обследование, ни о каких травмах головы не указано, – заверила нас дежурная.

– Это не наш, – с облегчением сказала Мариша. – Посмотрите еще.

Дежурная оказалась покладистой женщиной и послушно посмотрела еще. Результатом ее поисков стало заявление, что наш Рудик из реанимации переведен, но состояние у него по-прежнему тяжелое, к нему никого не пускают.

– А говорить-то он может? – продолжала допытываться Мариша.

– Что вы? – удивилась дежурная. – Он же в коме.

Этим нам пришлось удовлетвориться. Мариша еще раз повторила, каким негодяем был Рудик, и особо подчеркнула, что ему должно только на пользу пойти то, что он попал в больницу. Авось призадумается о своей жизни и, может быть, даже изменится в лучшую сторону. Я лично поняла ее в том смысле, что мертвые всегда лучше живых.

К Доронину звонить каждая из нас просто побоялась, но чтобы другая об этом не догадалась, мы сказали друг другу, что просто неприлично так долго пользоваться чужим телефоном. Что Иннокентий и так предоставил нам кров, поэтому нехорошо вешать на него огромные счета за междугородние разговоры, а оплачивать сразу жуткая морока – звонить на станцию, узнавать стоимость, а ведь нужно еще и отдохнуть. А потом, наверняка Доронина нет на месте. Как же, будет он сидеть возле телефона и дожидаться нашего звонка, когда у него столько дел!

Ровно через три четверти часа мы с Маришей приступили к процедуре побудки Мишки. Дело это оказалось весьма хлопотное, и слегка привести его в чувство удалось, только облив его холодной водой из лейки. Вода предназначалась для поливки единственного зеленого растения в квартире – пальмы, которую Иннокентий собственноручно вырастил из финика и теперь заботился о ней почти так же любовно, как и о себе. Поэтому в лейке с водой было растворено удобрение, оставившее на несчастном Мишке коричневатые пятна, смывать которые времени уже не было.

– Сейчас лето, делай вид, что это у тебя такой загар, – посоветовала ему Мариша.

Но Мишка ее словам не внял и всю дорогу канючил, как ужасно он выглядит и как жутко он себя чувствует. Кожа на ногах болит, колготки, которые пришлось ему натянуть из-за того, что ноги покрылись красными точечками, тесны, парик жаркий, а платье путается в ногах. Но больше всего страданий доставили ему модельные туфли змеиной кожи, которые мы обнаружили среди вещей Иннокентия и присудили как почетный приз Мишке. Они удивительным образом скрадывали чудовищные размеры Мишкиной лапы, но увы, были на десятисантиметровых каблуках. Из-за этого Мишка, обладавший и без того почти двухметровым ростом, возвышался над толпой на целую голову. Люди на него глазели, он смущался, а Мариша завидовала.

На место мы прибыли почти без опоздания. Каких-нибудь двадцать минут опоздания на амурном свидании дела не решают. К тому же у нас было веское оправдание – мы потратили их на то, чтобы прибить каблук, который Мишка умудрился сломать через первую же сотню метров. Правда, я сомневалась, что это будет достаточной причиной для Григория Петровича. Что ему, в конце концов, какой-то каблук? Укрывшись за плотным скоплением ларьков, мы обозрели местность.

– Вон он стоит, – показал нам Мишка на худосочного и бледного типа в круглых очках, который с измученным видом обмахивался толстой газетой.

– Вылитая поганка, – не удержалась Мариша и с сочувствием посмотрела на меня, так как именно мне выпала честь первого общения с Григорием Петровичем.

– Идешь к нему, приветствуешь и заманиваешь вон к той церквушке, – проинструктировал меня Мишка. – Веди его, ради бога, по самым безлюдным тропкам, чтобы мы смогли определить, есть ли за ним «хвост». И сделай одолжение, улыбайся, не стой с таким видом, словно тебя вот-вот вытошнит.

– Что же делать, если меня действительно тошнит при одном взгляде на эту бледную немочь? – беспомощно спросила я и, тяжело вздохнув, пошла, надеясь, что вблизи мой невольный кавалер окажется не столь отталкивающе противен.

Увы! Вблизи обнаружились детали, которые расстояние милосердно скрашивало. У него были тонкие белесые усики, которые располагались строго над верхней губой и отнюдь его не красили, и большие оттопыренные уши, которые розовато светились в лучах заходящего солнца. Это только звучит поэтично, а на деле выглядело ужасно. Я еле удержалась от невольного стона, не забывая при этом, что должна улыбаться.

– Григорий Петрович, это вы! – постаравшись придать своему голосу максимум теплоты, воскликнула я, в то же время чувствуя, что если он ко мне прикоснется, то я его стукну.

– Это вы мне звонили? – спросил Григорий Петрович таким голосом, словно не мог поверить своему счастью.

«Должно быть, мы оба притворяемся, – подумала я, прикидывая, как бы половчее избежать рукопожатия. – Ловко это у нас выходит».

– Я так рада видеть вас, что хотела бы прогуляться с вами немного, – немного попутав мотивы, предложила я. – Знаете, у меня последнее время такое чувство, что за мной следят, у вас нет, Григорий Петрович?

– Ах, что вы, я так ненамного вас старше, и к тому же мы с вами в неофициальной обстановке, поэтому, прошу вас, зовите меня просто Григорий, – расшаркался он передо мной. – Куда же вы желаете прогуляться?

– Куда? – спросила я с таким видом, словно только сейчас задумалась над этим вопросом и даже для убедительности пошарила вокруг взглядом. – Пойдемте к храму.

– Это церковь, – любезно поправил меня просто Григорий. – Прелестное местечко.

И мы пошли. По пути я постоянно канючила, что умираю от жажды и от голода, и бедный Григорий покупал мне и заодно себе мороженое. Таким образом, мой рот был занят, и я могла не слишком усердствовать в беседе. А если смотреть в сторону, то можно было даже не испортить себе аппетита. Наконец все тележки с мороженым закончились, а я почувствовала, что не смогу больше впихнуть в себя ни кусочка. И тут Григорий сказал:

– Вы говорите, что вам кажется, что за вами постоянно кто-то следит? Представьте, мне тоже. Мало того, это началось третьего дня после визита, причем совершенно незапланированного, трех дюжих бугаев, по виду которых нельзя было с уверенностью сказать, есть ли у них мозг или просто одна черепная коробка. По-моему, психотерапевт им был явно не нужен, а вот что им было нужно, трудно сказать. Они все время молчали. Но с ними был еще и четвертый, который выглядел несколько более развитым. Он и задавал вопросы, касающиеся одного моего хорошего друга, который таинственно пропал несколько дней назад. Они хотели знать, где он. Но я и о том, что он пропал, узнал только от них, о чем им и сообщил. Тогда они потребовали, чтобы я позвонил им, если узнаю что-нибудь. Оставили номер и исчезли. Я вам так подробно об этом рассказываю, потому что после их ухода мне и стало мерещиться, будто за мной следят. А у вас это как началось?

Чувствовалось, что тема его здорово волновала.

– Э-э, – промямлила я, – у меня все было примерно так же. Тоже четверо бандитов, а после этого слежка какого-то сморщенного типа.

– Что вы говорите? – удивился Григорий. – Совершенно сморщенного? А ко мне подослали нормального.

Чувствовалось, что этот факт доставляет ему неслыханное моральное удовлетворение. Беседа принимала интересное направление, но, к несчастью, к этому времени мы дошли до церквушки. Ни Мариши, ни Мишки я что-то не увидела. Народу вокруг было, по московским меркам, немного, и Григорий явно решил, что место подходящее, и вознамерился всерьез поухаживать за мной. Впрочем, его намерения не простерлись дальше робкого прикосновения к моему локтю. Я вздрогнула словно от удара током, что было воспринято моим ухажером совершенно превратным образом. Он почему-то решил, что я в восторге и вздрогнула от наслаждения, и ущипнул меня за предплечье, сделав вид, что сгоняет несуществующего комара. Я призвала на помощь всю силу воли, напомнив себе, что просто обязана помочь Мишке с тем условием, чтобы Мариша тоже успокоилась и отказалась от мысли переехать жить ко мне. Во всяком случае, я сдержалась и не двинула Григория по его мышиной мордочке.

– Он и сейчас где-нибудь поблизости ошивается, – продолжил Григорий.

– Кто? – не сразу въехала я.

– Мой пастух, – пояснил Григорий.

Его слова заставили меня призадуматься. Дело было швах. Пока этот таинственный некто будет следить за Григорием, Мишка на контакт не пойдет. Что же мне, прикажете целый вечер угробить на этого хлюпика! Что я с ним делать-то буду!

– Какое он имеет право следить за нами? – машинально возмутилась я, чтобы хоть что-нибудь сказать. – В такой обстановке совершенно невозможно достигнуть взаимопонимания. Я лично нервничаю, когда кто-то следит за мной. Неужели вы, Григорий, не пытались от него избавиться? Это же унизительно для вашего мужского достоинства, что за вами следят, словно за малым ребенком. Никакой личной жизни! Вам ясно?

– Как же быть? – проблеял Григорий, нервно тряся головой.

Шейка у него была тоненькая, а голова огромная. Я бы на его месте постаралась избежать лишних нагрузок. Но мужики ни о чем сами подумать не в силах. Все им подсказывать надо!

– Я вам помогу избавиться от него, – великодушно предложила я, не представляя, во что это мое благородство выльется. – Вы сейчас стремительно побежите и спрячетесь за углом, а я беру вашего преследователя на себя. Ручаюсь, что он нам больше не помешает.

То ли ручалась я особо убедительно, то ли Григорий боялся показаться мне существом склочным и нерешительным, но спорить он не стал и метнулся прочь прежде, чем я успела приготовиться и занять боевую позицию.