Текст книги "Полностью укутанный тобой (ЛП)"

Автор книги: Данан Рози

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Данан Рози
Полностью укутанный тобой

Для Лоры и Ли

15 ДЕКАБРЯ, 2025

Пайпер: новость хуже некуда. моя родственная душа спит с другими.

Мэй: а ты вообще можешь называть его родственной душой, если вы ни разу не встречались?

Пайпер: во-первых, мы встречались. ну... обменялись приветствиями. просто не в телесном смысле.

Мэй: ммм, сомневаюсь, что можно считать встречей тот момент, когда он оставил тебе на двери стикер с извинениями и предложением оплатить ремонт, потому что споткнулся о керамического гуся, которого ты держишь у порога, и сломал ему лапу.

Пайпер: «керамического гуся», серьезно?

Пайпер: будто ты не знаешь, что его зовут Густав.

Пайпер: и лапа у него как новенькая, между прочим, благодаря умелой дозе супер-клея. не то чтобы ты интересовалась.

Пайпер: в общем, знай, моя родственная душа оставила свой номер внизу той записки, и теперь мы иногда переписываемся.

Мэй: правда? о чем?

Пайпер: в основном о соседе напротив, который каждое утро, в семь, в любую погоду, выходит с листводувом.

Мэй: романтика так и фонтанирует.

Пайпер: вот именно.

Мэй: ладно, но тебе не кажется странным, что ты живешь там почти год, а ни разу его не видела?

Пайпер: неправда. один раз видела со спины. он шел к себе с огромной корзиной для белья, а я поднималась по лестнице.

Мэй: то есть у нас тут сценарий из «Сумерек» с Джейкобом… только вместо новорожденной ты запечатлилась случайной мужской задницей?

Пайпер: если сформулировать так, звучит пошло.

Мэй: прости, родная. почему мы решили, что он внезапно занят? ты столкнулась с его любовницей в коридоре?

Пайпер: хуже. почтальон перепутал квартиры, и я случайно открыла одну из его посылок.

Мэй: звучит не так уж страшно. надень что-нибудь поразительнее, постучи к нему и отдай.

Пайпер: да, не думаю, что смогу. это посылка… специфического характера.

Мэй: я не понимаю.

Пайпер: это гигантская японская секс-игрушка.

Мэй: …мой совет остается в силе.

Пайпер: МЭЙ.

Мэй: откуда ты знаешь, что японская?

Пайпер: я не смогла прочитать ни слова и просканировала коробку через переводчик. и знаешь, что выдало? «Громадный. Личный. Массажер».

Мэй: ну, не расстраивайся. может, он пользуется им сам.

Пайпер: мне бы эта мысль помогла, если бы не одно «но»: мне все равно надо как-то вернуть ему эту штуку. мы же не можем впервые встретиться взглядом через коробку с надписью «Громадный личный массажер».

Мэй: просто заклей обратно!

Пайпер: возможно, у громадного личного массажера была очень деликатная внешняя упаковка. и кто-то, не будем показывать пальцем, мог разорвать саму коробку, думая, что это погружной блендер, заказанный в Черную пятницу.

Мэй: ты не могла.

Пайпер: я увидела полный обзор силиконовой округлости и засунула все под кровать.

Мэй: у меня ощущение, что такие ситуации случаются только с тобой.

Глава первая

Скотт, по идее, должен бы стыдиться того, что производит впечатление грустного, одинокого неудачника настолько, что коллега настаивает – пойдем втроем, будешь хвостиком на свидании с его девушкой.

– Да ладно, мужик. Это же комедийное шоу. И, без обид, но мы работаем вместе много лет, и я видел, как ты смеялся... кажется, два раза.

С кем угодно другим Скотт мог бы прикрыться работой – ради чего он терпит чудовищные часы и бесконечный стресс третьего года ординатуры в отделении неотложки, если не ради железного оправдания, чтобы отказаться от любых планов?

Только сейчас это не сработает: Джейсон делает то же, что и Скотт, и каким-то образом умудряется еще и жить вне больницы.

Он даже в беговом клубе, как выясняется – Скотт узнает об этом за первым из двух «комплиментарных» напитков, включенных в билет на вечернее стендап-шоу.

– Ты никогда не был в «Анойанс»? – девушка Джейсона, Эмили, качает головой. Это после того, как Скотт признался, что он родом из Чикаго. Один из счастливчиков, кому повезло пройти распределение в родной город.

Скотт морщится. Он понимает, какой это позор. В Чикаго потрясающая, легендарная, комедийная сцена. Просто… у него нет времени… на удовольствия. Постой. Черт. Так ведь не должно быть.

Он мечтал быть врачом с семи лет – со дня, когда у его младшей сестры Бет обнаружили лейкоз. Уже пятнадцать лет она в ремиссии, но Скотт никогда не забудет, как ходил с родителями к ней в детскую больницу.

Сначала врачи казались ему страшными в масках и белых халатах. Но однажды доктор Франклин вошел в палату, показал родителям графики и сказал, что Бет можно забрать домой. Это был лучший день в жизни Скотта. И до сих пор остается им.

Грустно признавать, что он недооценил, сколько сил нужно, чтобы дойти до тех редких моментов, когда видишь, как с лица человека уходит тревога, как он выдыхает. Большинство дней, особенно в последнее время, ощущение, что это забирает все. Каждую крупицу сил. Последний остаток оптимизма.

Помогает мало и то, что сейчас декабрь. Он просыпается и возвращается домой в холодной, непроглядной тьме. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал солнце на лице.

Скотт боится, что разучился быть обычным человеком. Будто это уже не он носит форму, а форма носит его.

Кстати о форме: он попытался одеться поприличнее и, оглядевшись, понял, что сильно перестарался. Джейсон с Келли выглядят хорошо, но оба в кроссовках.

А его идиотские оксфорды прилипают к полу у импровизированного бара. Он даже не уверен, что это за липкая дрянь. Надеется, пиво. В темноте не разглядеть.

Щурясь, он пытается понять, сколько тут складных стульев. Пятьдесят, может? Он столько времени проводит под яркими лампами, что сетчатка не понимает, что происходит.

Сцена приподнята, но занавеса нет. В центре стоит микрофон. Скотт вдруг понимает, что понятия не имеет, кто выступает. Хотя кто он такой, чтобы это знать?

– Какие планы на Рождество? – спрашивает Эмили, делая очередную храбрую попытку поддержать разговор. Она прислонилась к плечу парня с такой легкой, естественной нежностью, что у Скотта внутри сжалось – тихо и далеко, как будто грусть нашла себе уголок.

Скотт не то чтобы страдает от нехватки прикосновений. Он трогает людей по двенадцать часов, четыре дня в неделю. Но эти люди ранены или больны, а иногда – когда он ничем не может помочь – умирают. Он давно никого не касался просто так, потому что этого хотелось.

– Я работаю в Сочельник, – говорит он с преувеличенной гримасой, чтобы опередить сочувствие.

Если честно, он сам вызвался. У Келли и Маршона дети, Дерек летит к родителям в Австралию, это больше суток пути. Родители Скотта живут в сорока минутах, по воскресеньям он у них на ужине. А двое младших будут с семьями. Его бывшая комната и диван в гостиной уже заняты. Он увидит всех двадцать пятого.

– Черт, сочувствую, – говорит Джейсон. – Я в этом году дежурил в День благодарения.

Скотт благодарен за искреннее сочувствие, но разговор зашел в тупик. Он ищет, чем его оживить, не находит и спрашивает, где тут туалет.

Джейсон жертвует ему свое сострадание, кивнув на темный коридор.

Проблема в том, что там три двери и ни одной таблички. Это, наверное, нарушение всех норм безопасности, но Скотт не хочет быть занудой в свой первый выход в свет за вечность. Он наугад выбирает первую дверь и получает в лицо порцию ледяного воздуха.

– Ой, простите, – говорит он автоматически женщине, сидящей на бордюре спиной к нему. На ней огромный пуховик, похожий на зефир.

Скотт уже собирается раствориться, когда замечает ее дыхание.

Быстрое. Поверхностное – такое, какое часто предвещает приступ паники.

Женщина поднимает голову. Медные кудри растрепаны – видно, что она только что перебирала их руками.

– Вам плохо? – спрашивает Скотт. Он не может выключить свою врачебную часть, даже если бы захотел.

– Все в порядке. Вышла подышать. – Она делает слабую, вынужденную улыбку и снова отворачивается.

Он слышит, как она берет себя в руки: медленный вдох через нос, пауза на тот же счет, затем выдох через рот – раз, два, три, четыре.

Дыхание по квадрату.

Значит, не первый раз.

Скотт остается на минуту, хотя тут ледяной холод, он хочет убедиться, что ей стало легче. Но держит дистанцию, прижимается к кирпичной стене, чтобы она не чувствовала давления.

Она снова оборачивается, замечает, что он не уходит, и приподнимает голову.

– Просто…

– Да?

Он мельком замечает, что она красивая – большие карие глаза с густыми темными ресницами, высокие скулы, раскрасневшиеся от холода, но мысль не успевает закрепиться: он все еще переживает, удалось ли ей остановить приступ.

Женщина подносит к зубам большой палец и прикусывает его.

– Ты когда-нибудь сомневаешься… ну, во всех своих жизненных решениях?

Скотт смотрит вниз – серьезно, это на нем написано?

Ему еще никто из незнакомцев не задавал вопрос настолько прямой и большой.

– Да, – говорит он. Быстро, с удивительным облегчением. А потом, смутившись своей искренности, добавляет: – Иногда.

– Правда? – Женщина щурится, будто не верит. – Ты выглядишь человеком, у которого все под контролем.

– С чего ты так решила? – Скотт, при всей усталости, польщен. Недаром Бет постоянно называет его занудным отличником.

Незнакомка наклоняет голову, изучая его.

– Думаю, дело в твоих чинос.

Скотт не сдерживается: смеется. Смех отдается эхом в пустом переулке, где из мусорного бака торчит пластиковый олень, а его красный нос мигает все реже – батарейка доживает последние секунды.

И, возможно, Джейсон был прав: будто паутину в груди продувает.

От любого другого такой комментарий бы задел. Но у этой женщины в голосе нет осуждения, только внимательность.

– Думаю, к концу года все поневоле становятся чуть-чуть задумчивыми, – предлагает он.

– Наверное, так. – Она кивает. – А еще Рождество само по себе грустное.

– Серьезно? – Скотт притаптывает, чтобы согреть ноги. Они точно об одном и том же празднике?

– Ну, не полностью, конечно. Есть же хорошие вещи. Украшения, музыка, – она загибает пальцы в варежках нежно-зеленого цвета. – Все сладости. Подарки, если повезет. Но ставки слишком высокие. Слишком много шансов разочароваться. Слишком легко все рушится.

– На праздники в неотложке всегда ад, – признается Скотт.

– Да! – Она хлопает по бедру. – Я тоже об этом читала.

Он улыбается. Ее дыхание стало ровным и спокойным.

– Поэтому тебе нужна влюбленность.

– Прошу прощения? – Скотт подается вперед, не веря, что расслышал верно.

– Ох. – Она заправляет прядь за уши, отворачивается. – Это всего лишь рабочая теория.

– Я хочу услышать.

– Правда? – Она снова смотрит на него, улыбаясь с сомнением, словно спрашивает разрешение.

Скотт отходит от стены, опускается рядом с ней.

– Очень. Мне нужно знать.

– Ладно, – говорит она, приободренная его вниманием. – Видишь ли, Рождество – худшее время года, чтобы быть одному.

– А День святого Валентина?

– Нет. – Она категорична. – Это распространенное заблуждение. День Валентина – сплошное поле для случайных встреч. Просто фонтанирует ими. Куда ни пойдешь – можешь столкнуться с будущей любовью всей своей жизни. Пекарня? Цветочный? Керамическая мастерская? Ооо, автобусная остановка, когда вы оба попали под дождь?

Она поцелует кончики пальцев, как повара.

Скотт окончательно, бесповоротно покорен.

– Но если ты одна на Рождество? Забудь. – Она вскидывает руки, едва не задевая его по носу. – Случайная встреча тебя не ждет. Все закрыто! У всех планы. Держись до новогодней ночи. Даже в приложениях тишина. Спасение только в влюбленности.

– Звучит очень убедительно.

– Благодарю. – Она чуть поднимает подбородок, кажется, довольная.

– У меня есть своя теория. – Это не то, чем он обычно делится. Но Скотту слишком нравится этот разговор, чтобы заканчивать.

– Правда? – Она продолжает смотреть на него так, будто он не совпадает с ее ожиданиями.

Ему нравится ее удивлять. И, неожиданно, себя тоже.

– Я игнорирую Рождество. Считаю обычным днем. Нет ожиданий – нет разочарований.

– Логика ясна, – признает женщина, но по ее нахмуренному лбу видно, что она не так легко поддается убеждению. – Но все равно ведь тянет, правда?

Она поворачивается к нему, и Скотту уже незачем делать вид, что он не замечает, как она хороша. Теперь он следит уже за собственным дыханием.

– Представь, что просыпаешься утром двадцать пятого и рядом именно то, чего ты хочешь.

Скотт трясет головой, будто в тумане. Наверное, от холода.

– А если я не знаю, чего хочу?

Это признание шире, чем сам праздник и конец года. Он впервые вслух говорит, что почти дошел до цели, к которой стремился всю жизнь – стать врачом-специалистом, и не представляет, что будет дальше.

– Знаешь, – говорит незнакомка уверенно, не оставляя места возражениям. – Надо просто быть честным с собой. Ответ появится.

Скотту хочется спросить, как ее зовут. С кем она пришла. Хочет спросить, чего она сама хочет на Рождество.

Но позади открывается дверь; порыв ветра с такой силой бьет ее о стену, что они оба вздрагивают.

Скотт не заметил, как они наклонились друг к другу. Когда он отстраняется, холод обрушивается на него сразу, зубы начинают стучать.

– Пайпер? – женщина в гарнитуре, стоящая в дверях, зовет ее. – Ты выходишь через пять минут, дорогая.

– Что бы это ни было, – шепчет его незнакомка – Пайпер – почти у самого уха, кладя ладонь ему на плечо, когда поднимается, – надеюсь, ты это получишь.

И исчезает в темноте, как раз когда динамики, сипло, просят зрителей занять места.

Скотт сталкивается с Джейсоном и Эмили в коридоре, они вышли его искать.

– Что случилось? – спрашивает Джейсон, когда они садятся в третьем ряду. – Ты пропал на целую вечность.

– Заблудился, – признается Скотт.

Сердце у него колотится весь разогрев перед началом. И вот она выходит на сцену – в… он сглатывает… черном укороченном топе вместо пуховика. Ведущий объявляет: «Дамы и господа, Пайпер Сэдлер», а она машет рукой и берет микрофон.

И если бы Скотт не видел ее пару минут назад с быстрым, сбивчивым дыханием, он бы ни за что не поверил, когда она начинает рассказывать историю о том, как случайно вскрыла чужую посылку, а внутри оказался секс-игрушка, что Пайпер хоть раз в жизни нервничала.

Глава вторая

– Кто такой 3Б?

Судя по всему, поход на то стендап-шоу на прошлой неделе настолько укрепил Джейсона в их дружбе, что теперь он спокойно читает сообщения Скотта через плечо, пока тот заходит с ним в комнату отдыха.

– Соседка, – отвечает Скотт, не поднимая головы. Он ведь даже имени ее не знает. Да и не стал бы рассказывать его Джейсону – тот цепляется к любому намеку, пока не вытащит из тебя все.

Но Скотту неловко. Она въехала в квартиру рядом в начале года, и он совершенно упустил момент, когда можно было бы по-человечески постучать и представиться.

Ему искренне стыдно, особенно теперь, когда они переписываются куда чаще.

Она: На всякий случай: машинка в подвале окончательно сдохла!!

Он: Я разбросал сухой лед на ступеньках, но будь осторожна, когда войдешь, мало ли.

Это мило. По-соседски. Что-то, чего Скотт не знал, что ему не хватает. Он любит личное пространство после того, как вырос в трешке, где жило шестеро. Но только с появлением 3Б понял: его ощущение дома – это и такие крошечные моменты заботы или солидарности.

– И что она пишет? – Конспиративно поднятая бровь Джейсона подсказывает Скотту: на лице у него еще и глуповатая улыбка осталась.

А Скотт как раз пытается разобраться. Он хранит телефон в шкафчике во время смены. Всегда приходится разбирать десяток уведомлений спустя двенадцать часов.

Он смотрит на экран.

– Кажется, она ухаживала за моим растением?

Их дом – переделанный трехэтажный доходный дом в Хайд-Парке, каждый этаж поделен на две квартиры. Перед лестницей – большое эркерное окно, под ним широкая подоконная доска, идеальная для растений, как уверяла его сестра Бет. В конце концов – видимо, поняв, что тонких намеков он не слышит, – она подарила ему на день рождения маленький выносливый сансевиер.

Бет была права: малышу там прекрасно, он жадно ловит то скудное чикагское солнце, которое достается.

Скотту нравится проходить мимо по дороге домой или на работу. Коридор становится чуть теплее, чуть более живым.

Почти сразу после вселения 3Б и сама проявила себя возле своей двери – Скотт не может не улыбнуться, вспоминая ее здоровое отсутствие скромности.

На фоне ее порога его вход выглядит голым. Ни коврика, ни венка. Холодный снаружи, как и внутри.

Глупо, но он горд тем, что вносит в их общий коридор именно это растение – яркое пятно зелени на фоне теплой красной кирпичной стены.

Он готов поклясться, что каждая лишняя капля кислорода, которую дают листья, попадает прямо ему в легкие. Иногда кажется: проходя мимо, он делает первый глубокий вдох за весь день.

Он неплохо за ним ухаживал. Хотя… пожалуй, были пару сумасшедших недель в начале октября, когда грипп свалил половину персонала вместе с валом пациентов. Тогда листья и начали вянуть.

Он смутно помнит, как плелся вверх по лестнице после двойной смены, увидел несчастный сансевиер и подумал: «Черт. Надо полить. Сейчас войду, налью воды и полью.»

Но, конечно, войдя, он попадал в грохот новых задач, которые требовали немедленного решения.

Так Скотт жил: сначала самое срочное.

А растение – терпеливое, тихое. За месяцы он привык к его постоянному зеленому пятну, к этому первому глубокому вдоху в конце тяжелейшего дня.

Но сегодня утром, закрывая дверь, в полной тьме до рассвета, он посмотрел на растение и удивился. Достал телефон.

Сегодня, 4:07

Скотт: Это прозвучит странно, но ты случайно не заменяла мое растение?

Он не ждал ответа до начала смены. Убрал телефон в шкафчик, как всегда.

Теперь, двенадцать часов спустя, он видит: она ответила около восьми утра, видимо, проснувшись.

Кв. 3Б: хорошие новости: это твое же растение. Я просто пересадила его, корням стало тесно.

Оно выросло? Настолько? Скотт поражен. Бет говорила, что сансевиеры живучие.

Он печатает ответ, пока Джейсон гремит в холодильнике, пытаясь что-то найти.

О. спасибо что сделала это. я думал оно умирает.

И тут же приходит серия сообщений.

Кв. 3Б: ну

Кв. 3Б: я его поливала

Кв. 3Б: несколько месяцев

Черт. Скотт не знает, что сказать. Пальцы зависают над экраном.

3Б принимает его паузу за недовольство.

Кв. 3Б: прости!! знаю что это не мое растение. но я привыкла его видеть. и оно умирало. прям капитально. это моя вина. я совершила ошибку новичка и дала ему имя.

Скотт снова улыбается, набирая: как его зовут?

Кв. 3Б: Сэл. В честь моего покойного дядюшки. У него была заметная белая прядь.

Скотт громко смеется. Похожесть легко представить.

– Так ты ее пригласишь? – спрашивает Джейсон, крутя крышку от найденного им «Гейторада».

– Приглашу куда? – Скотт искренне не понимает.

– На свидание. – Джейсон делает глоток. – Да ладно. Тебе она явно нравится. Ты красный.

– Я не… тут жарко… то есть, она мне нравится. – В нормальной степени. – Но не так. Она пожилая. – Его даже коробит от этой мысли.

– Не может быть. – Джейсон усаживается рядом, забрасывая ногу на ногу. – Серьезно?

– Ну, я точно не знаю. Но у нее у двери керамический гусь. И она шьет ему одежду.

Джейсон чешет подбородок.

– Какую?

Скотт задумывается.

– Кажется, по сезонам? – Плащик и сапоги весной. Белое привидение на Хэллоуин. – Сейчас он одет в эльфа.

– Да, – уверенно кивает Джейсон. – Похоже на бабушку. Но может, она саблезубая.

– Кто?

– Ну… так называют «пум» за шестьдесят.

Скотт отключается от потока больших кошек, которые начинает перечислять Джейсон. Мысль о том, что 3Б может оказаться его ровесницей или около того, сбивает его. Как он столько месяцев ни разу не задумался, как она может выглядеть?

Может, потому что он постоянно имеет дело с телами, которые нуждаются в нем прямо сейчас. Может, поэтому так легко было наслаждаться ее присутствием без образа. Знать ее по двери и гусю. И по тихой радости читать ее сообщения.

Если заставить себя представить ее сейчас – выходит Ма из «Золотых девочек». Снежно-белые кудри. Толстые очки. Бархатный костюм. Белые кроссовки.

Но что, если он ошибается? Что, если ей где-то между двадцатью шестью и сорока – диапазон, который он, тридцатидвухлетний, считает нормальным для свиданий?

Он же не может спросить: «Простите, а сколько вам лет?» и чтобы это прозвучало нормально.

И почему у него странное ощущение, что если бы он знал, что 3Б, условно говоря, «подходит», он бы общался с ней гораздо осторожнее? Он ведь переписывается с ней чаще, чем с любой знакомой из Тиндера.

А вдруг, чисто теоретически, она похожа на ту симпатичную комедиантку с той ночи?

– Чувак, – говорит Джейсон с нажимом, – а вдруг она любовь всей твоей жизни?

Скотт отмахивается. Вряд ли. Наверное.

– Доктор Харрисон? – в комнату высовывается старшая медсестра, Нора.

Скотт тяжело вздыхает. Он уже знает, что будет дальше.

Он все равно говорит:

– Нора, я закончил. Ты знаешь, я закончил.

– Ты закончил, – кивает она. – После этой пациентки.

Улыбка у нее сочувственная, а не ободряющая; она знает, что его сопротивление – просто ритуал. Нора спасает его шкуру минимум два раза в неделю.

Скотт поднимается.

– Там максимум шесть швов, – обещает Нора. – Она чудесная. И сидит уже несколько часов.

– Еще одну, – соглашается он. Формальность.

Нора протягивает ему карту и добавляет:

– Она меня рассмешила.

Он уже шел, но вот теперь это точно решает все.