Текст книги "Отдаленные последствия. Иракская сага"

Автор книги: Данил Корецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Подтяните два шнурка, завяжите узел и закрепите тросики на колышках,– дал последнее наставление Смит.

– Я пойду с вами,– заявил профессор Макфлай.– По одному не пускают, так хоть в компании прогуляюсь. Сижу здесь как дурак... Кстати, коллеги, не хотите присоединиться? Пока я ехал в грузовике, признаюсь, даже несколько соскучился без вас.

– Извините, Теодор, я не настолько соскучился,– Грох, обессиленно заполз в обвисшую палатку.

– Это не очень учтивый ответ,– сказал вежливый Люк Чжоу и полез следом. Но тут же высунул голову и с чувством заверил Макфлая: – Просто я устал сильнее, чем соскучился.

– А я не хочу гулять,– без затей ответил Кенборо, подтягивая нужные шнурки и затягивая нужный узел. Палатка сразу приняла более приличный вид.– Я хочу спать. Только привяжу эти тросики...

Макфлай пожал плечами и направился вслед за морпехами. Ночь поглотила всех четверых. Переводчик Ахмед проследил, как зыбкие тени нырнули в переулок и, обойдя бивуак, нашел командира, который выбирал места для ночных постов.

– У меня есть для вас сообщение, капитана,– волнуясь, проговорил Ахмед.– Сегодня я слышал, как полный профессор сказал другому штатскому, что он никогда не был в России...

Маккойн поднял бровь.

– Ну и что? Я тоже не был в России. И надеюсь, что меня туда никогда не пошлют...

Ахмед кивнул, соглашаясь со второй частью капитанской фразы, и покачал головой, возражая против первой. Со стороны это выглядело странновато.

– Но вы же говорили вчера, что несколько раз ездили в Москву. И вы не знаете русских поговорок...

Капитан оживился.

– А профессор Макфлай это говорил? Кому?

– Моя. В смысле я. То есть мне,– для убедительности Ахмед ткнул себя большим пальцем в грудь.

Маккойн подумал, что европеец или американец использовали бы указательный, но оставил этот факт без комментариев.

– А где сейчас профессор?

– Ушел с солдатами искать колодец. Вон в ту улицу...

На этот раз для обозначения направления переводчик использовал указательный палец, как и положено.

– Держите, профессор, на всякий случай,– Смит вынул из ножен штык и протянул рукояткой вперед.– И не отставайте! Санчес сказал, что слышал чужие шаги, а он зря болтать не станет...

– Я не люблю оружия,– сказал Макфлай, но штык взял.

Держа винтовки наготове, морпехи выбрали одну из хижин, как-то нелепо, полубоком, развернутую к площади и окруженную несколькими чахлыми оливами. Чтобы найти вход, пришлось обойти кругом невысокий дувал. Узкие деревянные воротца, сбитые из кое-как обработанных досок, были незаперты. Во дворе дико воняло.

– Может, они тут просто сдохли все? – предположил Крейч.

Ему никто не ответил. Они пересекли крохотный двор и остановились у прикрытого соломенной циновкой входа. Смит отодвинул циновку, посветил внутрь фонарем.

– Подожди,– Прикквистер схватил его за рукав и оглянулся по сторонам.– Профессора нет. Куда он делся?

Они нашли его почти сразу. Макфлай стоял перед воротами в нелепой позе, чуть присогнув колени и расставив руки в стороны, словно его только что приложили кирпичом по голове. Штык нелепо торчал вперед, как указка в руке школьного учителя.

– Какого дьявола, профессор...– зашипел Прикквистер.– С вами все в порядке?

Макфлай вздрогнул и выпрямился.

– Не знаю,– сказал он.– Пока что не знаю. Вы видите эти ворота?

Повисло молчание. Морпехи переглянулись.

– Ворота,– повторил Макфлай, тыча клинком перед собой.– Кедровые доски, обработанные вручную. Видите? Простые веревочные петли, потому что железо стоит очень дорого. Навесной медный замок самой элементарной конструкции, которую изобрели еще древнегреческие механики. Вы видите все это?

Смит подозрительно посмотрел на него.

– Ну,– сказал он.

– Благодарю вас,– сказал Макфлай без тени своей обычной иронии.– Значит, мне не мерещится.

Он сунул в рот сигару и прикусил ее так, что хрустнули табачные листья.

– Просто точь-в-точь такие же двери я нашел здесь в октябре 89-го во время раскопок. Выглядели они, конечно, похуже, и веревка совсем истлела, и медь сыпалась под пальцами... Эти ворота сейчас находятся в Багдадском музее, в экспозиции «Городская культура середины 13-го столетия».

Смит громко выдохнул.

– Послушайте, мистер. У нас тут ужин на носу, а воды нет. Давайте не будем заниматься ерундой. Давайте будем искать воду, хорошо? Все вместе, да?

– Мы очень хотим есть, аж в животе сосет,– поддержал товарища Крейч.

Макфлай с трудом оторвал взгляд от ворот.

– Да, конечно, молодые люди,– проговорил он.– Идемте.

Колодца здесь они не нашли. Ни снаружи, ни внутри. Зато обнаружили источник неприятного запаха – это был узкий канал с нечистотами, что-то вроде открытой канализации, проходивший через двор. В доме на земляном полу валялось какое-то тряпье, посередине стояла большая печь с круглым отверстием, в котором светились еще не остывшие угли.

– Жилище булочника,– негромко сказал Макфлай.– Он выпекал лепешки на продажу, раскладывал их прямо на дувале, там, со стороны площади. Там должно быть небольшое окошко, что-то вроде прилавка... Хотите, пойдем посмотрим?

Он оглянулся на своих спутников. Но морпехам, судя по всему, было начхать на окошко.

– Мы раскопали весь этот квартал в первый же сезон. Багдадский музей тогда отрядил нам целый отряд копателей практически за бесценок, у нас еще были нормальные отношения... Ага, вот ручная мельница – ее я, правда, не помню. А это деревянный ларь – в нем, наверное, хранился вчерашний хлеб. Слушайте, может быть...

Крейг с неожиданным для него проворством тут же оказался рядом и приподнял крышку. Ларь был пуст.

– ...Может быть, они законсервировали этот город? – Макфлай ходил по дому, трогал вещи, восхищенно цокал языком.– Или восстановили его, как туристический объект, а? Город-музей! Смотрите, здесь даже все тряпье домотканое, ни одной фабричной вещи. Тогда становится понятно, почему людей нет, и все такое... Но это же бешеные деньги, это миллионы! А Багдадский музей всегда ходил у Саддама в пасынках, там над каждым динаром дрожали... Не понимаю.

– Вот и хорошо,– нетерпеливо заключил Прикквистер.– Пошли отсюда, пока начальство с нас шкуру не спустило.

– К тому же воняет здесь как-то не по-музейному,– добавил Смит.

– Пошли,– разочарованно пожал жирными плечами Макфлай. Он пожалел, что рядом нет интеллигентного и компетентного собеседника, например такого, как Люк Чжоу или Кенборо... Они не отмахнулись бы так грубо от обсуждения интереснейших научных проблем. Даже малосимпатичный коллега Грох бы не отмахнулся...

Как раз в это время в натянутой, как положено, палатке коллега Грох говорил о Макфлае:

– Я напрямую спросил, как историк и археолог попал в группу поиска ОМУ? Убедительного ответа он не дал! Это раз!

Грох загнул указательный палец.

– Кроме того, он владеет специфическими знаниями об очень узкой области российской субкультуры...

Чжоу и Кенборо переглянулись.

– Какими именно? – в один голос спросили они.

– Ну, например, вы знаете, как в России называют полицейских? – прищурился Грох.

– Конечно,– улыбнулся всезнающий китаец. И произнес по слогам:

– Ми-лы-цы-о-нэры!

– А на сленге? – не успокаивался Грох.

Эксперты молчали.

– Вот то-то! А Макфлай знает! Му-со-ра! И притом утверждает, что никогда не был в России! Это два и три!

Грох торжественно загнул средний и безымянный палец. Хотя любой специалист по русской культуре мог заметить, что в стране, где полицейских называют мусорами, при перечислении начинают загибать пальцы с мизинца.

– А у него есть допуск к секретным материалам? – поинтересовался Кенборо.

– Я тоже сразу об этом подумал,– кивнул Грох.– Мы имеем допуск к сведениям особой важности. И если Макфлай – русский шпион...

Чжоу многозначительно поднял палец:

– У шпиона должны быть шифры, средства тайнописи, связи, оружие...

Три пары глаз обратились к огромному рюкзаку Макфлая.

– Значит, надо проверить его вещи,– озвучил Кенборо общую мысль.

Полог палатки резко откинулся. На пороге стоял капитан Маккойн.

– Это здравая мысль, джентльмены! – произнес он, выпятив квадратную челюсть.– Боюсь, что для официального обыска у меня нет оснований. Но вы вполне можете порыться в вещах своего товарища... Штатские у штатского – это совсем другое дело!

Через минуту содержимое рюкзака было вывернуто на брезентовый пол. Пара клетчатых рубашек, бритвенный станок, чудовищного размера трусы, несколько пар носков...

– Похоже, что он их раскопал на какой-то помойке,– брезгливо сморщился Грох.

– Кроме этой штуки! – капитан Маккойн нагнулся и быстро раскидал кучу безобидных вещей.

Под ними обнаружился предмет отнюдь не безобидный – пистолет. Не маленький двуствольный «дерринджер», явно предназначенный для самообороны, а восемнадцатизарядный «глок» – оружие серьезное, мощное и безотказное, позволяющее при необходимости решать тактические боевые задачи.

Эксперты по оружию массового уничтожения ахнули. Маккойн усмехнулся. Это вам не привычные иприт, цианид или атомная бомба!

– Значит, Макфлай и взаправду шпион? – выдохнул Кенборо.

– Точно шпион! – кивнул Грох.

Маккойн покачал головой:

– Зачем шпиону оружие? Фотоаппарат, сканер, микрофон, «ночной глаз» – другое дело! И какая польза от пистолета, лежащего в рюкзаке, когда его хозяин ходит по ночному и явно враждебному поселку? Ваш профессор только подражает солдатам, а сам неопытен, как ребенок...

Люк Чжоу улыбнулся, выставив вперед четыре передних зуба.

– «Вооружение воина состоит из трех вещей: веры, надежды, любви»,– нараспев процитировал он.

Капитан усмехнулся еще раз:

– У морпехов кроме веры есть еще винтовки, гранаты, пулеметы и пушки. Так, знаете, на всякий случай...

* * *

Вода обнаружилась на территории рыночных складов, на северной стороне площади. Профессор Макфлай вспомнил, что во время раскопок нашел там засыпанный колодец, укрытый под портиком с четырьмя колоннами. Так оно и оказалось. И склады, и портик с колодцем – все было на месте, к полному восторгу профессора. И в колодце был не песок, а холодная вода, немного отдающая мелом.

С полными флягами и двумя пищевыми канистрами они вернулись в лагерь как раз к ужину. Машины уже развернулись защитным кругом, прикрывающим лагерь со всех сторон, прожекторы освещали конусы палаток и небольшую площадку между ними, где матрос Миллер, исполняющий в походе обязанности повара, раздавал сухой паек. В проходе между танком и бронетранспортером Санчес за что-то распекал Фолза, стоявшего в карауле с винтовкой наперевес.

– Кого там несет? – рявкнул Санчес, увидев приближающиеся фигуры.

Прикквистер назвал пароль.

– Мы ходили за водой,– сказал он.

– Пацана с девчонкой не видели? Которые в штабной машине сидели?

– Никак нет, сэр.

Санчес выругался и ушел.

– Что случилось? – спросил Смит.

– Сбежали, сучьи дети,– кисло сообщил Фолз.– Ни тебе спасибо, ни до свиданья. А я еще вдобавок по шапке получил из-за них...

– Сбежали, и сбежали,– здраво рассудил Смит.– Мы же их в плен не брали, так ведь?.. Пошли ужинать, короче.

– Только профессор Макфлай пусть вначале зайдет к капитану,– вспомнил Фолз.

Арабский халифат.

Лагерь Томаса Мясоруба

Маленькие лошади найманов, покрытые густой длинной шерстью, больше походили на волков, чем на лошадей, даже нрав у них был волчий – злобный и вздорный. Но они были неутомимы в пути, поэтому передовая часть отряда вернулась в основное расположение до наступления утра.

Еще за несколько лиг до цели они услышали гул, подобный гулу мощного водопада, который по мере приближения к лагерю распадался на отдельные звуки пьяного ора и звона оружия, не смолкавшие здесь ни днем ни ночью. Вся равнина, насколько хватало глаз, была затоплена огнями костров. От этого грозного зрелища сердце Уйгуза Дадая, предводителя отряда найманов, забилось сильнее. Несколько часов назад, в Муммаке, оно билось так же, когда один из слуг Железного Змея услышал его в ночи и лязгнул железом. Но Уйгуз Дадай замер, растворившись в темноте, и пришелец не увидел его и не смог пустить в ход оружие. И Дадаю не пришлось в очередной раз напоить вражеской кровью свой кинжал.

Они поздоровались с бородатыми стражниками, и те опустили копья, проехали мимо белых шатров кипчакских всадников, миновали стоянку рослых бритоголовых воинов, прибившихся к ним еще под Эдессой и называвших себя «людьми Зиара», проехали через «квартал отбросов», где обитал всякий сброд, интересующийся исключительно пьянством и грабежами, и только потом попали в наиболее чистую часть лагеря, занятую гвардейцами Томаса Мясоруба. Правда, и здесь хватало пьяных воинов, блюющих себе под ноги и спящих вповалку прямо на выжженной траве, но с этим уже ничего нельзя было поделать – Уйгуз Дадай хорошо знал нравы, царящие в любой наемной армии. Чуть поодаль от остальных стоял огромный алый шатер, у которого дежурили четверо трезвых и опрятных воинов, одетых в странные стальные халаты, которые принято носить на родине Томаса.

– Я командир лазутчиков,– сказал Уйгуз самому высокому и сильному.– Мы только что вернулись с вестями для короля. Передайте ему, что Уйгуз Дадай придет к нему, когда он пожелает.

Воин пристально посмотрел на него. Черты лица напоминали складки стального халата.

– Можешь идти прямо сейчас. Король Томас не спит. Возможно, он выслушает тебя и даже одарит своими милостями.

Великан протянул руку, в которую Уйгуз послушно вложил свою кривую гибкую саблю и обоюдоострый кинжал.

Потом он невольно замешкался. Странно! Вот так, сразу, без предварительного доклада, к Мясорубу обычно не пускали.

– Иди же,– сказал воин, и Уйгуз с усилием шагнул через порог.

Томас Мясоруб сидел в исходящей паром и пышной мыльной пеной большой деревянной ванне, вместе с двумя девицами, которые втирали пену в его тело льняными рукавичками. Третья стояла рядом с ванной на коленях, держа в руках серебряный поднос с вином и кусками жареного мяса. Девиц этих Уйгуз не помнил, да оно и неудивительно,– Томас менял их регулярно, как платки, что ему подавали после омовения. Между ванной и входом стоял Руфус-Медведь, его личный телохранитель и оруженосец, и в самом деле похожий на огромного медведя, украшенного по странной прихоти заморской моды длинными рыжими косами. Огромная волосатая лапа лежала на рукояти меча.

А недалеко от входа, так, чтобы королю было видно из его ванны, висел, подвешенный на стальных крюках, голый человек. Неестественно вывернутые члены его, черные, будто отмороженные пальцы и кровавая шапочка на темени, где кожа была срезана вместе с волосами, говорили о том, что человек немало претерпел, прежде чем упокоился на этих крюках подобно куску баранины,– возможно, крюки эти даже показались ему избавлением, королевской милостью, на которую Томас Мясоруб был столь щедр...

Однако не это заставило содрогнуться сурового Уйгуза Дадая. Лицо убитого было покрыто коркой засохшей крови, узнать его было невозможно, но на предплечье он разглядел знакомый узор из переплетенных змей – Уйгуз хорошо помнил день, когда старый шаман набивал этот узор костяной иглой, окрашенной темным ореховым настоем, и Орчин, его младший непутевый братец, только что прошедший обряд инициации, громко смеялся, хоть слезы текли по его щекам... Да, сомнений быть не могло. Орчин. Это был Орчин.

В горле Уйгуза родился сдавленный стон, мышцы напряглись. И в тот же момент в спину ткнулось острие меча – высокий стражник с улицы неслышно вошел следом. Его ждали. И предвидели, что он захочет отомстить за брата.

– На колени перед королем! – заорал Руфус.

Уйгуз опустился на колени и замер, ожидая, что сейчас услышит свист остро отточенного лезвия, а в следующий миг он встретится со своим младшим братом на просторах великой Заоблачной Степи... Но ничего не произошло. Уйгуз перевел дух, подполз к бадье и поцеловал мокрую руку Томаса, свисающую вниз.

– Можешь встать,– сказал Томас, внимательно разглядывая его.

Он был пьян.

Уйгуз встал.

– Что ты принес мне? – спросил Томас, как ни в чем ни бывало.

– Мы достигли пределов Муммака, мой король, как ты и велел,– хрипло выдавил Уйгуз.– В городе больше восьми сотен жителей. А также скот и птица, и вода, и другие припасы, хотя много было вывезено в Аль-Баар по приказу халифа. Город практически не укреплен, гарнизон отбыл в крепость, так что взять Муммак не составило бы труда.

– Не составило... Бы? – переспросил Томас заплетающимся языком.– Почему – «бы»?

Уйгуз не переставал поражаться тому, как этот вечно пьяный и, на первый взгляд, недалекий человек сумел сколотить вокруг себя и держать в повиновении огромное войско, которое огненной лавиной прошло по бескрайней территории от Эдессы до западных границ Арабского халифата, сметая и уничтожая все на своем пути. Секрет, возможно, крылся в звериной интуиции Томаса и в его звериной, опять-таки, жестокости, которая быстро обрастала легендами, заставляя цепенеть врагов еще до того момента, когда он, Томас Мясоруб, предстанет перед ними во плоти и во всеоружии.

Железную дисциплину в своей армии Мясоруб поддерживал с помощью двух разборных виселиц, перевозимых в обозе, и заимствованного у римлян обряда децимации, когда в струсившем легионе казнили каждого десятого. Правда, он усовершенствовал эту процедуру. Отряды отвечали не только за трусость на поле боя: серьезное нарушение любого солдата – и головы летели с плеч, причем не каждая десятая, а каждая пятая! Командиры в строях наводили дисциплину палками и мечами, виновных клеймили раскаленным железом, сжигали на кострах и разрывали дикими лошадьми.

Впрочем, может, был и другой секрет, даже наверняка был, и Уйгуз Дадай вроде бы знал его, но ему не дано было облечь это знание в слова.

– Потому что город уже занят, мой король,– проговорил Уйгуз после паузы.

В наступившей тишине он слышал, как трется льняная рукавичка о волосатую грудь короля. Томас хлестнул по лицу ласкавшую его девицу, грязно выругался и сказал:

– Кем он занят, черт тебя подери?

– Чудовищем, мой король,– сказал Уйгуз.– Страшным чудовищем, которое местные жители зовут Хадид Хайят – Железный Змей...

Король вдруг громко расхохотался и зачем-то опять ударил девицу локтем в грудь. Та сперва вскрикнула от боли, а затем принужденно рассмеялась вслед за Мясорубом.

– А-а, чудовище из глупых сказок! – вскричал он.– Я уже слышал о нем тысячу раз, от старух и сказителей, и вот слышу опять! И от кого? От командира найманской конницы Уйгуза Дадая! Которого я считал мужчиной!

Уйгуз переступил с ноги на ногу:

– Мои люди видели, как он вполз в город, мой король. В длину он больше ста саженей, имеет тело гибкое и блестит, как сталь. Он изрыгает огонь и плюется огненными стрелами. Жители в страхе бежали из города, боясь попасться ему на глаза... Я сам видел, как светилось небо над рыночной площадью, где Змей свернулся в кольцо, чтобы отдохнуть...

– Так надо было воспользоваться случаем и отрубить ему, спящему, голову, ты, женщина в штанах! – проорал, брызгая слюной, Томас Мясоруб.– Тупой кривоногий чурбан! Такой же тупой, как твой братец!

Уйгуз выпрямился и застыл. Руфус шагнул вперед, бросив на повелителя короткий вопросительный взгляд. Легкий кивок головы, прикрытые веки, движение мизинца – и он зарубит командира найманов прямо на месте. Что ж, смерть сопровождала и куда меньшие вспышки королевского гнева... Но знака не было, Мясоруб накричался и вдруг утих, даже не глянул в сторону оруженосца. Руфус вернулся на место.

– Я был излишне осторожен, мой король,– тихо сказал Уйгуз.– Я не хотел отнимать у тебя ни редкостной добычи, ни славы.

– Врешь ведь, собака,– пробормотал Мясоруб.– Врешь, а?

Он взял кубок с вином, выпил, откусил от куска мяса и сунул остаток в рот девушке, держащей поднос. Та принялась торопливо жевать, не забывая одновременно благодарно улыбаться.

– Но ты хотя бы додумался прихватить из Муммака скот и продовольствие? Раз уж жители сами вышли тебе навстречу со своим скарбом?

– Конечно,– сказал Уйгуз.– Основная часть моего отряда гонит сюда две дюжины волов и стадо овец, они будут здесь не позже полудня.

– Вот и хорошо.

Король кивнул девицам, те проворно выпрыгнули из ванны, смущая взор Уйгуза своими белыми нагими телами, и развернули чистые простыни. Томас Мясоруб приподнялся, подтянулся на руках, опираясь на края, и не без труда выбрался наружу. Девицы тут же принялись вытирать его. Он вырвал простыню из их рук, обмотал ее вокруг бедер и подошел вплотную к Уйгузу.

– Нет на свете никаких драконов, запомни это, воин,– сказал он, дыша тяжелым винным перегаром.– За свою жизнь я не видел ни одного. Видел боевых слонов, растаптывающих целые отряды, видел диких коней, рвущих зубами противника, видел прирученных волков, загрызающих сторожевые караулы неприятеля, видел лучников, со ста шагов попадающих в глаз врагу... Много чего видел, все что есть на свете. А драконов на свете нет! Есть человеческое хитроумие и коварство, которые опаснее любого дракона. А драконы живут в сказках. Я не верю сказкам. Я их на дух не переношу. Поэтому всегда побеждаю.

Мясоруб замолчал, сверля его взглядом. Уйгуз мог поклясться, что в этот миг король был совершенно трезв, и даже более трезв, чем он сам, хотя, согласно обычаям найманов, никогда в жизни не брал в рот вина.

– Твой брат хотел уверить меня, что не замышлял ничего плохого,– продолжал Мясоруб,– когда за обедом шепнул предводителю зиаров, будто король Томас пропил последние мозги. Еще одна глупая сказка. Вредная сказка. Мои мозги на месте, я ему это доказал. В конце концов твой братец сознался, что да – он хотел подбить зиаров на бунт и встать во главе войска, чтобы вести его на Багдад. Да! Да!.. Если бы я верил сказкам, я был бы трупом еще на подходах к Эдессе...

«О, боги, если бы это было так!» – подумал Уйгуз, надеясь, что его чуткий король, улавливающий шепот во время шумной пирушки, не способен еще читать чужие мысли.

– Единственное, в чем он не сознался, так это в твоем участии в заговоре,– сказал Мясоруб.– И здесь я склонен ему верить. Потому что...– Он ухмыльнулся, вспомнив о чем-то, для него, видимо, приятном.– В общем, утаить ничего он не мог. Скорее уж наговорить лишнего...– сказав это, Мясоруб развернулся и отошел в глубь шатра, где девицы уже приготовили его одежды.

– Так что можешь идти с миром, Уйгуз Дадай. Отдохни, наберись сил. Завтра мы дождемся твоих всадников и снимемся с лагеря, чтобы встретиться с напугавшим тебя драконом и посмотреть, что он такое есть на самом деле...

Уйгуз поклонился и стал пятиться к выходу.

– Милость королевская, олух!! – крикнул Руфус, багровея от гнева и сжимая меч.

– Благодарю тебя, мой король, за щедрые милости твои, коими я незаслуженно одарен,– пробормотал, спохватившись, Уйгуз.

– Ступай, ступай,– махнул рукой Мясоруб.

Уйгуз быстрым шагом вышел из шатра, взял свое оружие и, клокоча от бешенства, вскочил на коня. Он издал гортанный крик, на который из темноты выступили четверо найманских всадников, сопровождавших его в походе.

– Домой,– коротко сказал Уйгуз.

Они повернули коней и поскакали к своим серым войлочным шатрам, расположенным в восточном конце лагеря, в благоразумном, но, увы, не гарантирующем безопасность, отдалении от королевских щедрот и королевского гнева.

...Девицы уснули на ковре, обняв друг дружку, словно нежные сестры. Руфус дежурил снаружи,– спать ночью ему, как оруженосцу и личному охраннику короля, запрещалось, но и терпеть постоянно его молчаливое присутствие, отдающее запахами пота и чеснока, Томас не хотел.

Король встал со своего ложа и, тихо ступая, прошел в угол, где стоял его личный походный сундук,– обитый медью неподъемный ларь с сокровищами Томаса Мясоруба. Он открыл его, пользуясь хитрым ключом с бородкой, который висел у него на шее. Здесь были и золотые арабские динары, и камни из антиохийской сокровищницы, и бесценное оружие из личной хранительницы правителя Дамаска, и даже золотой кубок, который, пожалуй, и мог быть той самой священной Чашей Тайной Вечери, за которую его принимал покойный граф Кастильский, если бы... Если бы все это опять-таки не было красивой сказкой. Мясоруб не верил ни в Христа, ни в Аллаха, увольте – тут уж ничего не поделаешь. Крестовый поход был идиотским проектом, и, если бы он, тогда еще просто Томас Арчибальд Йорк – не король и даже не сэр, а простой бедный рыцарь,– хоть на мгновение проникся этой идеей, он тоже был бы идиотом. Как и многие его товарищи, мир их праху.

Но он не проникся и увел свой небольшой отряд из Святой земли при первой же возможности, которая представилась во время провальной кампании под Газой. Тогда он спас от резни горстку солдат, а уже через месяц под его началом собралось больше полутора тысяч клинков. И они все прибывали – разочаровавшиеся, осатаневшие от крови и невзгод остатки армии крестоносцев, их вчерашние враги – сирийцы, турки и египтяне, разрозненные и деморализованные горстки воинов, превратившиеся в банды разбойников, отчаянные отряды кочевников, ходившие весенними рейдами по богатым землям Востока, и даже лысые и темнокожие, словно дьяволы, зиары, о которых никто еще не слышал в христианском мире... Томас знал, что настоящие богатства ждут их не на побережье, не в Святой земле, которая пусть и окутана священным ореолом, но за последние триста лет начисто разграблена и обескровлена непрерывной войной. Богатства – там, дальше на востоке, в сытой и благополучной Эдессе, в Багдаде и Ар-Рамаде...

А ведь именно так оно и вышло. Все просто и доступно, если только отвлечься от красивых сказок. Вот они, богатства, вот он, сундук Томаса Мясоруба – лучшее подтверждение этой теории... Честно говоря, здесь хранится лишь малая часть сокровищ, которые не вместились бы ни в один из существующих сундуков. Но здесь – самое дорогое сердцу короля. А впереди его ждет Багдад, и все несметные богатства багдадских правителей наполнят его сокровищницу – сотни, нет, тысячи таких сундуков. Надо только разгромить сарацинское войско и взять крепость Аль-Баар, стоящую на пути, как кость в горле... И он сделает это, как сделал с десятком других крепостей!

Мясоруб запер сундук, пинками разбудил девушек, и они привычно, с тревожной готовностью, заняли места на его ложе.

Усиленный взвод неизвестно где

Смиту в эту ночь снился дом. Отец гнал самогон в старом дровяном сарае. Покряхтывала спираль на электрической плитке, в воздухе остро пахло можжевеловыми ягодами и сивухой, отец в своей любимой клетчатой рубахе стоял над бачком с брагой – «моя чугунка», как он ее называл,– и с веселой улыбкой смотрел на Шона.

– Ты ж смотри только, от...– приговаривал он, наставив указательный палец.– Не спали брагу, не перегрей. А то рванет систему так, что костей не соберешь, от. Да чисти змеевик, чтоб не забился, без лени... От тогда будет слеза, чистая слеза, помяни мое слово, матрос Смит... Слышишь меня?

И вдруг полыхнул огонь, стеной встал между ними, обжег Смиту лицо. Сквозь рыжее марево Смит различал фигуру отца, который метался по сараю, объятый пламенем, продолжая твердить на разные лады, словно заевшая пластинка:

– Слышишь меня, матрос Смит? Матрос Смит!

Он проснулся от тычка в плечо, открыл глаза и тут же зажмурился. В глаза бил свет фонаря.

– Ну, что разлегся, матрос? – бился над ухом голос сержанта Санчеса.– Вставай! Твоя очередь заступать в караул!

Смит вскочил на ноги.

– Слушаюсь, сэр.

На часах половина третьего. Самая паскудная смена – собачья вахта. Смит выбрался из палатки, надел и на ходу застегнул шлем, поудобней устроил винтовку – зажал приклад под мышкой и ладонью подхватил снизу цевье, чтобы при необходимости быстро открыть огонь. Впереди маячила широкая спина сержанта.

– Сменишь Джелли на шестом посту,– бубнил, не оборачиваясь, Санчес.– В пять придет Миллер, сдашь ему смену...

– Да, сэр,– автоматически отвечал Смит.

Окончательно он проснулся минут пять спустя, когда Джелли с сержантом ушли, и Смит остался один. Он прикрывал лагерь Было тихо и холодно, на угольно-черном небе ярко светили крупные южные звезды. Стаканчик отцовской можжевеловки сейчас не помешал бы, это точно... Ветеран корейской кампании 52-летний Джордж Смит гнал самогон с тех самых пор, как приобрел большой дом с голубой двухскатной крышей под Лексингтоном, ставший для родившегося здесь вскоре Шона родным.

На участке стояли старый коровник и дровяной сарай, давно не использовавшиеся по назначению: в доме было электрическое отопление, а говядину здесь давно привыкли покупать в лексингтонских супермаркетах. И старший Смит устроил в сарае свою «лабораторию грез». В округе многие гнали самогон, по собственному рецепту и исключительно для личных нужд, но в десятых числах декабря, между Днем благодарения и Рождеством, местные джентльмены устраивали общую попойку, где смитовская выгонка неизменно признавалась лучшей.

Шон помнил острый запах браги и можжевеловых ягод с самого детства, хотя период варки занимал от силы дней десять в году, он помнил вечное ворчание матери, и звуки банджо и аккордеона во время вечеринок. Отцовский самогон, кстати, едва не стал причиной его гибели в той памятной аварии на трассе... Но в погребе, как залог будущей жизни, хранился дубовый бочонок, на котором был выбит год его рождения – созревший там напиток должен быть распит в день возвращения Шона из армии.

...Он продрог. Прошел несколько шагов в одну сторону, в другую. На крыше, на фоне звезд, вырисовывался чей-то силуэт – там дежурили подчиненные Андерса с приборами ночного видения. На другом конце площади, еле различимый в свете звезд, нес вахту еще один часовой, присев на корточки и оперевшись о ствол винтовки. Возможно, он спал.

Смит в который раз вспомнил слова Прикквистера о глобальной ядерной катастрофе. Море огня, раскинувшееся от Восточного до Западного побережья Штатов. Покрытый обломками зданий и заваленный обугленными трупами Лексингтон. Его родной городишко, сожженный и отравленный радиацией, спрятавшиеся в подвалах соседи, закрывшиеся в погребе под самогонным аппаратом родители... А он стоит здесь в тишине, вдыхает прохладный воздух и любуется звездами.

Разве такое может быть? Нет, конечно. Как не могло быть и того, что он видел в кошмаре, когда треснулся головой. Расстрелянная, сожженная колонна, убитые ребята, да и он сам со снесенным затылком... Шон Смит был конкретным, реальным парнем. Он не верил в сны, кошмары, страшные сказки и всякую чертовщину. Но надо было признать, что какая-то чертовщина со взводом все же происходила.

* * *

Выступили в шесть утра.

В десять ноль-ноль прошли отметку 76, рядом с которой, судя по карте, должнен находиться городок Эль-Ильяс, с автозаправкой и ремонтной мастерской. И под которым стоял временный гарнизон. Но ничего не было: ни городка, ни мастерской, ни заправки, ни гарнизонов. Ни-че-го! Пусто. Степь.