Текст книги "Монте Верита"
Автор книги: Дафна дю Морье
Жанр:
Ужасы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Когда Виктор умолк, старик сказал:
– Все так, как я говорил. Ваша жена там. Она с ними.
Нервы Виктора не выдержали, и он закричал:
– Как она может быть там? Там нет ни одной живой души. Это мертвое, пустое место. Мертвое уже много столетий.
Старик слегка наклонился и положил руку на плечо Виктора.
– Оно не мертвое. Многие так говорили. Они поднимались туда и ждали, как ждали и вы. Двадцать пять лет назад я тоже ждал там. Вот этот человек, мой сосед, ждал три месяца, день за днем, ночь за ночью, когда много лет назад они позвали его жену. Она так и не вернулась. Никто из тех, кого позвали на Монте Верита, не возвращается назад.
Тогда, значит, она где-то упала и погибла. Все именно так и случилось. Виктор сказал им об этом, доказывал, настаивал на своей правоте и умолял пойти с ним и помочь найти ее тело.
Старик мягко, с сочувствием покачал головой.
– В прошлом мы через все это прошли, – сказал он. – Среди нас есть такие, которые хорошо ходят по горам, знают горы, знают здесь каждый дюйм; они спускались даже но южному склону к самому краю большого ледника, за которым никто не живет. Они не нашли ни одного трупа. Никто из наших женщин не провалился в пропасть. Они не были в горах. Все они на Монте Верита у sacerdotesse.
Убеждать их было бесполезно, сказал Виктор. Бессмысленно приводить какие-либо доводы. Он понял, что надо идти в долину, и если он и там не добьется помощи, отправиться дальше, в какую-нибудь знакомую ему часть страны, где он найдет проводников, которые охотно вернутся сюда с ним.
– Тело моей жены где-то здесь в горах, – сказал он. – Я должен его найти. И если ваши люди не помогут, я найду других.
Старик повернул голову и через плечо назвал какое-то имя. От небольшой группы молчаливых зрителей отделилась девочка лет девяти. Старик положил руку ей на голову.
– Этот ребенок, – сказал он Виктору, – видел sacerdotesse и разговаривал с ними. Прежде и другие дети тоже их видели. Они показываются только детям, да и то очень редко. Она тебе расскажет, что она видела.
Девочка заговорила высоким тоненьким голоском, не отрывая глаз от лица Виктора. Он был уверен, что эту историю она повторяла далеко не в первый раз в присутствии тех же слушателей и теперь уже декламировала ее, как затверженный наизусть урок. Говорила она на патуа, и Виктор не понимал ни слова.
Когда она закончила, старик выступил в роли толмача и по привычке тоже стал декламировать с пафосом и заговорил нараспев, как и она:
– Я была с подружками на Монте Верита. Поднялась буря, и подружки убежали. Я шла, шла и заблудилась, а потом пришла на такое место, где стена и окошки. Я заплакала, мне стало страшно. Она вышла из-за стены, такая высокая и прекрасная, а с ней еще одна, тоже молодая и красивая. Они начали утешать меня, и мне захотелось пойти вместе с ними за стену, когда я услыхала, что там на башне поют, но они сказали, что туда нельзя. Когда мне будет тринадцать лет, я смогу к ним вернуться и жить с ними. На них были белые одежды до колен, руки и ноги голые, а волосы совсем короткие. Они красивее, чем все люди у нас тут. Они проводили меня от Монте Верита до тропы, откуда я уже могла найти дорогу. А потом они ушли. Я рассказала все, что знаю.
Старик, когда закончил, перевел взгляд на лицо Виктора, стараясь угадать его реакцию. Виктор сказал мне, что его поразила искренняя вера, которая, должно быть, звучала в рассказе девочки. Она, очевидно, заснула, и ей приснился сон, а она приняла этот сон за явь.
– Мне жаль, но я не могу поверить рассказу девочки. Она все это вообразила, – сказал Виктор старику.
Девочку снова позвали, что-то ей велели сделать, и она тут же выбежала из дома.
– Там, на Монте Верита, ей подарили поясок из камней, – сказал старик. – Ее родители спрятали его, подальше от беды. Девочка пошла попросить их дать его ей, чтобы показать вам.
Через несколько минут девочка вернулась и положила на ладонь Виктора поясок, довольно короткий, которым можно было опоясать лишь очень тонкую девичью талию или же повесить его как украшение на шею. Камни, похожие на кварц, были вырезаны и обточены вручную и благодаря полым бороздкам плотно входили один в другой. Работа была тончайшая, даже, можно сказать, изысканная, и ее никак нельзя было принять за грубые ручные поделки крестьян, над которыми трудились в деревнях зимними вечерами. Виктор молча вернул его девочке.
– Она могла найти его где-нибудь в горах, – сказал он.
– У нас такие украшения не делают, – ответил старик. – Ни в долине, ни даже в наших городах, где я бывал. Девочке подарили этот поясок, как она тебе сказала, обитательницы Монте Верита.
Виктор понимал, что спор ни к чему не приведет. Упорство этих людей было неодолимо, а суеверия не поддавались человеческой логике. Он только спросил, может ли он остаться в деревне еще на сутки.
– Ты можешь жить здесь сколько захочешь, – сказал старик и добавил: – Пока не узнаешь правду.
Постепенно соседи стали расходиться, настал обычный спокойный день со всеми его заботами, словно ничего и не случилось. Виктор снова отправился в горы, на этот раз к северному склону. Он прошел совсем немного и вскоре понял, что хребет неприступен и на него не подняться без помощи опытного проводника и соответствующей экипировки во всяком случае. И если Анна пошла этим путем, здесь ее ждала верная смерть.
Он вернулся в деревню, которая находилась на восточном склоне, когда солнце уже оттуда ушло. Войдя в комнату, он увидел, что ему оставлен ужин и его матрац заботливо расстелен на полу перед очагом.
Он был измучен и так устал, что не мог есть. Он бросился на матрац и тут же заснул. Наутро он встал рано, снова поднялся на Монте Верита и просидел там весь день. Он ждал, напряженно вглядываясь в прорези окон, пока яростное солнце много часов подряд нещадно жгло скалу, а потом закатилось на западе; и по-прежнему ничто не зашевелилось за стеной, никто не вышел к нему. Он вспомнил о человеке из деревни, который несколько лет назад сидел и ждал здесь три месяца, день за днем, ночь за ночью. Виктор не знал, на сколько хватит его и достанет ли у него сил и терпения, как у этого человека.
На третий день в полдень, когда солнце припекает всего сильней, он почувствовал, что больше не в силах переносить эту сумасшедшую жару, спустился в лощину и лег там в блаженной прохладе под уступом скалы. Изнуренный напряженным ожиданием и отчаянием, которое теперь захлестнуло его всего, он уснул.
Проснулся он как от толчка. Стрелки ручных часов показывали пять вечера, в лощине уже было прохладно. Он выбрался наверх и поглядел на скалу, золотую в лучах закатного солнца. И вдруг он увидел ее. Она стояла у стены, на выступе окружностью всего в несколько футов, а под ней отвесная скала обрывалась в бездну на тысячу футов глубиной или того глубже.
Она ждала там, глядя на него, и он бросился к ней с криком: «Анна… Анна!» Он сказал мне, что услышал свои рыдания и подумал, что у него вот-вот разорвется сердце.
Когда он наконец подошел ближе, то понял, что ему не дотянуться до нее. Их разделяла глубокая пропасть, крутой обрыв. Анна находилась от него в каких-то двенадцати футах, а он не мог до нее дотронуться.
– Я застыл на месте и смотрел на нее не отрываясь, – сказал Виктор. – Говорить я не мог. Что-то сдавило мне горло. И я чувствовал, как слезы текут у меня по щекам. Я плакал. Я считал, что она погибла, поскользнулась где-нибудь на горной тропе и разбилась, а теперь она живая стояла передо мной. Обычные слова не приходили. Я попытался спросить: «Что случилось? Где ты была?» – сознавая бессмысленность этих расспросов. Глядя на нее, я вдруг понял с убийственной, жестокой ясностью, что все это правда, все, что говорили старик и девочка, что это вовсе не их фантазии, не суеверия. И хотя в тот момент я не видел никого, кроме Анны, монастырь вдруг ожил. Сверху из оконных щелей на меня смотрело бог знает сколько глаз, все они следили за мной. Я ощущал их близость даже сквозь стены. Это была какая-то потусторонняя жуть, но я знал, что все со мной происходит в реальном мире.
Голос Виктора стал срываться от напряжения, руки снова дрожали. Он взял со столика стакан с водой и всю ее с жадностью выпил.
– На Анне было незнакомое мне платье, – сказал он. – Что-то вроде рубашки, как туника до колен, подпоясанная пояском из камешков, точно таким же, как тот, что показывала мне девочка. Ноги босые, руки обнаженные. Но что меня больше всего испугало, так это ее волосы, коротко обрезанные, как у меня или у тебя. Это странным образом изменило ее лицо, оно выглядело моложе, но почему-то сделалось ужасно строгим. Затем она заговорила со мной. Сказала так естественно, будто ничего не произошло: «Виктор, милый, я хочу, чтобы ты вернулся домой. Не нужно больше обо мне беспокоиться».
Виктор говорил мне, что он вначале не поверил, что она могла вот так просто это ему сказать. Ему на память пришли послания из другого мира, которые во время спиритических сеансов через медиумов получают родственники умерших. Виктор был в нерешительности, не зная, что и как он должен ответить. Он думал, что ее, может быть, загипнотизировали и она говорит то, что ей внушили.
– Почему ты хочешь, чтобы я вернулся домой? – спросил он как можно мягче, так как боялся травмировать ее сознание, которое, видимо, и так уже было повреждено.
– Это единственный выход, – ответила Анна.
И вдруг улыбнулась, совсем как обычно, так радостно и светло, что Виктору на мгновение почудилось, будто они дома, в Шропшире, вместе обсуждают дела и строят планы.
– У меня все хорошо, дорогой, – сказала она. – Поверь, это не сумасшествие и не гипноз, ничего похожего на то, что ты воображаешь. Тебя запугали в деревне, и это все понятно. Но это сильнее, чем все людские увещевания. Я, наверное, всегда знала, что такое место существует. И ждала все эти годы. Когда мужчины уходят в монастырь, а женщины затворяются от мира в обители, их близкие очень страдают, я это знаю, но проходит время, и они свыкаются. Я хочу, чтобы ты тоже свыкся. Виктор, прошу тебя, постарайся меня понять, если можешь.
Она стояла и спокойно улыбалась ему какой-то умиротворенной улыбкой.
– Ты хочешь сказать, что навсегда останешься здесь?
– Да, отныне для меня нет другой жизни, кроме этой. Ты должен поверить мне. Я хочу, чтобы ты вернулся домой и продолжал жить, как ты всегда жил, – заботиться о доме, об имении. А может быть, ты даже встретишь кого-нибудь, влюбишься и захочешь жениться. И будешь счастлив. Благослови тебя Бог за твою любовь, доброту и преданность, мой родной. Этого я никогда не забуду. Если бы я умерла, ты бы думал, что я упокоилась в раю. А это место для меня все равно что рай. Я скорее брошусь в бездонную пропасть и разобьюсь о скалы, но не вернусь в мир с Монте Верита.
Виктор сказал, что смотрел на нее, пока она говорила, и что от ее лица исходило сияние, чего он никогда не видел прежде, даже в их самые благополучные времена.
– Мы оба с тобой читали в Библии о Преображении. Я не нахожу другого подходящего слова для описания ее лица. И это не была истерика или же сильное эмоциональное возбуждение. Это было именно Преображение – что-то не из здешнего мира коснулось ее своей рукой. Умолять ее было бесполезно, применить силу невозможно. Ей легче было броситься со скалы, чем вернуться в этот мир.
Виктор сказал, что им овладело чувство полной своей беспомощности, сознание, что он ничего не может сделать, как если бы он стоял на пристани, а она, поднявшись по трапу, должна была ступить на корабль, отплывающий неизвестно куда, и осталось всего несколько минут до того, как загудит сирена, предупреждая их, что сейчас уберут трап и они разлучатся навсегда.
Он спросил, все ли у нее есть, достаточно ли продуктов, постельных принадлежностей, и есть ли там необходимая врачебная помощь и лекарства, если она вдруг заболеет. Ему хотелось знать, что бы он мог ей прислать и в чем она нуждается. В ответ она только улыбнулась и сказала, что за этими стенами есть абсолютно все, что ей может понадобиться.
– Я буду возвращаться сюда каждый год в это же время и умолять тебя вернуться, – сказал он. – Я никогда не смогу тебя забыть.
– Но тебе от этого будет только тяжелее, – ответила она. – Это все равно что приносить цветы на могилу. Тебе лучше не приезжать совсем.
– Я не могу не приезжать, зная, что ты здесь, за этими стенами.
– Но я больше к тебе не выйду. Ты меня видишь в последний раз. Но хотя бы помни о том, что я всегда буду выглядеть так, как сейчас. Это одно из положений нашей веры. Такой ты меня и запомни.
Потом, сказал Виктор, она попросила его уйти. Она не могла вернуться назад, за стену, пока он не уйдет. На небе солнце уже опустилось, и скала была в тени.
Виктор долго смотрел на Анну, стоящую у выступа скалы, потом повернулся и направился к лощине, ни разу не оглянувшись. Дойдя до лощины, он постоял несколько минут, а затем снова взглянул на скалы. Анны уже не было. Не было ни одной души, никого и ничего, кроме стены, оконных прорезей и наверху пока еще не скрытых тенью двух пиков Монте Верита.
Каждый день я урывал хотя бы полчаса, чтобы навестить Виктора в лечебнице. Ото дня ко дню сил у него прибавлялось, и он все больше стал походить на прежнего Виктора. Я говорил с его лечащим врачом, со старшей сестрой, с сиделками, и все они меня заверили, что ни о каком органическом расстройстве психики даже нет речи и что поступил он к ним в состоянии тяжелейшего шока и нервного срыва. Встречи и беседы со мной, сказали они, повлияли на него благотворным образом. Через две недели он настолько окреп, что его выписали из лечебницы, и какое-то время он прожил у меня в Вестминстере.
В те далекие осенние вечера все наши разговоры неизменно возвращались к тому, что случилось в горах. Теперь я расспрашивал Виктора обо всем более подробно. Он отрицал, что в характере Анны были странности. Их брак был совершенно нормальным и счастливым. Он, правда, согласился со мной, что ее нелюбовь к вещам, ее аскетический образ жизни могли показаться несколько необычными, но сам он не находил в этом ничего особенного – это была просто Анна. Я рассказал ему о той ночи, когда я увидел ее в саду, как она босая стояла на покрытом инеем газоне. Он не удивился и ответил, что это вполне могло быть в ее привычках. Но она обладала редкой душевной тонкостью и поразительной, присущей только ей одной деликатностью. И он не мог этого не ценить. Он никогда не позволил бы себе вторгнуться в ее мир.
Я спросил его, что он знает о ее жизни до их женитьбы. Он сказал, что и знать тут почти что нечего. Родители умерли, когда она была совсем девочкой, и вырастила ее тетка в Уэльсе. Никаких тайн в семейных анналах, никаких скелетов в шкафу. И воспитание было самым обыкновенным во всех отношениях.
– Бесполезно пытаться объяснить Анну, – сказал он. – Она такая, какая есть, единственная в своем роде. Это явление почти так же трудно объяснимо, как, например, неожиданное рождение у самых заурядных родителей выдающегося музыканта, поэта или святого. Это не поддается логике. Они появляются на свет, и все. Я благодарен Богу за то, что мне выпало счастье и я нашел Анну, а теперь, когда я ее потерял, я должен сам справляться с адом в моей душе. Придется продолжать жить, как она того хотела. Но раз в году я буду возвращаться к подножию Монте Верита.
Меня удивило его смирение перед полным крушением всей его жизни. Случись трагедия со мной, я не мог бы справиться с отчаянием. Мне казалось чудовищным, что какая-то никому не ведомая секта на склоне горы могла за несколько дней возыметь такую власть над женщиной, женщиной интеллигентной, яркой личностью. Я понимаю, можно было задурить головы темным деревенским девушкам, а их родители, ослепленные суевериями, боялись что-либо предпринять. Я сказал об этом Виктору. Я сказал, что, быть может, следует по каналам нашего посольства найти ход к правительству этой страны, добиться широкого расследования на национальном уровне, привлечь прессу и привести всю эту махину в движение. Мы живем в двадцатом столетии, а не в Средневековье. Нельзя, чтобы существовало место, подобное Монте Верита. Я бы поднял на ноги всю страну, предав гласности эту историю, сделал бы ее событием международным.
– Для чего? – спросил тихо Виктор. – Цель какая?
– Вернуть Анну и освободить остальных. Прекратить калечить людские судьбы.
– Но мы ведь не можем начать крушить монастыри и обители. Их сотни по всему миру.
– Это не одно и то же, – возразил я ему. – Монастыри – хорошо организованные объединения религиозных людей. Они существуют много веков.
– Монте Верита, вероятно, тоже. Так во всяком случае мне кажется.
– Но как они живут? Что едят? Как с ними поступают, когда они болеют или умирают?
– Не знаю. Я стараюсь об этом не думать. Цепляюсь за то, что сказала Анна, за ее слова о том, что она наконец нашла то, что искала, и что она счастлива. И я не собираюсь разрушить ее счастье.
Виктор посмотрел на меня слегка озадаченно.
– Мне странно все это слышать именно от тебя, – сказал он. – Ты, как никто, должен был понимать Анну много лучше, чем я. Тебя ведь всегда одолевала горная лихорадка, и не кто иной, как ты, в пору наших горных прогулок витал высоко в облаках и читал мне:
Глаза его глядели на меня с каким-то мудрым проникновением.
Помню, как я поднялся, подошел к окну и стал смотреть вниз сквозь окутанную туманом улицу на набережную. Я ничего ему не сказал. Его слова затронули меня слишком больно. И я не мог ему ответить. В глубине души я знал, почему мне была так ненавистна вся история с Монте Верита и почему я хотел бы стереть с лица земли эту обитель. А все это было потому, что Анна нашла свою Истину, а я нет…
Разговор этот между мной и Виктором стал если не водоразделом, то уж во всяком случае поворотным пунктом в нашей дружбе. Наши жизни достигли срединной отметки. Виктор вернулся домой в Шропшир и позже написал мне, что намерен передать все свое состояние племяннику, который пока еще учится в школе, но следующие несколько лет будет проводить каникулы у него в имении, чтобы получше ознакомиться с местными условиями. Сам Виктор не знает, что будет потом. Он не хочет связывать себя определенными планами. Мое будущее тоже должно было резко перемениться в тот год. Работа вынуждала меня переселиться на два года в Америку. Вскоре, однако, весь привычный уклад жизни полетел вверх тормашками. Шел 1914 год.
Виктор записался в армию одним из первых. Может быть, он думал, что наконец нашел выход. И может быть, надеялся, что его убьют. Я смог последовать его примеру, только когда истек срок моего контракта в Америке. Для меня это не было выходом, и я считал минуты до конца ненавистной службы в армии. Всю войну я не видел Виктора. Мы сражались на разных фронтах и не встречались даже во время отпусков. Однажды я все же получил от него весточку. Он писал:
Наперекор всему я сумел сделать так, чтобы каждый год попадать на Монте Верита, как и обещал. Я ночую у старика в деревне и на следующий день поднимаюсь на вершину горы. Она не изменилась – по-прежнему мертвая и безмолвная. Я оставлял каждый раз письмо под стеной и сидел там весь день, глядя на монастырь, и чувствовал, что она рядом. Я знал, что она не выйдет ко мне. На следующий день я приходил снова и, к моей радости, находил ответное письмо. Едва ли это можно назвать письмом. Оно обычно выбито на плоском камне, и мне кажется, что это их единственный способ коммуникации. Она писала, что здорова, полна сил и очень счастлива. Она передала мне свое благословение, и тебе тоже. Она просила никогда о ней не беспокоиться. И это все. Помнишь, как я тебе говорил в лечебнице, что это будто весть от духа умершего. Я должен этим довольствоваться, что я и делаю. Если уцелею на войне, то скорее всего уеду из Англии, поселюсь где-нибудь в той стране, где она, чтобы быть поближе к ней, даже если я никогда ее больше не увижу и ничего о ней не услышу, кроме нескольких слов раз в год, процарапанных на камне.
Всего доброго тебе, дружище. Хорошо бы знать, где ты.
Виктор
Как только было заключено перемирие, я сразу же демобилизовался и попытался вернуться к нормальной жизни. Первым делом я навел справки о Викторе. Я написал ему в Шропшир и в ответ получил любезное письмо от его племянника. Он вступил во владение домом и имением. Виктор был ранен, но не опасно. В данный момент он уехал из Англии и находился где-то за границей, то ли в Италии, то ли в Испании, где точно – племянник не знал. Он полагал, что дядя надумал там остаться навсегда. Если ему станет что-нибудь известно, он мне непременно сообщит. Больше я не получил никаких вестей. Решив, что мне разонравился послевоенный Лондон и его обитатели, я тоже разорвал узы, привязывавшие меня к дому, и уехал в Америку.
Виктора я не видел почти двадцать лет.
Я твердо верю, что не простая случайность снова свела меня с Виктором. Такие вещи предопределены. У меня есть теория, что жизнь каждого отдельного человека подобна карточной колоде, и те, кого мы встречаем на пути, а иногда и привязываемся к ним душой, перетасованы вместе с нами. Мы оказываемся в руке Судьбы, держащей карты одной масти. Нас сбрасывают из колоды, и игра продолжается.
Стечение обстоятельств, которое снова привело меня в Европу в возрасте пятидесяти пяти лет, за два или три года до Второй мировой войны, не имеет никакого отношения к данной истории. Все так сложилось, и я попал в Европу.
Я летел из одной столицы в другую – названия их не имеют значения, – когда наш самолет вынужден был совершить посадку в глухой горной местности. К счастью, обошлось без жертв. Двое суток экипаж и пассажиры, среди них и я, прожили без всякой связи с внешним миром. Мы устроили бивуак в частично поврежденной машине и ждали помощи. Известие о нашем приключении потом обошло мировую печать и появилось всюду в заголовках газет, потеснив даже на несколько дней сообщения о бурлящей событиями Европе.
Трудности, которые мы пережили в первые сорок восемь часов, оказались не такими уж непереносимыми. Нам повезло, среди пассажиров не было ни женщин, ни детей, а мы, как и подобает мужчинам, держались стойко и ждали спасателей. Никто не сомневался, что помощь вот-вот придет. Рация продолжала действовать до момента посадки, и радист успел сообщить наши координаты. Оставалось набраться терпения и не замерзнуть.
В Европе дела свои я закончил, а нити, связывающие меня со Штатами, были не настолько крепки, чтобы я мог думать, что там ждут с нетерпением. Поэтому неожиданное погружение в мир, похожий на тот, который когда-то я так страстно любил, явилось для меня неким странным испытанием. За эти годы я сделался сугубо городским человеком, рабом комфорта. Лихорадочный пульс американской жизни, ее сумасшедший темп, витальность, не переводящая дух энергия Нового Света сговорились, чтобы заставить забыть все, что привязывало меня к Старому.
Теперь, глядя на пустынное великолепие вокруг, я понимал, чего мне не хватало все эти годы. Я забыл о своих попутчиках, забыл о сером фюзеляже покалеченного самолета, казавшегося анахронизмом в этом древнем заброшенном краю, забыл о своей седой голове, о давно утратившем легкость теле и тяжком грузе своих пятидесяти пяти годов. Я снова был мальчиком, полным надежд, горячим, нетерпеливым, ищущим ответа у вечности. Это он был здесь, ждал за теми пиками впереди. А теперь стою здесь я, нелепый в своей городской одежде, а горная лихорадка уже клокочет у меня в крови.
Мне вдруг захотелось уйти от разбитого самолета, от унылых лиц моих спутников, захотелось забыть годы, растраченные впустую. Я бы все отдал, чтобы снова стать молодым, бесшабашным и, не заботясь о том, что может случиться, отправиться навстречу горным пикам и подняться к вершинам славы. Я знаю, что ощущает человек высоко в горах: воздух там резче и холоднее, а тишина глубже. И этот странный обжигающий лед. И всепроникающее солнце. А как замирает сердце, когда вдруг нога соскользнет с узкого уступа и ищет опоры, а руки до боли цепляются за веревку.
Я глядел на них, на горы, которые так любил, и чувствовал себя предателем. Я предал их ради низменных благ – комфорта, покоя, безопасности. Но теперь, когда прибудут спасатели, я постараюсь наверстать упущенное время. Я отложу возвращение в Штаты – никакой особой спешки нет. Я могу устроить себе каникулы здесь, в Европе, и снова пойти в горы. Куплю необходимую одежду, всю экипировку, этим я сейчас займусь. Приняв решение, я почувствовал, как стало легко на душе, словно тяжкий груз свалился с плеч. Все остальное уже не имело значения. Я вернулся к нашей маленькой колонии, расположившейся возле самолета, и оставшиеся часы весело шутил и смеялся.
Помощь пришла на второй день. Завидев на рассвете кружащий над нами самолет, мы поняли, что наши мытарства позади. В отряде спасателей были опытнейшие альпинисты и проводники, парни грубоватые, но вполне дружелюбные. Они привезли с собой теплую одежду, рюкзаки, провиант, и были удивлены, что все пригодилось и всем этим мы в состоянии пользоваться. По их признанию, они не надеялись застать кого-либо в живых.
Они сильно облегчили нам спуск, помогая на горных тропах и заставляя нас останавливаться и отдыхать. Ночь мы провели, разбив лагерь на северной стороне огромного кряжа, который казался еще совсем недавно, с места падения нашего теперь уже бесполезного самолета, таким недосягаемо далеким. Чуть рассвело, мы снова тронулись в путь – день был великолепный, и вся долина внизу под нашим лагерем лежала как на ладони. К востоку горная гряда делалась все отвеснее и, как я понимал, была непроходимой вплоть до увенчанного снежной шапкой пика или даже двух, пронзающих ослепительное небо, словно торчащие костяшки стиснутых в кулак пальцев.
– Прежде, в молодости, я много ходил в горы, но здешних гор я совсем не знаю. Часто тут бывают туристские группы? – спросил я начальника спасателей, когда мы только стали спускаться.
В ответ он покачал головой и сказал, что условия здесь трудные. Все его люди не из этих мест. Народ в долине у подножия восточного хребта темный и невежественный, для туристов и приезжих удобств нет никаких. Если я надумал пойти в горы, они отвезут меня в другие места, где я могу полазать в свое удовольствие. Хотя для горных походов время уже позднее.
Я все смотрел на восточную гряду, далекую и такую красивую какой-то особенной, своеобразной красотой.
– Как называются эти пики-двойняшки на востоке? – спросил я.
– Монте Верита.
Теперь я знал, что привело меня назад в Европу…
Я простился со своими спутниками в маленьком городке примерно в двадцати милях от места, где потерпел аварию наш самолет. Наземный транспорт должен был доставить их до ближайшей железной дороги, обратно в цивилизацию. Расставшись с ними, я заказал номер в небольшом отеле и перенес туда вещи. Затем я купил себе крепкие туристские ботинки, бриджи, куртку, пару рубашек и, оставив позади городок, двинулся вверх в горы.
Как сказал мне проводник, сезон туристских походов прошел. Но меня почему-то это ничуть не тревожило. Я был снова один и в горах. Я забыл, каким целительным может быть одиночество. Ноги и легкие вновь обрели силу, холодный воздух проник во все поры моего существа. В свои пятьдесят пять лет я готов был кричать от переполнявшей меня радости. Ушли суета и треволнения, ушли бесконечные людские толпы, вечно несущиеся куда-то, ушли огни и неаппетитные запахи огромного города. Каким безумием было терпеть все это столько лет.
В таком возвышенном состоянии духа я прошел в долину, лежащую у восточного склона Монте Верита. Она мало изменилась, судя по тому, как ее описал мне Виктор в ту нашу давнюю предвоенную встречу. Городишко был маленький и почти первобытный, а люди скучные и хмурые. Я там нашел нечто вроде гостиницы, где, впрочем, был встречен довольно неприветливо.
После ужина я попытался узнать, открыта ли еще тропа, ведущая на Монте Верита. Мой собеседник, стоящий за стойкой бара, который служил одновременно и в кафе, где я, единственный посетитель, ужинал, поглядел на меня безучастным взглядом, отхлебывая из стакана вино, предложенное мною.
– Пройти можно, до деревни всяко, а там дальше – не знаю.
– Много ваших ходит в деревню? А оттуда люди здесь бывают?
– Иногда бывают. И наши, случается, ходят, но не в это время года.
– А туристы добираются сюда?
– Мало. Они ездят на север. На севере-то лучше.
– А вы не знаете, где в деревне можно переночевать?
– Не знаю.
Я глядел на его тяжелое, угрюмое лицо и, немного выждав, спросил:
– A sacerdotesse, они по-прежнему живут на вершине Монте Верита?
Он встрепенулся. Глаза впились в меня, он даже перегнулся через стойку бара.
– Кто вы такой? Что вы о них знаете?
– Значит, они все-таки существуют?
Он не сводил с меня испытующих, недоверчивых глаз. Немало пришлось пережить его стране за прошедшие годы – насилие, революцию, вражду отцов и сыновей, – все это не могло не коснуться и этого заброшенного далекого уголка. Отсюда угрюмость и замкнутость здешних жителей.
– Разное болтают, – медленно произнес он. – А я считаю, лучше не соваться в такие дела. Это опасно. Беды все равно не миновать.
– Кому не миновать?
– Тем, кто наверху в деревне, и тем, кто, может быть, живет на Монте Верита, – про них я ничего не знаю. Да и нам тут в долине тоже. А если не знаешь, тебя и не тронут.
Он допил вино, вымыл стакан и протер стойку бара тряпкой. Я видел, что ему не терпится спровадить меня.
– В котором часу утром велите приготовить завтрак? – спросил он.
Я ответил, что в семь, и ушел к себе в комнату. Распахнув двустворчатую дверь, я вышел на узкий балкон. Городок уже затих, и только кое-где в темноте мигали огоньки. Ночь была ясная и холодная. Взошла луна, но еще не полная – до полнолуния оставался день или два. Луна освещала теснящуюся перед моим взором темную громаду гор. Меня охватило странное, неизъяснимое волнение, словно я ступил в свое прошлое. Эта комната, где я собирался провести ночь, может быть, та же, где спали Виктор и Анна много лет назад, летом 1913 года. Возможно, Анна стояла здесь на балконе и глядела на Монте Верита, а Виктор, еще не ведавший о трагедии, которая случится всего через несколько часов, звал Анну из комнаты.
Теперь, по их следам, я пришел к Монте Верита.
Утром я позавтракал в баре-кафе, однако хозяин, мой вчерашний собеседник, больше не появлялся. Кофе и хлеб мне принесла девушка, очевидно, его дочь. Разговаривала она спокойно и любезно. Поздоровавшись, она пожелала мне удачного дня.




























