Текст книги "Полностью укутанный тобой (ЛП)"

Автор книги: Данан Рози

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Глава третья

Пять дней до Рождества Пайпер сидит в приемном покое рядом с Санта-Клаусом. Похоже, на его последней смене в торговом центре снова прихватило грыжу в спине.

Пайпер прижимает комок бумажных полотенец к виску и сочувственно кивает.

– Мисс Садлер? – из дверей зала ожидания зовет медсестра в розовых брюках.

– Это я. – Пайпер желает Санте скорейшего выздоровления и вскакивает на ноги.

Медсестра, представившаяся Норой, ведет ее к отгороженной занавеской палате.

У поста медсестер тихо звучит «Christmas Wrapping» группы Waitresses – колонка стоит на чьем-то столе. Пайпер ценит старания. Она знает, что значит создавать себе праздничное настроение своими руками. В этом году особенно.

За занавеской ей приходится вновь рассказывать, что случилось: она выходила из «Секонд Сити» после занятия как раз в тот момент, когда ее начальник Чарли заносил усилитель. Он ее не заметил и, короче говоря, Пайпер остановила металлическую дверь собственным лбом.

Нора проверяет давление, пульс и зрачки, задает лишние вопросы – как понимает Пайпер, чтобы убедиться, что серьезного повреждения нет.

После списка аллергий и лекарств (нет) и уточнения прививки от столбняка (свежая) Нора обещает, что врач скоро подойдет.

Когда дверь закрывается, Пайпер тяжело выдыхает. Лоб ноет сильнее, теперь, когда она осталась одна. Она склоняет голову. Спереди ее любимого кремового свитера течет кровь. Вывести это уже не получится.

Горло перехватывает. Плакать она не собирается, не плакала и тогда, сразу после удара, хотя болело куда хуже, но теперь впервые за день ее накрывает усталость от того, сколько сил уходит на самостоятельность.

Зачем она так резко отказалась, когда Чарли хотел прислать кого-нибудь в компанию? Принять помощь – не значит открыть плотину.

Она вздрагивает, когда из-за угла появляется мужчина в белом халате. Когда медсестра сказала «минутку», Пайпер решила, что по врачебным меркам это минимум минут двадцать. Она выпрямляется на каталке, стараясь не чувствовать себя хрупкой под резким светом ламп. Но доктор пока на нее не смотрит.

Он хмурится и рубящим жестом велит кому-то в соседней палате замолчать. Там кто-то нарочно громко спрашивает:

– Эй, Санта, можешь принести доктору Харрисону девушку? Он в этом году вел себя очень хорошо!

Доктор дергает занавеску, сдвигая ее на крошечный отрезок, будто надеясь, что это заглушит звук.

С ее полузакрытым бумажным полотенцем глазом трудно разглядеть, но он, похоже, красив. Ровный прямой нос, темные растрепанные волосы и – кажется – легкий румянец на скулах.

– Прошу прощения, – говорит он, впервые поворачиваясь к ней. – Я доктор…

Он запинается, посмотрев ей в лицо.

– Дайте угадаю, – подсказывает Пайпер, когда пауза затягивается. – Харрисон?

Доктор моргает, кивает, снова извиняется и подтверждает:

– Да, – вынимая из-под руки карту, будто сверяясь. – Пайпер Садлер?

Он произносит ее имя так, будто узнал его.

Пайпер решается на секунду опустить полотенце, чтобы рассмотреть его полностью. И даже несмотря на то, что кровь тут же начинает сочиться по щеке, она довольна, что рискнула.

Тот самый красавчик из зала клуба!

Она улыбается, хотя это и больно – мышцы лица тянут рану.

– О! Привет! Это ты!

«Это ты»?! Отлично. Теперь краснеет она.

К счастью, он не замечает ее неуклюжего приветствия. Увидев рану, он сразу сосредотачивается.

Он в одно мгновение оказывается рядом.

– Давайте… – он берет стерильную марлю – куда мягче и удобнее ее бумажных полотенец. – Так будет лучше.

– Спасибо, – говорит Пайпер, промакивая щеку и снова прижимая марлю к виску. – Правда лучше.

Она в третий раз рассказывает, как все произошло. Доктор Харрисон проводит осмотр: смотрит ей в глаза, осторожно касается лица. От него пахнет зимней мятой – пачка жевательной резинки торчит из кармана халата.

Хорошо, что давление ей померили до его появления.

Через четверть часа он промывает рану, и Пайпер уже не жалеет, что дверь ее стукнула. И на Чарли она теперь злится меньше.

– Мне очень понравилось ваше выступление, – наконец говорит доктор, признавая, что они уже встречались.

Обычно Пайпер была бы польщена, даже больше: горда. Она много работает, оттачивая мастерство. Она заслужила похвалу.

Но он берет со стойки иглу. Большую.

Она прищуривается.

– Вы меня отвлекаете.

– Да, – соглашается он, легко улыбнувшись – искренне, мягко, обезоруживающе. – Мне нужно сделать местную анестезию, прежде чем накладывать швы. Будет укол и легкое жжение, потом вы ничего не почувствуете.

Пайпер сглатывает, но кивает.

Доктор подходит с иглой.

Она впивается ногтями в ладони, ощущает укол, потом жжение – все точно, как он сказал. Но больше всего ее задевает то, как он произносит:

– Чтобы не было недопонимания: вы правда очень смешная.

Он утилизирует иглу.

Через пару минут он проверяет, подействовала ли анестезия, мягко надавив большими пальцами ей на лоб.

Пайпер решает, что больница напрасно позволяет ему носить костюм цвета его глаз. Один в один.

Она ждала всю взрослую жизнь, что красивый, самостоятельный, холостой мужчина сядет напротив и искренне спросит:

– Каково это – быть комиком?

И вот, пожалуйста – момент идеальный, а обстоятельства самые неподходящие, чтобы Пайпер могла пригласить его на свидание.

– Тяжело, – отвечает она. Она уже была перед ним уязвимой. Он видел ее номер. И, что куда страшнее, видел ее до номера – нервную, суетливую, сомневающуюся, стоит ли выходить на сцену и выворачивать душу перед незнакомцами.

Пайпер занимается стендапом почти десять лет. Ей привычно делиться частью себя. Но приемный покой Чикагской городской больницы – не маленькая сцена. В этой холодной стерильной комнате ее тщательно отобранные крупинки откровенности будто застряли осколками в зубах.

– Не поймите неправильно. – Она чувствует, что должна объясниться. – Я люблю комедию. Давно бы бросила, если бы не любила. Но постоянно кажется, что я собираю карьеру по кусочкам. Стендап, вроде того шоу, куда вы ходили, – такие выступления мне достаются редко.

Пайпер игнорирует странное ощущение, когда он делает первый стежок. Боли нет, он все обезболил, но холодок по спине все равно пробегает. Она делает прерывистый вдох и смотрит на плакат про Эболу на дальней стене.

– Чем вы еще занимаетесь, кроме стендапа?

Пайпер не понимает, он правда интересуется или просто отвлекает ее от превращения в Франкенштейна. В любом случае она благодарна за разговор.

– В основном, я преподаю. В «Секонд Сити» и в iO.

Мысли о ее суматошном расписании успокаивают. Она мысленно открывает календарь, пока он, медленно и уверенно, стежок за стежком, собирает ее кожу.

– Да?

Ей нравится его голос. Теплый, легкий, немного хриплый – наверно, от постоянных разговоров.

– Какие занятия?

Он, как и она, отсюда – из Среднего Запада, если не из Чикаго. Слышно по гласным. Он коротко обрубает звук в слове «классы».

– Импровизация для подростков и драматургия скетчей – обожаю обе. Подростки смешные, странные, в лучшем смысле слова. Еще – ораторское мастерство для взрослых. Это по-своему чудесно. Очень приятно наблюдать, как растет их уверенность, вместе с тем, как они начинают владеть речью.

Пайпер не может двинуть головой: доктор держит ее мягко, но твердо, одной широкой ладонью, другой накладывая швы. Но боковым зрением она ловит его профиль. Серьезное лицо, мило нахмуренные брови.

– И что еще?

– Что?

– Вы сказали: «В основном, преподаю».

– Ах да. – Она удивлена и даже восхищена тем, что он слушает так внимательно. – Я еще пишу и выступаю в коллективном скетч-шоу каждое второе воскресенье. Там волшебная энергия – публика меняет ее в один миг. Но стендап все равно любимый, когда удается к нему вернуться. Он помогает прожить все, что происходит в моей жизни.

Пайпер не может вспоминать подробности того номера, который видел доктор Харрисон, без желания провалиться сквозь землю, но можно с уверенностью сказать: он знает о ее первом сексе втроем больше, чем все прежние врачи вместе взятые.

– Вы потрясающе это делаете, – говорит доктор Харрисон, откидываясь назад и перерезая нить. – Я не представляю, как вы выходите на сцену и…

– И выставляю себя на посмешище? – мягко подсказывает Пайпер, привыкшая, что ее работу не воспринимают всерьез.

– Что? – он замирает, рука зависает в сантиметре над тюбиком с мазью. – Нет. Я имел в виду… где вы находите смелость быть настолько честной перед незнакомыми людьми?

И она понимает, откуда этот вопрос. Представляет, как ему приходится держать профессиональную дистанцию, чтобы справляться со своей работой.

Пайпер пожимает плечами.

– Думаю, дело в том, что в конечном счете я делаю это не ради публики.

Она старается не двигаться, когда он наносит мазь.

– Наверно, звучит эгоистично. Конечно, я хочу, чтобы люди смеялись, хорошо проводили время и хотели прийти еще. Но если бы это было единственной целью, я бы не выдержала.

Она не может поставить и заработок, и самооценку в зависимость от чужого настроения – тогда ей было бы трудно даже вставать по утрам.

– Я пишу о своей жизни, потому что это помогает мне понимать себя и иногда относиться к себе мягче. На сцене самое стыдное, что со мной случалось, уже не катастрофа. Это история. И если рассказать ее правильно – она вызывает сочувствие. Если рассказать правильно, – повторяет она, обдумывая. Она никогда не рассматривала свой текст под таким углом. – То мы оказываемся рядом. Ты как будто проживаешь все вместе со мной.

Доктор Харрисон молчит, закрепляя стерильную повязку поверх швов.

Пайпер уверена: она говорит слишком много, злоупотребляет добротой красивого, внимательного мужчины. Лицо у нее горит – она даже думает, не чувствует ли он жар через перчатки.

– Я, конечно, не врач, – добавляет она.

Ей нужно, чтобы он знал, что она знает: на необитаемом острове ее профессия никому бы не помогла.

– Я же не спасаю людям жизнь.

Но доктор Харрисон отвечает:

– Можете.

Пайпер хочет рассмеяться, но воздуха не хватает. В груди вспыхивает острая искра злости.

– Только не надо мне льстить, – выдыхает она.

Это вечная проблема ее профессии. Мужчины слышат, что она комик, и у них будто чешется язык – обязательно надо вставить шуточку.

Этот мужчина – с таким лицом, телом, голосом, да еще врач неотложки, да что вообще происходит? – может позволить себе многое. Но никто не любит, когда с ним говорят свысока.

Если он сейчас скажет «смех лечит лучше лекарств», она точно не рассмеется.

Но доктор Харрисон делает шаг назад, и по его лицу видно: его искренне удивил резкий поворот ее тона.

Он хмурится:

– Вы думаете, я шучу?

– Да, – отвечает Пайпер, уже менее уверенно.

– Моя работа… – он делает глубокий вдох, и Пайпер почти слышит, как плохо он спал ночью. – Я отношусь к ней очень серьезно. Но она тяжелая. И морально, и физически. Это груз.

Пайпер кивает. Она просидела в приемном покое долго. Видела матерей, которые часами укачивали плачущих младенцев. Пожилого мужчину, чьи руки дрожали, пока он оформлял свою жену в инвалидной коляске.

Груз? Она не понимает, как он вообще держится на ногах.

– Но я на прошлой неделе выбрался с друзьями – а делаю это редко. – Даже с маской на лице он умудряется выглядеть восхитительно скромным. – И я пару часов сидел с ними в темноте, и вы меня рассмешили. И мне это было нужно.

Он прочищает горло.

– Если бы не вы, я бы даже не понял, насколько сильно.

Он снимает маску – работа сделана. И Пайпер словно впервые замечает совершенство его скул. Господи.

При всей своей любви к словам она не находит подходящих. Она только точно понимает: мысль о том, что может его смешить, делать его легче, ей очень нравится.

В нем есть что-то почти знакомое. Как будто тело помнит запах его зимней мяты. Господи, звучит глупо, даже в ее собственных мыслях.

– К слову, – говорит он, снимая перчатки и нажимая педаль мусорного ведра, – я бы не стал.

– Не стал? – переспрашивает она, не понимая.

– Лизать задницу, чтобы польстить вам.

Пайпер расплывается в улыбке – искренне счастливой.

– Вам вообще можно произносить слово «задница» в присутствии пациента?

– Нет, – самым серьезным тоном отвечает он, и затем выдает самую обворожительную кривую полуулыбку на свете.

Теперь Пайпер придется идти домой пешком – по снегу! – чтобы хоть как-то остудить лицо.

Глава четвертая

После двенадцатичасовой смены – уже четвертой подряд на этой неделе – Скотт держится на ногах чистой силой воли.

Поэтому, разумеется, едва придя домой и взявшись вынести мусор, он по глупости захлопывает перед собой дверь.

Черт.

Он пишет управляющему, но Крейг в Кливленде у двоюродного брата.

Запасной ключ у Дэнни, но Дэнни с Дез уехали к ее семье в Мичиган – до самого Нового года.

Хватает десяти минут, чтобы убедиться: все, кого он знает, либо уехали, либо держат на праздники гостей и спят на диване.

Скотт смотрит на время. Уже больше половины седьмого. Найти слесаря в Сочельник в такой час невозможно.

В уголке зрения мелькает темно-зеленое – замиокулькас, – и сердце делает резкий толчок: он может написать 3Б.

Он уже открывает чат и набивает «эй, есть шанс, что ты дома?», но потом сдувается. На такое рассчитывать смешно.

Ладно. Теперь он живет в коридоре. Вот что получает Скотт за попытку умерить ожидания на праздники.

Он опускается на пол, прислоняется головой к двери. Он до черта устал.

Живот выбирает этот момент, чтобы напомнить: последний раз он ел гранолу часов десять назад.

Скотт поворачивает голову и встречается взглядом с гусем 3Б.

Ну хоть компания.

Из-за легкого поднятия клюва птица будто смотрит с сочувствием.

Скотт протягивает палец и звенит крошечным латунным колокольчиком на конце его эльфийской шапки.

– Я знаю, ты не босс. Но раз уж по форме ты, как я понимаю, у него в штате… можно оставить пожелание?

Молчание он принимает за согласие.

– Я хочу горячий ужин, теплый душ и спать часов десять–двенадцать подряд.

Похоже, сейчас он не получит ничего из этого.

Вот тебе и праздник.

Скотт долго и громко стонет и это так приятно, что он стонет еще раз, еще громче.

Все равно никого поблизости нет.

– Не волнуйся, – говорит он гусю. – Как бы ни было плохо, я обещаю тебя не есть.

В этот момент открывается дверь справа.

Скотт поднимает глаза на женщину, силуэт которой обведен многоцветной гирляндой. На ней серые спортивные штаны, заправленные в щиколотки, и мягкая футболка с длинными рукавами «Чикаго Файр».

– Пайпер?! – у Скотта первая мысль: он уснул и видит сон. Но вряд ли подсознание стало бы делать ее фанаткой футбола – чересчур прямолинейно. Значит, не сон.

Он вскакивает.

– Доктор Харрисон? – Пайпер делает шаг к нему и чуть скользит в теплых носках со снежинками.

– Почему ты…? – произносят они одновременно.

Много моргания. Много смущенных, растерянных улыбок.

Скотт находит голос:

– Ты здесь живешь?

Он до безумия хочет, чтобы ответ был «да». Он и сам не понимает, как справится, если электричество, которое он чувствует рядом с Пайпер, соединится с ощущением дома, которое у него вызывает 3Б. Но, черт, он хочет узнать.

Она кивает, все еще держась за дверной косяк, растерянная и чуть настороженная.

Да, она же не знает, что он делает в ее коридоре.

Скотт поспешно открывает их переписку и показывает телефон, как доказательство.

– Я из 3A.

– О, – говорит она, щурясь на экран с нахмуренными бровями.

Потом смотрит назад на него и тянется пальцами к пластырю, который он аккуратно наклеил ей на лоб в начале недели.

– О!

– Я умудрился запереть себя снаружи, – объясняет он.

Она переводит взгляд с него на гуся, складывая картинку.

Из ее квартиры раздается звон таймера. Она оборачивается, и теперь Скотт ощущает запах – сладкий, пряный, вкусный.

В камине у нее – настоящий огонь, угли потрескивают весело. У Скотта камин тоже есть – редкая роскошь для чикагской зимы. Но максимум, чего он добился в этом году, – включал ютубовское полено, пока делал упражнения на ковре.

– Не хочу тебя задерживать, – говорит он, изо всех сил скрывая тоску.

Он не знает, что будет делать, когда она снова закроет дверь. Одна тихая слезинка – вариант вполне реальный.

Пайпер хмурится:

– Ты… хотел бы зайти?

– Э… да. Да, спасибо.

Скотт вдруг вспоминает, почему когда-то Рождество было его любимым праздником: иногда получаешь нечто такое хорошее, о чем даже не смел мечтать.

Глава пятая

Пайпер совсем не готова к тому, что два ее увлечения вдруг сойдутся в одно ослепительное суперувлечение. А рядом с ней сейчас очень милый, очень заботливый врач, который, как выясняется, ее сосед (можно закричать!) и она не понимает, как с ним обращаться.

К счастью, она услышала в коридоре его четкий перечень желаний: поесть, принять душ, поспать.

Пайпер это по силам. У нее есть все нужные вещи и предметы мебели, чтобы выполнить эти желания. Но нет, только не думать сейчас слово «желания».

Слава богу, в духовке стоит пирог, требующий внимания, иначе она бы так и стояла, таращась на него, словно у нее язык вот-вот выпадет от восхищения.

Она оставляет Скотта (он мягко, но настойчиво просит ее перестать называть его доктором Харрисоном, как только переступает ее порог) в миниатюрной гостиной и, уходя на кухню, бросает через плечо:

– Чувствуй себя как дома.

Обычно она бы смутилась из-за размеров своей квартиры, но он живет в такой же, так что ничего неожиданного.

Пирогу нужно еще минут десять: середина все еще липкая. Когда она возвращается, Скотт стоит ровно там, где она его оставила.

Он то и дело вертит головой, будто глаза не знают, на чем остановиться: на крошечной деревянной рождественской деревушке, расписанной вручную и расставленной на камине; на огромном фетровом венке, висящем на двери; или на россыпи подушек с пряничными домиками, разбросанных по ее изумрудному дивану (диван просто случайно подошел по теме – она же не специально его выбирала).

И еще елка. Настоящая пихта – приземистая, но крепкая. Она тащила ее на спине, как горная коза, потому что у нее нет машины. Купила только вчера – хотела, чтобы к Рождеству пахла свежей. Но елка уже вся наряжена: гирляндой из воздушной кукурузы (которая оказалась сущей неприятностью в изготовлении) и всеми безделушками из придорожных лавок, что она собирала в поездках.

Ее любимая – Санта из Батон-Ружа, с крошечным ведром для вареных раков и в шлепанцах.

– Прости, – говорит она виновато. – Похоже, что канал с рождественскими фильмами устроил здесь погром.

Он, наверное, уже жалеет, что не остался в коридоре.

– Ты шутишь? – когда он поворачивается к ней, в его глазах появляется что-то вроде трепетного удивления. – У тебя тут так уютно.

– Спасибо, – Пайпер слабо улыбается. Именно этого она и добивалась. – Я впервые живу без соседей по квартире, – добавляет она, словно обязана объясниться.

Ей было несложно, когда Том переехал к ней и Мэй, но когда они обручились, а потом и ребенка ждали, Пайпер начала чувствовать себя лишней.

– Мне рядом нужен кто-то, кто немного удерживает меня в рамках.

Она тянет рукав, проводя большим пальцем по бахроме на изношенном шве.

– Большая часть этих вещей принадлежала моим дедушке и бабушке. После того как они умерли, все лежало на складе. И вот наконец я смогла все разобрать.

– У меня даже елки нет, – говорит Скотт. Голос хрипнет, будто сожаление накрывает его прямо сейчас.

– Ты, наверное, очень занят, – предлагает Пайпер.

– Да. – Он опускает взгляд на носки, оставив кроссовки рядом с кроссовками Пайпер у двери. – Но я не хочу, чтобы работа была единственным, что у меня есть.

Пайпер вспоминает их первую встречу. Его слова: «А если я не знаю, чего хочу?» И свой ответ: «Ты поймешь».

Может, он уже ближе.

Скотт поднимает голову:

– Гусь тоже от твоих бабушки с дедушкой?

– Да, – Пайпер смеется, немного удивленная его внезапным вопросом. – Как ты догадался?

Когда второй таймер оповещает о готовности пирога, Скотт идет за ней на кухню.

К несчастью, ему приходится перешагнуть удлинители, питающие ее ретролампочки, и пригнуться, чтобы не получить по голове тяжелой гирляндой, натянутой в проеме.

– Прости, – снова говорит она, но он отмахивается и, не теряя ни секунды, выковыривает из капюшона еловые иголки и бросает их в металлическое ведро у ног.

– Не надо извиняться, – говорит он, пока она натягивает прихватки. – Ты спасаешь меня от… – И тут он замирает. – Господи. Это что, тыквенный пирог? – спрашивает он, когда она вынимает форму из духовки.

Пайпер вдыхает теплый пряный пар и ставит пирог на столешницу.

– Знаю-знаю. Это скорее для Дня благодарения. Но, по-моему, сезон тыквенного пирога слишком короткий. Я решила его продлить. Хочешь кусочек?

– О, я не могу, – говорит он, выглядя при этом так, будто борется с явным слюноотделением. – Наверное, ты оставила его для гостей.

Пайпер замечает, что он не сказал «нет».

– Не оставила, – заявляет она твердо. Наверное, стоило соврать – так она выглядела бы менее одинокой. Но ложь только усилила бы грусть, решает она. Будто ей есть чего стыдиться. А ей не стыдно. – Я встречаю Рождество одна.

– Правда? – Он выглядит искренне удивленным.

– Да. – Пайпер глубоко вздыхает. Она не жалеет, но боль все равно есть. – Я выросла в маленькой семье: только мама и я. И это первое Рождество, которое я провожу без нее.

В ту же секунду она понимает, как это прозвучало. Будто мама умерла. А это, опять же, звучало бы проще. Вызывало бы больше сочувствия.

Пайпер кажется, что такая потеря чище. В ней меньше вины.

Потому что в этот раз выбор сделала она. Не хотела, но после многих лет ссор и хаоса поняла, что что-то должно измениться и это будет не ее мама.

– Она жива. И, насколько я знаю, у нее все нормально.

Пайпер не хочет лгать. Ни ему, ни себе. Особенно в этом.

– Просто у нас больше нет отношений. – Ей приятно, что слова звучат уверенно. На это ушли долгие месяцы после разрыва.

– Это не каприз, – добавляет она, опережая его возможный ответ.

Пайпер не выносит мысли, что он подумает, будто она просто упряма или эгоистична.

– Моя мама… – В голове вспыхивает «нарцисс». Но дальше пустота. Приходится искать слова.

– Тебе нужно простить себя, – постоянно повторяет ей терапевт.

– Я тебе верю, – говорит Скотт твердо, прерывая ее заминку.

А потом, будто читая вопрос у нее на лице:

– Я слышу это в твоем голосе.

Пайпер выдыхает.

– В больнице я вижу много семей. Любых. – Он говорит медленно и осторожно, как человек, выходящий на свежий снег. – И часто я вижу их в самые трудные минуты.

– В стрессовые моменты в людях просыпается худшее. Или лучшее. – Скотт сглатывает, и Пайпер не нужно представлять, что он вспоминает: она была рядом той ночью.

– Но одно неизменно: нельзя своей любовью исправить другого человека.

И Пайпер вдруг понимает, что все это время ждала, пока кто-то другой скажет это вслух. Вина не исчезает, но отступает понемногу. С плеч. С груди. И это уже что-то.

Это Рождество меньше. Но лучше. Нет ожидания, когда начнется подъем. Потом падение.

– Думаю… я потихоньку… – Пайпер тяжело выдыхает. – Однажды я смогу шутить об этом.

Пирог остыл достаточно, решает она, и берет его вместе с двумя вилками. Затем опускается на один из стульев у маленького столика.

Скотт присоединяется через секунду, поднимает вторую вилку:

– Это будет хороший день.

Разговор после этого идет удивительно легко. Они обсуждают футбол и сходятся на том, что это единственный большой вид спорта, за который сейчас вообще можно переживать, живя в Чикаго. И его семью. Пайпер чувствует, что он нервничает, рассказывая, какие они дружные, но она искренна, когда говорит, что обожает смотреть, как его лицо светлеет, когда он с гордостью перечисляет их личные и рабочие достижения – типичный старший брат.

Они выясняют, что оба по-настоящему любят фильмы «Форсаж», и тут же вступают в жаркий спор, какая часть лучшая: первая (он) или седьмая (она).

После десерта Пайпер чувствует себя обязанной предложить Скотту ужин, хотя он стонами, подозрительно напоминающими сцену не для общего эфира, сопровождал первый кусок и дважды громко заявил: «Это лучший чертов пирог в моей жизни». (Второй раз случился где-то на третьем кусочке, когда Пайпер вспомнила, что купила ванильное мороженое, чтобы положить сверху.)

Она-то уверена: раз он врач, ему захочется хоть какой-то овощ. Белок? Чтобы уж совсем по всем правилам.

Но он лишь говорит:

– Я сыт, спасибо. Было идеально.

И откидывается на спинку стула, похлопывая себя по животу – движение, в котором есть что-то от Санты. Ровно до того момента, когда его рубашка от медицинской формы приподнимается и открывает крошечную полоску светлых волос под пупком.

Пайпер приходится усилием заставить лицо сохранять спокойствие, потому что она вспоминает: следующая часть его плана – душ.

– Правая ручка упирается, – говорит она и наклоняется в душевую, чтобы показать. – Нужно чуть покачать.

Через несколько секунд уговоров вода наконец идет.

Она быстро нагревается, и в маленькой комнате поднимается пар, запотевшее зеркало начинает мутнеть.

Пайпер достает для Скотта чистое полотенце из бельевого шкафа. Очень решительно не думает о том, что совсем скоро он будет стоять здесь нагой.

Они замирают по разные стороны дверного проема, когда она передает ему полотенце: Скотт – в ванной, она – в коридоре.

– В душе есть шампунь и все остальные штуки, – Пайпер неопределенно машет в сторону занавески с ананасами. – Пользуйся чем хочешь.

– Спасибо, – говорит он, держа полотенце и почему-то не спешит закрывать дверь.

– Пайпер… – начинает он.

И, может быть, дело в том, как пар выходит из ванной за его спиной. Как он ложится горячей влажной дымкой на ее щеку.

Или в том, что этот мужчина – одновременно красивый врач, которому она кажется смешной, и сосед с площадки, в которого она влюблена почти с первого дня.

Но внезапно Пайпер понимает: она не выдержит, если он сейчас скажет хоть слово.

– Кричи, если что-то понадобится! – выпаливает она.

И затем убегает.