Текст книги "Кот и крысы"

Автор книги: Далия Трускиновская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Ну, Марфа, благодарствую, – сказал он внимательно на него глядевшей сводне.

– То-то, – вполне удовлетворенно отвечала она. – Коли девка себя не соблюла, старой дуре перед родителями за то ответ держать. А так – и концы в воду.

– Как будто ей за побег ответа держать не придется!

– Не найдется беглая девка – ничего не поделаешь, так Бог судил, а коли отдать девку замуж, а она порушенной окажется, позору будет много. Может, в Петербурге с этим делом и попроще, а у нас тут – и Боже упаси.

– Заморочила ты мне голову, – честно признался Архаров. – Ничего уже не понять, то она у тебя замуж за князя собирается, то в колодце…

– А вот был бы жив мой Иван Иванович, он бы живо сыскал. Не в упрек тебе, сударь, говорю, а только у него всюду свои люди были. У тебя их покамест не завелось, а у него были и много о чем предупреждали.

– То-то он на каторгу отправился, – поддел Архаров. – Да еще на вечную каторгу. Безвинного человека так не карают.

– Злодеем любого ославить можно. Вон Карл Иванович, как баб послушаешь, кровопийца и сущий аспид, – сравнила Марфа, обнаруживая знакомство с подлинным, а не созданным московским воображением Шварцем. – А про Ванюшку моего и хорошего можно рассказать немало. Вон ты, сударь, знаешь катальную гору за Мытным двором? Это у нас, в Зарядье. Зимой все на салазках катаются, а есть такие оглашенные, что на коньках по ней съезжают. Так только малые дети не знают, что ее Ванька Каин поставил. Так она втихомолку Каиновой и зовется. Сейчас-то все там простенько, а тогда в снег елок понатыкали, флагов, деревянных болванов понаставили, шутов и музыку завели, народ пряниками угощали, орехами, калачами, кавалерам брагу подносили – праздник был знатный! Я еще девкой-подростком была, туда бегала. Сказывали, горку он к своей свадьбе устроил, мне и невдомек было, как судьба-то повернется… Погоди, настанет зима – ты меня туда свозишь!

Архаров, вообразив, как он с Марфой в обнимку летит стремглав на детских салазках, звонко расхохотался. Засмеялась и она – довольная, что согнала угрюмство с лица обер-полицмейстера.

– А он и театральное позорище как-то на Масленицу устроил! По всей Москве охочих людей собрал – до тридцати человек комедиантов вышло, а выучили о царе Соломоне премудром игрище. Так я с ног сбилась, наряды собирая. Молоденькая совсем была, а он на то не посмотрел, велел мне наряды всем устроить. Уж все бы образовалось, уж народ собрался, публика, представление глядеть, и тут мой Ванюша ко мне врывается: Марфушка, кричит, метлы забыли, дуй на торг, скупай все метлы! А сколько тебе, спрашиваю, надобно? Двести штук! Ахти мне! Я подхватилась и понеслась! В котором месте два десятка, в котором – три… Скачу по Москве, за мной сани с метлами, одни, другие!.. А там Соломон вора судил, приговорил сквозь метельный строй провести, а строй – двести человек! А он судит, судит, а метелок-то и нет! А он время тянет, тянет, ну хоть оправдывай вора подчистую! И тут я прикатила!.. Мне Ванюша за это знатный фермуар подарил, уж не знаю, кто ему поднес, с изумрудами и алмазами. Он ведь меня как царицу наряжал. Будет случай – покажу. Из всего, что он оставил, фермуар мне всего дороже. Как погляжу – сразу ту зиму вспоминаю и Ванюшеньку, как он меня за те метелки обнимал и целовал…

И она вздохнула – радостно, однако не без печали о былых своих поцелуях.

– Тебе бы на театре служить, Марфа Ивановна, – сказал Архаров. – Ишь как все живо представляешь.

– А я бы пошла, – и тут Марфа снова вздохнула, но на иной лад. – Это теперь в воронцовском доме настоящий театр, раньше-то лишь масленичные балаганы были да в частных домах господичи с барышнями баловались, по-французски представляли. Ты, сударь, на ус-то мотай. Поставил бы зимой катальную горку, народ прозвал бы архаровской, и людям радость, и о тебе бы доброе слово молвили, по-хорошему помянули.

– Да уж поминают. Как где переполох – так и крик: «Архаровцы воюют!»

– А может, оно и неплохо. Что по фамилии полковника полк прозвание получает – так раньше делалось, помню, а чтобы полицейские по полицмейстеру – так ты, сударь, первый, – заметила Марфа.

– Ты куда собираешься? – спросил Архаров. – Я пока еще не одет, могу дать карету, подвезти.

– А дай! Я к Дуньке поеду, помнишь Дуньку? Она теперь такая знатная мартонка – не подступись!

Оказалось, что и Марфа знает новомодное слово. Поди, и книжки читает, неодобрительно подумал про сводню Архаров.

– Покровителем обзавелась? – спросил он, как ежели б не знал.

– И каким еще! Отставной сенатор Захаров, я его знаю, я к нему девок водила, большой проказник Гаврила Павлович. Дунька умница, умеет его удержать, он на нее денег не жалеет. Обещалась мне дом показать.

Поблагодарив Марфу, дав ей денег на извозчика и отпустив ее восвояси, Архаров крепко задумался. Был бы жив Фомин… Фомин, возможно, знал, кто родители Варвары, иначе с чего бы ему, блестящему гвардейцу, высматривать себе невесту не в Петербурге, а в Москве? Да и много иного он, похоже, знал. И про соперника тоже…

– Вот, выходит, что скрывала княжна Шестунова. Но коли она предполагает, будто Варвара к Горелову сбежала – чего ж князя Волконского тормошит? – разумно поставил вопрос Архаров.

Ответа на вопрос не имелось.

Марфа меж тем отправилась домой – и велела извозчику не спешить, чтобы получить все возможное удовольствие от поездки с Пречистенки в Зарядье.

Дома же инвалид Тетеркин сообщил ей, что ее ожидает некая девка, подлого звания, в горницу он ту девку не пустил, а велел сидеть на заднем дворе, на лавочке. Марфа гостей в такое время не ждала и пошла на задний двор, несколько насторожившись: поди, опять принесли грошовый заклад, а будут слезно вымаливать под него пять, а то и десять рублей.

Девка в синем крашениновом сарафане сидела, до такой степени задумавшись, что не сразу повернулась на оклик.

Это была Дунька.

– Что ты, мать моя, среди бела дня маскарады затеваешь? – спросила недовольная Марфа. – Прознает твой – куда денешься?

Дунька только рукой махнула.

Чутья Марфе было не занимать.

– К полицмейстеру, что ли, опять бегала?

– Да нет, он сам к нам приезжал…

– Как это приезжал?

– Его князь Волконский с собой брал. Посидели немного, в ломбер поиграли, в мушку, потом уехали.

– Ему что, больше негде в мушку играть?

– Да нашлось бы где…

Дунька отчетливо давала понять, что Архаров приехал в дом у Ильинских ворот ради нее, Дуньки-Фаншеты, и в то же время отнюдь не хвасталась своим успехом, нет – она была сильно чем-то огорчена и озадачена.

Марфа хорошо знала подопечную. В Дунькиной жизни немало всяких глупостей набралось, немало амантов, галантонщиков, амурщиков и просто хахалей приняла она в силу своего ремесла, не делая из этого великой беды, а только до сих пор не случилось ей повстречать мужчину, как случилось Марфе, которой Бог послал Ивана Ивановича Осипова, он же – Ванька Каин.

– Ну так в чем же дело-то? – сердито спросила Марфа. – Для чего ты ко мне притащилась? Какого совета хочешь?

В глубине души она понимала, что не может тут быть никаких советов. Дунька что-то уже решила для себя и хочет подтвердить свое решение.

– Не знаю, как быть, ходить к нему, не ходить…

Дунька была уверена – Марфа поймет, о ком речь.

– Коли деньгами дарит или, скажем, золотишком – чего ж не ходить? – грубовато выразилась сводня.

– Не-ет, денег я у него не взяла… – отвечала Дунька, да так, что видавшей виды Марфе сделалось страшновато.

– А сулил?

– Браслеты золотые давал, вернула.

– А он?

– Уговаривал.

– А ты?

Дунька помотала головой.

– Ничего же он, дурак, не понял, обиделся, надулся! – воскликнула она. – Неправильно, твердит, не положено! Мало ли что не положено? А коли я не могу?!.

– Ну так и скажи – не могу, мол, соври чего-нибудь.

– А что тут соврешь?

– Ну, правду бы сказала, – наугад брякнула Марфа.

– Так как же бы я сказала бы ему, что я его пожалела?! – в отчаянии воскликнула Дунька.

– Пожалела? – повторила Марфа. – Ох!.. Ну, коли так – дело худо. Это для нас, баб, беда… Это, Дунька, плохо. Твоя жалость для его гордости – как масло в огонь. Пуще вспыхнет.

И тут Дунька наконец заревела.

Она плакала взахлеб на широкой Марфиной груди, а Марфа гладила ее по голове, по плечам, по длинной русой косе, и шептала что-то бессвязное, и называла голубкой, жизненочком, цветиком, сиротинушкой, и целовала в висок, и у самой вдруг полились какие-то удивительные слезы – не горохом, а одна за другой, ровненько, не кривя лица, не порождая смятения в носу.

Инвалид Тетеркин заглянул – у него там в сарайчике игрушечная мастерская была налажена, – да и встал в пень, присвистнув. Чего-чего, а рыдающей Марфы он еще не видывал.

– А тут еще эта полымянка с Ильинки, ее мне только еще недоставало! – сквозь слезы говорила Дунька. – Она ему, вишь, теперь не по зубам, вот он и кобенится, дурак!..

– Да она против тебя – что индюшка против голубушки, – утешала Марфа. – Мало ли что у них там было? Было, да прошло!

– Так не прошло же!..

Инвалид Тетеркин понял, что поработать сегодня не выйдет – лавочка, на которой рыдали сводня с подопечной, стояла впритык к сарайчику. И он молча, совершенно не замеченный, покинул задний двор.

* * *

Прибыв на Лубянку, Архаров тут же занялся обычными своими делами – выслушивал доклады, следил за розыском наиболее важных дел – об убийствах и грабежах. Сообщили ему также, что князь Горелов-копыто ночью выезжал верхом. Поскольку парнишки из наружного наблюдения безлошадные, а улицы в такое время пусты, князь в сопровождении одного только человека ускакал галопом и умчался, надо полагать, по Каменному мосту в Замоскворечье.

– Ох, мать честная, Богородица лесная… – пробормотал удрученный Архаров. – Опять это Замоскворечье! Не возвращался?

– Нет, государь Николай Петрович… – растерянно сказал Макарка.

Демка доложил, что беглый лакей Павлушка, скорее всего, доподлинно беглый – удалось потолковать с дворником старой княжны Шестуновой, и все попытки передать через него фунтик табака, который Демка якобы задолжал Павлушке, оказались тщетны.

– А коли бы взял? – спросил Архаров.

– А вот тогда бы другой разговор вышел, – отвечал Демка, сразу поняв, к чему клонит начальство. – Тогда б я его и стал выслеживать. За вранье он бы мне в тот же день ответил!

– Федьку позови, – велел Архаров.

– Федька с утра в Замоскворечье, след господина Коробова ищет.

– Это он правильно… Ступай, попробуй еще кого из шестуновской дворни расспросить, девок, что ли, не мне тебя учить. И вот что мне сделай – попробуй проберись в усадьбу. Марфа тут мысль подала – а жива ли вообще та беглая девка? Может, не уберегли, померла, а теперь все на покойницу валят – сбежала-де безвестно.

Выпроводив всех, он тяжко задумался.

Дела не ладились.

И мало того, что беглая девка как в воду канула, что Саша совсем сгинул, что шулера неуловимы, так еще и Дунькино сообщение…

Ну, какое, ко всем чертям, дело московскому обер-полицмейстеру до какой-то приблудной Жанетки? Лизетки? Анетки?!. Гори она синим пламенем, эта Ильинка!

Конечно же, Архаров ничего такого вовеки не произнес бы вслух. Он просто насупился и, сам того не замечая, ломал в руках лепешку красного сургуча в мелкую пыль.

Потом понял, что так нельзя. Встал. Знал, что придумал плохо, да только лучше не придумывалось.

– Захар! – позвал Архаров подчиненного, заведомо сидевшего снаружи у дверей.

Захар Иванов тут же оказался перед ним.

– Зайди-ка, дельце есть.

И уже в кабинете Архаров сказал так:

– На Ильинке есть лавка Терезы Виллье. Сдается, что туда захаживают наши голубчики и оставляют друг для друга записки или что на словах передать. Тучков там был, но побоялся чересчур решительно приступать. Отправляйся, погляди, кто ту лавку навещает, да товара не берет…

Архарову в жизни приходилось врать, без этого нельзя. Но никогда еще вранье не давалось ему столь тяжко.

– Я по-французски не знаю.

– И не надо. Ты только проследи, кто таковы, куда уходят, приметы запомни. Как тебя Шварц учил.

– Больше приказаний не будет?

– Пока не будет, ступай с Богом. Да! Спустись к Шварцу, он тебя переоденет ну хоть разносчиком.

Оказалось – Шварца нет, куда подался – неведомо. Но никому ничего не сказал, выходит – немец где-то неподалеку. Если вспомнить, что он с рассвета до заката пропадает в подвалах, то и ругаться грешно – имеет право подышать после сырости свежим воздухом. Неподалеку? Что ж у нас тут достойного неподалеку? Ага…

Архаров вспомнил Ивановский монастырь и Шварца с нелепым узелком, откуда торчало бутылочное горлышко.

Людоедка все еще была жива, сидела под строгим солдатским караулом и не являла ни малейшего раскаяния. Она смирилась с волей государыни, которая выставила ее на позорище в саване, с табличкой на груди, и ввергла в узилище. Но почему государыня поступила так, а не иначе, Людоедка не ведала и вины своей никак осознать не могла – следовательно, и раскаяние ей не давалось.

И Архаров подумал, что воля Божья иной раз свершается через совершенно неожиданных людей. Черная душа совершила то, что и на ум бы не пришло куда более светлым душам. Шварц уберег жизнь Людоедки – а точнее, продлил ее бессмысленное существование во имя всемогущего порядка, хотя за порядком земным, вероятно, угадывал порядок небесный. Руками Шварца Бог послал Людоедке возможность и время для осознания своих грехов. А уж на какие мысли она это время употребила – другой вопрос, вне компетенции и Шварца, и самого Архарова.

Сказывали, кто-то совсем отчаянный к ней туда забрался и обрюхатил. И ведь не побоялся же многолетней грязи! Архарова даже передернуло, хотя он сроду не был брезглив.

И вот теперь Шварц – очевидно, в чем-то усомнившись, или же просто устав считать себя необходимым для Москвы пугалом, – пошел пешочком постоять у стен Ивановской обители. Убедиться, что справедливость все же есть. Ну, сие ненадолго, скоро вернется.

До вечера дел хватило – и пожары, и воровство. Москва знать не желала, что обер-полицмейстеру охота бросить все силы на поимку шулерской шайки. Она все преподносила да преподносила свои подарочки.

Поздно вечером он, вымотавшись беспредельно, прибыл домой, прихватив с собой Тимофея и Клавароша, и тут же Никодимка, видя его состояние, засуетился, чуть ли не в сенях принялся его раздевать. Поднял гвалт, всполошил весь дом, крикнул, чтобы подавали горячий самовар, и сам за ним помчался. Наконец он уложил хозяина в постель и сам заботливо подоткнул одеяло.

– Спокойной ночки, ваши милости Николаи Петровичи! Вы господина Тучкова не ждите, они в гостях, а ложитесь и спите, спите, я сам за вас Богу помолюсь!

Лицо не врало – Никодимка действительно был намерен вычитать вечерние молитвы и за себя, и за Архарова.

Может, и вычитал – Архаров так никогда этого и не узнал. Утром не до того было.

Равным образом он не узнал, в котором часу ночи разбудил его преданный камердинер. Были у него часы стеновые большие, боевые, немецкие, в китайском корпусе с картинками, но врали немилосердно, и за то были сосланы в пустую комнату третьего жилья. Хорошие стоячие часы обер-полицмейстер так и не удосужился приобрести, ни в спальню, ни в кабинет, а малые карманные остались в кармане кафтана – кстати, незаведенные. В таких случаях он рассчитывал на часы Меркурия Ивановича, который ухаживал за ними со всем тщанием старого холостяка и даже никогда не терял ключика.

Возможно, это было уже раннее утро. По крайней мере, мрак за окном несколько поредел.

Коли судить по шуму – архаровский особняк брали штурмом турки. Среди голосов особенно звонок был Никодимкин. Архаров резко приподнялся на локте и тут же спустил ноги на пол, зашарил в поисках пантуфлей.

– Батюшка Николай Петрович! – возопил, влетая в спальню, заполошный Никодимка. – Привезли! С курьерами! Денег дать надо! Умаялись! Уж заносят! Михайлы Никитичи велели сразу сюда тащить!

– Какие курьеры, чего тащить? – спокойно спросил Архаров.

– Из Санкт-Петербурга вашим милостям посталь!

– Посталь? У Клавароша нахватался? Переимчивый какой… – запахнув шлафрок и перетянувшись золотым шнуром, Архаров пошлепал в пантуфлях вниз – разбираться.

В сенях уже стоял ящик, привезенный из Санкт-Петербурга. Возле него обер-полицмейстер обнаружил архаровцев – Клаварош и Тимофей первыми прибежали на подозрительный шум, Клаварош – с пистолетом, Тимофей – с кистенем, который он в сложных обстоятельствах обычно имел при себе, но начальству старался лишний раз не показывать.

– И это чудище на верховой лошади доставили? – глядя на ящик даже с некоторым уважением, недоверчиво спросил Архаров.

– Пробовали поперек седла везти, одна морока, ваша милость, – доложил измотанный курьер. – Тут же поняли, что понапрасну лошади спину собьем. А велено спешно, без замедления. Ну, как быть? Догнали карету, офицер барышню увез, скакали в Москву венчаться, очень спешили. Мы сговорились – офицер армейский, лишних денег у него нет, так что будьте любезны… А мы ему со сменными лошадьми помогли, сами рядом скакали, оберегали…

– Из казенных можно, – подсказал ошалевший от события Никодимка.

– Пошел к черту. Сколько вы там офицеру пообещали?

– Тридцать рублей! – выпалил курьер.

Честные круглые глаза, вытаращившись от усердия, меж тем сообщили Архарову: вдвое меньше! Однако надо же и курьерам что-то с этого дела поиметь?

– Тридцать, говоришь? Ладно, быстрота того стоит. Никодимка, тащи из кабинета черную шкатулку. Стой, дурак! И в спальне часы мои возьми! В кармане!

Ключ от шкатулки с деньгами висел на часовой цепочке вместе с золотым часовым ключиком.

Пока Никодимка бегал, Архаров велел истопнику Михею вскрыть ящик. Внутри оказалось нечто, завернутое в рогожу. Михей с Сенькой извлекли это вместе с рогожей, и тогда обнаружился второй слой – мягкая байка в четыре сложения. Отмотали и байку, вынули прилагаемый к «посталю» мешок – и московский обер-полицмейстер Николай Архаров впервые в жизни увидел изобретение парижского обер-полицмейстера Габриэля де Сартина.

Перед ним стояла на полу большая чаша из отполированного красного дерева, изнутри по ее стенке шел круг из черно-красных кусочков, по наружному краю круга были вразнобой вставлены цифры.

– Сколько ж тянет? – спросил Архаров курьера.

– Вместе с ящиком – пуда три! – доложил тот. – Умаялись! Но доставили!

– Ну, Бог с тобой, ступай. Стало быть, это она и есть… Ля рулет! Ну-ка, тащите в кабинет! – велел Архаров. – Никодимка, придумай там, на что ее взгромоздить!

А сам взял мешок и распустил шнур.

Внутри обнаружились запечатанный конверт, плотный свиток и другие мешочки, в них – что-то мелкое. Замыкая процессию носильщиков рулетки, Архаров, Тимофей и Клаварош поднялись в кабинет.

Дворня чуть ли не вся, невзирая на поздний час, набилась в прилегающую к кабинету пустую комнату – хоть в щелочку поглядеть на диво.

Архаров вскрыл конверт.

– «Милостивый государь Николай Петрович! – прочитал он. – Выполняя ваше требование, при сем препровождаем описание игры и также несколько систем, кои почитаются выигрышными…»

– Сашка! – крикнул было он по привычке доверять секретарю чтение всяких невразумительных бумаг. И осекся.

Сашки не было.

Он оглядел торчащие в дверях головы – все были безграмотны!

– Меркурия Ивановича сюда тащите!

Привели пожилого дворецкого, всучили ему описание, и он забубнил, да так, что вскоре Архаров утратил логическую нить повествования. Однако он был обязан разобраться.

– Никодимка, расстилай цифирную карту!

Никодимка размотал свиток и завертелся, ища, на что бы его уложить. Подходящей мебели, разумеется, не нашлось, и не посылать же за ней среди ночи…

Ежели бы бы кто вздумал заглянуть в кабинет московского обер-полицмейстера примерно ко времени пения третьих петухов, то обнаружил бы такую картину. Посреди помещения образовано на полу пустое пространство этак в две квадратные сажени. На паркете установлена деревянная чаша и разложена цифирная карта, поверх которой выложены разноцветные костяные фишки. Никодимка, заведующий чашей, запускает бегать по ней костяной же шарик, а кучер Сенька, истопник Михей, выездной лакей Иван, повар Потап, архаровец Тимофей и даже дворецкий Меркурий Иванович сидят вокруг на полу, кто на пятках, кто по-турецки. Сам же хозяин кабинета устроился так, как ему удобнее, – на корточках, и, с описанием в руке, руководит игрой, преодолевая восторженную бестолковость домочадцев. Над ним же возвышается, согнувшись пополам, долговязый Клаварош и изрекает все потребные по ходу игры словечко по-французски. Странное и дикое зрелище, надо сознаться, но иного пути быстро освоить рулеточную науку Архаров просто не сыскал.

Когда ему показалось, будто он уже начал нечто понимать, Архаров разогнал дворню и отправился спать, наказав Никодимке, чтобы с самого раннего утра было послано за Устином.

Устину предстояло написать под диктовку письмо господину Захарову с просьбой приготовиться содействовать в известном деле, о коем говорено совместно с господином князем Волконским, и доставить по его общеизвестному, а не амурному местожительству. А также ждать ответа старого проказника. Для такого случая Устину велели надеть мундир – проказник как-никак был женат, так пусть бы жена видела, что тут – без галантной подоплеки, а доподлинно полиция супруга беспокоит.

Левушка прибыл как раз к фрыштику, который Архарову подали в кабинет. Уж где и с кем он провел ночь – Архаров не допытывался, видя, что приятель спит на ходу. Велев Никодимке присмотреть, чтобы господин Тучков не заснул на столе, рылом в недоеденную яичницу, он потребовал экипаж.

Ответ от Захарова был принесен уже на Лубянку, куда без особой охоты потащился сонный Архаров. Гаврила Павлович на словах передавал, что уговор помнит и новой игрушки ждет с нетерпением. А также – что отправляет гонцов к господам, вхожим в Дунькин дом, с приглашениями. Иначе говоря – все, чем мог бы быть полезен господину обер-полицмейстеру, осуществляет исправно!

Дом, где добрый содержатель поселил Дуньку, был невелик и избыточной роскошью не блистал, однако ж туда все охотно езжали – амурное гнездышко еще и тем было притягательно, что его можно было посещать не с венчанной супругой, за тридцать лет законного брака ставшей хуже горькой редьки, а с молоденькой дурочкой, которая за жемчужную нитку покажет чудеса страсти нежной. Опять же – коли в Париже принято, чтобы вельможи имели для утехи такие тайные домишки, то чем Москва хуже?

Архаров отправил туда ящик с рулеткой и Устина с описанием впридачу – чтобы, за неимением господина Захарова, растолковал хоть Дуньке, что это за диковина такая. Тем более, что уж Устин-то не вызвал бы у покровителя никаких амурных подозрений – достаточно было раз на бывшего дьячка взглянуть, чтобы навеки уразуметь: прелестницы ему совершенно не требуются, и он им – равным образом.

А послушать, как Устин читает описание игры, – это уже само по себе было ни с чем не сравнимое удовольствие. При всяком чтении, будь то хоть показания грабителя, полученные с применением Шварцевых средств дознания, хоть «явочная» бедной вдовы о том, что гарнизонный поручик соблазнил и обрюхатил дочку, Устин тут же настраивался на тот самый лад, каким дьячок читает псалмы у гроба новопреставленного. И переучить его не было никакой возможности.

Устин ушел и исчез на весь день. Вернулся чем-то сильно озадаченный и доложил: рулетка установлена в гостиной на большом овальном столе, который пришлось нарочно покупать, а когда Дунькин благодетель, прибыв ближе к вечеру, увидел все вкупе – новый стол, на нем деревянную чашу и расстеленную цифирную карту, то дара речи лишился и долго веселился, предвкушая прелестный вечер. Тут же он сам затеял игру с Дунькой, и ловкая девка прямо на глазах у потрясенного Устина, ставя все на красное да на красное, выиграла у сожителя его любимую табакерку.

После обеда прибыл Левушка. Все объяснялось просто – его наконец арестовала тетка, которой он все старался избегнуть, но она его перехватила у каких-то иных родственников, повезла к себе и полночи допытывалась про петербургскую жизнь в подробностях, особенно в подробностях неудобь сказуемых – с кем да как ныне делит ложе государыня-матушка, да надолго ли сие, да не показалась ли с прибылью, как будто поручик Преображенского полка лазил под юбки государыне и видел набухшее чрево!

Левушка, позавтракав, обнаружил в кабинете письмо из петербургской полицейской канцелярии про рулетку и пришел в неописуемый восторг. А восторги Левушкины были таковы, что от его молодого голоса стекла в оконных рамах трепетали и дребезжали.

И он сразу же взялся составлять план военной кампании, хотя ни разу в бой не ходил и ни одной диспозиции в глаза не видывал.

Левушка предполагал в первые же вечер окружить амурное гнездышко тройным строем вооруженных архаровцев, а в переулке поблизости держать оседланных лошадей на случай погони и карету с зарешеченными окнами – сажать захваченных мазуриков. Насилу Архаров ему втолковал, что в первый вечер, скорее всего, тех господ, что обеспечивают шулерам вид благородной компании, не будет – господин Захаров довольно строго отбирает гостей, вон и самому обер-полицмейстеру пришлось воспользоваться помощью его давнего приятеля, князя Волконского.

Однако мысль о тайном присутствии в амурном гнездышке людей из Рязанского подворья Левушка подал верную.

– Вряд ли старый проказник согласится, чтобы по дому рота чужого народу болталась. Пусть это будет один человек, и такой, что французскому обучен, – сказал Архаров Левушке. – Дай свой парижский кафтан Клаварошу, он тоже долговязый, ему будет впору.

– Я и сам могу.

Архаров, когда на него нападала подозрительность, и всех прочих людей полагал безмерно подозрительными.

– Нельзя, вся Москва знает, что ты у меня остановился. Тут же и свяжут вместе рулетку с архаровцами.

– Это – коли с одной стороны поглядеть, – возразил Левушка. – А с другой – там будут вельможные старцы, которые с человеком не дворянского звания играть не станут. Скажем, Клаварош маркиза изобразит – на Москве этих французских маркизов, которые в своем отечестве лакеями служили, что грязи, тут им на слово верят. А русского человека так просто не примут. Меня же все знают – кто таков, кто родители, рекомендаций не требуется.

Архаров задумался.

– Толку там от тебя… – буркнул он.

– А что?! Или я французского не знаю?! Николаша, все равно же Захарова просить! Так ты сразу за двоих проси! А, Николаша? Архаров, клянусь – не подведу! Слово гвардейского офицера! Оно что, уж для тебя более ничего не значит?

Смотреть на круглую рожицу, ставшую вдруг беспредельно жалобной, было смешно и невыносимо. Левушка рвался в бой, и левая рука уже придерживала эфес шпаги, облегчая задачу правой…

– Придется князя уломать, – сказал Архаров, имея в виду Волконского, – чтобы тебя с собой привез. Придумайте с ним, с чего у вас вдруг дружба такая горячая завелась.

– Тогда уж сразу меня и Демку пусть везет. Демка ловкий, всюду прошмыгнет и все углядит, – тут же на радостях обнаглев, потребовал Левушка.

– И ручонки у него ловкие. Не пришлось бы потом из его карманов серебряные ложечки вытряхать, – заметил Архаров, который прекрасно знал о прошлом своих архаровцев и по мере возможности старался не давать им повода к соблазну.

– Так на то нитки с иголками есть! Зашьем ему карманы потайным швом – и никаких забот!

– А как он табакерку или, скажем, платок из зашитого кармана доставать станет?

Архаров любил порой затевать такие умозрительные споры о вещах незначительных. И Левушка за ним это знал.

Они начали было поспешно обсуждать подробности вылазки, невольно увлеклись – и стали хором напоминать друг другу: несколько дней пройдет-де, прежде, чем шулера узнают о рулетке и пришлют лазутчиков. Стало быть, можно в первый вечер, когда Дунька предъявит эту затею веселому обществу, и не беспокоиться, однако беспокоиться хотелось!

Ведь наконец-то удалось наладить ту самую ловушку, о коей мечтал Архаров. Ловушки ставить Архаров любил, вот только не часто доводилось ему это проделывать. И он, понимая всю остроту положения, все же исподтишка наслаждался работой мысли и ее неожиданными поворотами.

Так его и осенило: ведь один из тех, кто будет приглашен на испытание игровых качеств рулетки, и станет источником сведений для шулеров, но – кто? Тоже ведь ниточка.

– Тучков, я придумал. Список знатных гостей вместе с их девками потом продиктует князь, а нам надобно иметь своего человека в прислуге. Прислуга тоже может не вовремя разболтаться. Особенно коли покажут серебряную полтину.

– Тогда следует этого человека уже сейчас в Дунькин вертеп разврата определить, – сказал Левушка. – Можно Демку, он проворный, все углядит.

Архаров хотел было напомнить, что Демка на руку нечист, но пришло иное соображение.

– Дунькин хозяин не позволит, чтобы она молодого человека в дом приняла, все равно, лакея ли, кучера ли. Он-то не каждый день, поди, там ночует, а девка молодая, сплошной соблазн…

Тут он вовремя вспомнил про неожиданный Дунькин соблазн, однако промолчал.

– Так у нас же Марфа есть! Пускай посидит там вечерок-другой на кухне! – вдруг сообразил Левушка. – И нам польза, и ей веселее!

Архаров невольно засмеялся – Марфина скука становилась чем-то вроде притчи во языцех.

– Опять же, ей способно будет Дуньке от нас указания передавать. Хорошо, Тучков, ты придумал – тебе и исполнять. Бери мою карету, дуй за Марфой!

– Как же ты без кареты?

– Я до князя верхом доеду. Надо ж иногда размять старые кости.

– Да, оно тебе полезно.

Князь Волконский уже ждал новостей с Лубянки.

– Список гостей с их мартонками я тебе предоставлю, – пообещал. – Только ты так явственно мне об этих делах дома не докладывай. Прознает супруга, куда я ездить повадился, – вздумает, будто и я метреску завел А мне оно уж не по годам, мне бы в картишки в приятном обществе. А что, верно ли, что в рулетку нельзя сжульничать?

– Мне из Главной полиции целый том объяснений прислали, так одно жульничество уже выявлено – кладут костяную фишку не на серединку черного или красного поля на цифирной карте, а совсем сбоку, и как шарик в лунке успокаиваться начнет, под шумок сдвигают. Особливо для тех удобно, кто ставит на «rouge et noir», – Архаров как можно точнее скопировал Клавароша, после знаменательной ночи, когда дворня в кабинете разыгрывала показательные рулеточные сражения, учившего архаровцев французским названиям игровых затей.

– Стало быть, тебе нужен человек, который будет заведовать той рулеткой и выкликать цифры, а также следить за фишками, – решил князь. Архаров хмыкнул – об этом-то он и не подумал. Ночью таким человеком, рулеточным главнокомандующим, был он сам, при подсказках Клавароша.