Текст книги "Монте Верита"
Автор книги: Дафна дю Морье
Жанр:
Ужасы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
Монте Верита
Monte Verita
1952
Уже потом они говорили мне, что никого там не нашли, ни живых, ни мертвых, вообще никаких следов. Обезумев от ярости, а скорее всего от страха, они наконец прорвались за эти запретные стены, бессчетные годы для них неприступные и зловещие, и были встречены гробовой тишиной. Сбитые с толку, разочарованные, испуганные, жители долины при виде пустых келий и безлюдья двора дали выход накопившейся злобе, прибегнув, как многие и многие поколения крестьян до них, к самому простому, испытанному средству – спалить дотла и разорить.
Мне кажется, это была естественная реакция на нечто непостижимое. И только спустя какое-то время, когда гнев отбушевал, они осознали всю тщетность и бессмысленность содеянного. Глядя на почерневшие дымящиеся стены на фоне усыпанного звездами холодного предрассветного неба, они поняли, что в конце концов их провели.
Сразу же, конечно, несколько отрядов было отправлено на поиски. Самые умелые скалолазы, которые не убоялись отвесной вершины горы, прочесали весь кряж, с севера на юг и с запада на восток, но все напрасно.
И на этом кончается мой рассказ. Это все, что мне довелось узнать.
Два деревенских парня помогли мне перенести тело Виктора в долину, где он и был похоронен у подножия Монте Верита. Сознаюсь, я завидовал ему, упокоенному там навеки. По крайней мере он не расстался со своей призрачной мечтой.
Я же вернулся к прежней жизни. Второй раз на нашем веку война перетряхнула мир. И сегодня, накануне моего семидесятилетия, у меня сохранилось мало иллюзий. Однако я часто думаю о Монте Верита и все ищу ответа на вопрос – какой же должна быть окончательная разгадка.
У меня есть три гипотезы, но вполне может быть, что ни одна из них не верна.
Первая и самая невероятная состоит в том, что Виктор был прав, продолжая упорно верить в то, будто обитатели Монте Верита достигли какой-то необычайной стадии бессмертия, которая дала им сверхъестественную силу. И когда настал час, они, как древние пророки, укрылись в небесах. Греки верили в бессмертие своих богов, иудеи – в бессмертие Илии, а христиане – в вознесение Спасителя. Через всю долгую историю религиозных предрассудков и легковерия проходит вечно живое убеждение, будто некоторые люди достигают таких высот святости и чудодейственной силы, что могут победить смерть. Эта вера особенно сильна в странах Востока и в Африке, и только нашему изощренному европейскому сознанию исчезновение осязаемых предметов и человеческих существ из плоти и крови представляется невероятным.
Религиозные наставники расходятся во мнениях, когда пытаются показать нам разницу между добром и злом: то, что кажется чудом для одного, оборачивается черной магией для другого. Хороших пророков побивают каменьями, но та же участь постигает и колдунов. Богохульство в одном столетии – святое речение в следующем, а сегодняшняя ересь завтра становится непреложной истиной.
Я далеко не философ, да и никогда им не был, но я твердо знаю еще с поры моей альпинистской юности, что в горах мы ближе, чем где бы то ни было, к той высшей Сущности – как бы ее ни называть, – которая вершит наши судьбы. Все великие откровения были провозглашены с горных вершин, и в горы поднимались пророки. Святые, мессии высоко в облаках встречались с праотцами. В минуты торжественного настроения я верю, что магическая рука опустилась в ту ночь на Монте Верита и перенесла ее обитателей туда, где они обрели мир и защиту.
Не забывайте, что я сам видел полную луну над вершиной, и в полдень я видел солнце. И все, что я видел, слышал и чувствовал, принадлежало не нашему миру. Я помню освещенный луной каменный лик, я слышу пение за неприступными стенами, я вижу бездну, лежащую, как чаша, между двумя пиками, я слышу смех и вижу бронзовые от загара руки, простертые к солнцу.
Когда я вспоминаю все это, я верю в бессмертие…
Тогда – может быть, потому, что дни моих прогулок по горам остались в прошлом и магия гор утратила магнетическую власть над стареющей памятью и дряхлеющим телом, – я говорю себе, что глаза, в которые я глядел в тот последний день на Монте Верита, были глазами живого, дышащего существа, и руки, которых я касался, были из плоти.
И даже все сказанные тогда слова были произнесены реальным человеком: «Прошу тебя, не заботься о нас. Мы знаем, что мы должны делать». Как и последнее трагическое напутствие: «Пусть Виктор сохранит свою мечту».
И вот здесь возникает вторая гипотеза, и я вижу, как опускается на горы ночь, вижу звезды и мужество этой души, которая выбрала самый мудрый путь для себя и остальных. И в то время, пока я шел обратно к Виктору, а жители долины собирались, чтобы двинуться на монастырь, горстка верующих, небольшая колония искателей истины, поднялась к расщелине между пиками и там бесследно исчезла.
Третья версия приходит на ум, когда мною овладевает скептическое неверие, и, возвращаясь в свою пустую нью-йоркскую квартиру после шумного обеда с друзьями, которые мало что для меня значат, я особенно остро ощущаю свое одиночество.
Глядя из окна вниз на фантастические огни и краски моего ослепительного мира реальности, в котором нет места ни нежности, ни спокойствию, я неожиданно начинаю тосковать по тихим радостям и пониманию. И тогда я убеждаю себя, что обитатели Монте Верита не хотели никуда уходить, когда пробьет их час, и заранее готовились – но не к бессмертию или смерти, а к возвращению в обычный мир мужчин и женщин. Тайком, украдкой они незамеченными спустились в долину, и там, растворившись среди людей, каждый пошел своим путем. Глядя вниз на людскую суету и столпотворение, я гадаю, не бродит ли кто из них сейчас по этим переполненным улицам и станциям метро. И думаю, что, если я вдруг спущусь и стану всматриваться в лица прохожих, мне повезет и я встречу кого-нибудь и, быть может, получу ответ на свой вечный вопрос.
Иногда во время путешествий при виде случайного человека даешь волю воображению, и тебе уже кажется, что у него необычный поворот головы, а в глазах есть что-то властное, но при этом и странное. Мне сразу же хочется заговорить с ним, вовлечь его в беседу, но тут – я не исключаю, что это все та же игра моего воображения, – их всех будто предупреждает инстинкт. Пауза, минута колебания, и их больше нет. Это может произойти в поезде, на людной улице, и какое-то короткое мгновение я вижу перед собой редкую грацию, почти неземную красоту, и мне хочется протянуть руку и спросить очень тихо, скороговоркой: «А вас случайно не было среди тех, кого я видел на Монте Верита?» Но времени уже нет. Они уходят, исчезают, и я снова остаюсь один со своей недоказанной третьей гипотезой.
Я старею, мне почти семьдесят, а с годами, как я уже говорил, память слабеет, и история, связанная с Монте Верита, уходит в туман и кажется все менее вероятной. Именно поэтому у меня все настойчивей потребность написать о ней до того, как мне окончательно откажет память. И может быть, у того, кто будет читать мои строки, пробудится любовь к горам, какая была в молодости у меня, и у него появится собственное понимание и свое толкование происшедшего.
Хочу сразу предупредить. В Европе огромное число горных пиков, и наверняка многие из них носят название Монте Верита. Думаю, они есть в Швейцарии, во Франции, в Италии, Испании, Тироле. Я предпочел бы не указывать точного места, где находится моя Монте Верита. В наши дни, после двух мировых войн, очевидно, уже не осталось неприступных гор. Нынче можно подняться на любую вершину. Это даже не представляет опасности, если соблюдать должную осторожность. Несмотря на трудность восхождения, снежные заносы и лед, моя Монте Верита была всегда досягаема. Тропу, ведущую к вершине, мог одолеть даже поздней осенью любой физически крепкий человек, уверенный, что нога у него не соскользнет с уступа на горной дороге. От подъема на эту вершину любителей прогулок по горам удерживал не столько страх перед опасностью, сколько суеверный трепет и ужас.
Я нисколько не сомневаюсь, что сегодня моя Монте Верита нанесена на карту наряду с другими одноименными пиками. Под самой вершиной, должно быть, разбили туристские лагеря, а в деревушке на западном склоне есть даже отель, и к пикам-близнецам туристов поднимает фуникулер. Но как бы то ни было, я хочу надеяться, что людям не удалось осквернить все до конца и что в полночь, когда появляется луна, лик горы предстает нетронутым, таким же, как прежде, и что зимой, когда снег и лед, сильные ветры и непостоянство облаков делают невозможным восхождения, Монте Верита и два ее пика, обращенных к солнцу, безмолвно и с состраданием смотрят вниз на ослепленный мир.
Мы росли вместе, Виктор и я. Вместе учились в Мальборо и в один год поступили в Кембридж. В те дни я был его ближайшим другом, и если после окончания университета мы виделись не часто, это происходило только потому, что жизнь наша сложилась по-разному: моя работа требовала постоянных поездок за границу, а Виктор был занят своим поместьем в Шропшире. Но когда мы встречались, дружба наша продолжалась, и никогда не возникало ощущения, что разлука отдаляет нас друг от друга.
Работа поглощала все мое время, и то же можно сказать и о Викторе, но все же у нас было достаточно денег и досуга, и мы могли отдавать его нашему любимому занятию – хождению в горы. Современный альпинист, прекрасно оснащенный и подготовленный по всем правилам науки, счел бы наши экспедиции любительскими от начала до конца – я говорю о поистине идиллической поре до Первой мировой войны, – и, оглядываясь назад в прошлое, не могу не признать, что, очевидно, таковыми они и были. И конечно же, нельзя назвать альпинистами-профессионалами двух молодых людей, которые цепляются ногами и руками за выступы скал где-нибудь в Кэмберленде или Южном Уэльсе, а потом, набравшись опыта, решаются на более рискованный подъем в Южной Европе.
С годами мы стали менее безрассудными, научились считаться с погодой и уважать горы – обращаться с ними не как с врагом, которого надо одолеть, а как с союзником, чье доброе отношение нужно завоевать. Мы с Виктором ходили в горы не из любви к опасным приключениям и не потому, что нам хотелось добавить очередную вершину к списку наших достижений. Мы ходили в горы потому, что нам этого хотелось, и потому, что мы их любили.
Настроение у гор бывает еще капризнее, еще переменчивее, чем у женщины, и приносит нам то радость, то страх, то вдруг несказанное отдохновение. Зов гор невозможно объяснить. В былые времена, вероятнее всего, это было стремление достичь звезд. Но возымей человек подобное желание в наши дни, он может купить билет на самолет и почувствовать себя хозяином неба. Хотя при этом под ногой у него не будет уступа скалы, не будет ветра в лицо и он не услышит тишины, какая приходит только в высоких горах.
Лучшие часы моей молодости я провел в горах. Эту жажду растратить, расплескать всю энергию, выкинуть из головы все мысли, слиться с горами и стать ничем, просто пятнышком в небе мы с Виктором называли горной лихорадкой. Виктор после нее восстанавливал силы гораздо быстрее, чем я.
Прежде чем решиться на спуск, он тщательно и педантично осматривался вокруг, пока я, еще завороженный чудом, грезил, сам не понимая о чем. Испытание на выносливость мы выдержали, вершина была взята, но оставалось нечто не поддающееся определению, что еще предстояло завоевать. Мне всегда в этом было отказано, в опыте, который, как я надеялся, когда-нибудь придет, хотя какой-то голос твердил, что во всем виноват я сам. Но, несмотря ни на что, это было самое прекрасное время, лучшее в моей жизни…
Как-то летом, вскоре после моего возвращения из поездки по делам в Канаду, пришло крайне взволнованное письмо от Виктора. Он писал, что помолвлен и что в ближайшее время состоится бракосочетание. Его невеста – самая очаровательная девушка на свете. Он спрашивал, не соглашусь ли я быть шафером на их свадьбе. Я сразу же ответил и, как принято в таких случаях, выразил свою искреннюю радость, поздравил его и от всей души пожелал счастья. Однако сам я, убежденный холостяк, с грустью подумал, что потерял еще одного друга, притом лучшего, который теперь увязнет в семейном болоте.
Невеста – валлийка и живет в Уэльсе, через границу от его поместья в Шропшире. «Ты не поверишь, – писал он в следующем письме, – она ни разу не была на Сноудоне. Придется мне взять ее воспитание в свои руки». Я с трудом мог представить себе долю более тяжкую, чем тащить в горы совершенно нетренированную девицу, где бы эти горы ни находились.
В третьем письме Виктор сообщил, что они с невестой приезжают в Лондон – они готовятся к свадьбе, и многое еще предстоит купить и сделать. Даже не знаю, что я ожидал увидеть – скорее всего маленькое крепенькое существо, черноволосое, с живыми глазами, и, уж конечно, не ослепительную красавицу, которая сделала шаг мне навстречу и, протянув руку, сказала: «Я – Анна».
В годы перед Первой мировой войной молодые женщины не употребляли косметики. На губах Анны не было помады, и низко спущенные золотые волосы закрывали уши. Помню, я уставился на нее, не в силах отвести глаз от прелестного лица. Виктор, довольный произведенным эффектом, рассмеялся.
– Что я тебе говорил? – сказал он.
Мы сели за столик и сразу же все трое стали непринужденно и весело болтать. Сдержанность, несомненно, была одной из главных сторон обаяния Анны, но так как она знала, что я ближайший друг Виктора, она приняла меня с первой минуты, и, кроме того, мне показалось, я ей понравился.
Я подумал, что Виктору невероятно повезло. Все мои сомнения насчет его брака рассеялись, как только я увидел Анну. Примерно в середине завтрака разговор зашел о горах и горных походах, что случалось всякий раз, стоило нам с Виктором встретиться.
– Итак, вы выходите замуж за человека, обуреваемого страстью лазать по горам, а сами никогда не поднимались на Сноудон, который у вас под боком, – сказал я.
– Нет, никогда там не была.
Меня удивило какое-то едва заметное колебание в ее голосе, и морщинка легла на переносицу между ее прекрасными очами.
– Но почему? Родиться валлийкой и не побывать на самой высокой вершине Уэльса – это граничит с преступлением.
Виктор прервал меня.
– Анна боится, – сказал он. – Каждый раз, когда я предлагаю ей прогулку в горы, она отыскивает предлог, чтобы не пойти.
Анна мгновенно повернулась к нему:
– Нет, Виктор, это не так. Ты просто не понимаешь. Я не боюсь ходить в горы.
– Что же это тогда?
Протянув руку, он с нежностью сжал руку Анны, лежащую на столе. Я увидел, как он предан ей и какое счастье, очевидно, ждет их впереди. Анна поглядела на меня через стол, как бы прощупывая взглядом, и я каким-то шестым чувством вдруг догадался, что она скажет.
– Горы очень требовательны, – ответила она. – Им нужно отдать все до последнего. И для такой, как я, разумнее держаться от них подальше.
Я понял, о чем она говорит; тогда во всяком случае считал, что понял. Но Виктор был влюблен в нее, а она в Виктора, и было бы замечательно, если бы она разделила с ним его увлечение, преодолев свой мистический страх перед горами.
– Я восхищен тем, как тонко вы чувствуете, какую опасность таит восхождение, – помню, воскликнул я тогда. – Горы, безусловно, требуют полной отдачи, но вместе вы всего можете добиться. Виктор удержит вас от любого безрассудства. Он много осторожнее меня.
Анна улыбнулась и высвободила руку из-под руки Виктора.
– Вы оба очень упрямы, – сказала она. – И оба не понимаете. Я родилась в горах, и я знаю, о чем говорю.
К столу подошел наш общий с Виктором приятель, мы представили его Анне, и разговор о горах больше не возобновился.
Свадьба состоялась через шесть недель, и должен сказать, я никогда не видел невесты очаровательнее Анны. Виктор был бледен от нервного напряжения, и я хорошо помню, как подумал тогда, что на нем лежит великая ответственность – сделать счастливой жизнь этой девушки.
Я часто видел ее, пока они были помолвлены, пока они жили шесть недель в Лондоне, и хотя Виктор никогда ни о чем не подозревал, я полюбил ее так же горячо, как и он. Причем влекли меня к ней не столько ее очарование и красота, сколько необычное сочетание того и другого, какая-то внутренняя эманация, исходящая от нее. Я боялся только того, что Виктор, простой и открытый по натуре, иногда бывал слишком шумным и беспечным, и это могло заставить Анну, как улитку, замкнуться в себе. Они, несомненно, были очень красивой парой, когда садились в экипаж после приема в честь их бракосочетания, устроенного пожилой теткой Анны, заменившей ей умерших родителей, и я, растроганный, представил себе, как я буду гостить у них в Шропшире и стану крестным отцом их первенца.
Однако вскоре после их свадьбы дела службы потребовали моего безотлагательного присутствия, и лишь в декабре я получил первую весточку от Виктора, который звал приехать к ним на Рождество. Я охотно принял приглашение.
Они были женаты уже восемь месяцев. Виктор выглядел здоровым и очень счастливым, а Анна показалась мне красивее, чем когда-либо, – невозможно было оторвать от нее взгляда. Они радостно встретили меня, и я провел блаженную неделю в прекрасном старинном доме Виктора, хорошо мне знакомом по прежним посещениям. Их брак оказался, судя по всему, удачным, это бросалось в глаза с первой минуты. А то, что еще не было в перспективе наследника, ничего не меняло – впереди у них была масса времени.
Мы совершали прогулки по владениям Виктора, немного охотились, вечерами читали, и наше трио было вполне гармоничным.
Я заметил, что Виктор приспособился к более спокойному темпераменту Анны, хотя слово «спокойствие» вряд ли правильно определяет ее дар тихости. Эта тихость – другого слова для этого нет – шла из глубины ее естества и заколдовала весь дом. Мне всегда нравился этот дом с его высокими, беспорядочно расположенными комнатами, и я любил сюда приезжать, но теперь атмосфера умиротворяющего покоя стала еще ощутимее, еще глубже, как будто все комнаты были наполнены какой-то странной медлительной тишиной, как мне казалось, необычной и приносящей больше отдыха душе, чем это было прежде.
Поразительно и то, что я, пытаясь восстановить в памяти эту рождественскую неделю, не могу вспомнить никаких традиционных торжеств, связанных именно с Рождеством. Я не помню, что мы ели, что пили, ходили ли мы на службу в церковь, хотя, наверное, ходили, поскольку Виктор был местным эсквайром. Я помню только невообразимый покой наших вечеров, когда запирали ставни и мы садились перед камином в большом зале. Деловая поездка, должно быть, вымотала меня больше, чем я мог себе представить, и сидя здесь, у огня, в доме Виктора и Анны, мне хотелось только одного – расслабиться и отдаться этой благословенной целебной тишине. Я не сразу заметил еще одну перемену и лишь через несколько дней увидел, что дом какой-то пустой и свободный. Исчезли многочисленные безделушки, разные мелочи, коллекции мебели, доставшейся Виктору по наследству от предков. Большие комнаты стояли теперь полупустые, а в большом зале, где мы сидели, не было ничего, кроме длинного обеденного стола и стульев перед камином.
Все было сделано правильно, и дом только выиграл от этих перемен. Однако я невольно подумал, что есть странность в том, что эти перемены задуманы женщиной. Обычно невеста первым делом покупает новые портьеры и ковры для того, чтобы внести элемент женственности в холостяцкий дом. Я решил поделиться своими мыслями с Виктором.
Он поглядел на меня отсутствующим взглядом.
– Да, мы избавились от лишнего хлама, – сказал он. – Это была идея Анны. У нас нет культа собственности. Никакой распродажи мы не устраивали. Просто все раздали.
Мне отвели ту же просторную комнату, где я жил раньше, но в ней ничего не изменилось и осталось в том же виде, как было прежде. Даже привычный комфорт: горячая вода, ящичек с сигаретами, утром на тумбочке у постели чай с печеньем – во всем я чувствовал руку заботливой хозяйки дома.
Однажды, когда я шел по длинному коридору к лестничной площадке на верхнем этаже, я заметил, что дверь в комнату Анны, всегда закрытая, была приотворена. Я знал, что прежде в этой комнате находилась спальня матери Виктора. Там стояла великолепная старинная кровать под пологом на четырех колоннах и еще какая-то тяжелая добротная мебель, все это в стиле общего убранства дома. Простое любопытство заставило меня, оглянувшись через плечо, бросить взгляд внутрь спальни. Мебели там не было. Не было ни занавесей на окнах, ни ковра на полу. На голых досках стояли стол, стул и длинный матрац на ножках, застеленный ничем не прикрытым сверху одеялом. Окна были распахнуты в надвигающиеся сумерки. Я отвернулся. Спускаясь по лестнице, я столкнулся с Виктором, который шел наверх. Он, несомненно, заметил, как я остановился возле двери и заглянул в комнату, и мне не захотелось лукавить и что-то скрывать.
– Прости мое вторжение, – сказал я. – Но я случайно увидел, что комната сейчас совсем не похожа на ту, что была, когда здесь жила твоя матушка.
– Да. Анна ненавидит финтифлюшки, – сказал он резко и добавил: – Ты готов идти обедать? Анна послала меня за тобой.
Мы вместе спустились вниз и больше не возвращались к этому разговору. Однако я почему-то не мог забыть пустую, без мебели, спальню Анны и все сравнивал ее со своей, уютной, с мягким светом и множеством дорогих мелочей, и, как это ни странно, ощущал свою ущербность, дающую право Анне считать, что я не могу обойтись без удобств и изящных красивых вещей, без чего она по какой-то причине обходилась с легкостью.
В тот день вечером я внимательно наблюдал за ней, пока мы сидели возле камина. Виктора вызвали по каким-то делам, и мы с Анной на короткое время остались вдвоем. Как всегда в ее присутствии, на меня вместе с тишиной снизошел умиротворяющий покой, я был окутан им с головы до ног, как бы взят им в плен. Я никогда ничего подобного не испытывал в моей однообразной, скучной жизни. Эта удивительная тихость исходила от Анны, но она была порождена каким-то совсем иным, нездешним миром. Мне хотелось сказать об этом Анне, но я не находил подходящих слов. Наконец я решился.
– Вы что-то сотворили с этим домом. Не пойму только что, – сказал я.
– Неужели не поняли? – В голосе звучало удивление. – Я думала, вы понимаете. Мы оба ведь ищем одно и то же.
Не знаю почему, но мне вдруг стало страшно. Тишина по-прежнему обволакивала нас, но теперь она все сильнее нагнеталась и давила.
– Мне трудно сказать, ищу ли вообще я что-либо…
Мои слова нелепо повисли в воздухе и пропали. Некая властная сила оторвала меня от созерцания огня и приковала мои глаза к ее лицу.
– Неужели трудно? – спросила она.
Помню, как меня охватило чувство безысходной тоски. Я впервые увидел себя со стороны – абсолютно никчемное, тривиальное существо, которое только и знает, что бессмысленно мечется взад и вперед по свету и делает дела с такими же ничтожными личностями, как оно само, лишь для того, чтобы быть сытым, одетым и жить до конца своих дней в комфортабельном доме.
Я подумал о своем маленьком домишке в Вестминстере, который я так долго выбирал, а потом обставил с такой тщательностью. Я увидел свои книги, картины, коллекцию фарфора, двух преданных слуг, которые заботились обо мне, поддерживали идеальную чистоту и порядок в доме, дожидаясь моего возвращения. До сих пор мой дом со всем, что в нем было, всегда радовал меня, но сейчас я не был уверен, имеет ли он хоть какую-нибудь ценность.
– А что вы предлагаете? – услышал я свой вопрошающий голос. – Может, мне следует продать все, что у меня есть, и отказаться от работы? А что потом?
Вспоминая наш короткий разговор, я понимал, что в словах Анны не было ничего, что могло спровоцировать мой вопрос. Она считала, что я ищу что-то, и вместо того, чтобы ответить прямо «да» или «нет», я спросил ее, не лучше ли мне расстаться со всем, что я имею. Тогда я даже не задумался над смыслом сказанного. Я помню только, что в тот момент вопрос Анны лишил меня равновесия, и я был полон смятения, хотя еще минуту назад в душе моей царил покой.
– Ваш ответ может не совпадать с моим, – сказала Анна. – На самом деле в своем я еще не уверена. Придет время, когда я буду знать наверняка.
Про себя я подумал, глядя на нее, что ей, с ее красотой, безоблачным спокойствием, душевной тонкостью, ответа долго искать не придется. Что может она еще желать? Разве что, пока у нее нет детей, она чувствует неудовлетворенность?
Вернулся Виктор и, как мне показалось, принес в зал тепло и ощущение стабильности: что-то очень привычное и уютное было в его старом смокинге, который он носил с элегантными вечерними брюками.
– Морозит по-настоящему, – сказал он. – Я выходил поглядеть. Термометр упал до тридцати. А ночь удивительная. Полная луна. – Он придвинул кресло поближе к огню и, нежно улыбнувшись Анне, добавил: – Холод, как в ту ночь на Сноудоне. – И вдруг, как бы спохватившись, воскликнул: – Боже праведный, как мог я забыть?! Это наша вечная спешка. – Он повернулся ко мне и со смехом сказал: – Я ведь ничего тебе не рассказывал. Анна наконец снизошла, и мы поднялись на Сноудон.
Я взглянул на Анну и увидел отрешенные пустые глаза, без всякого выражения. Каким-то внутренним чутьем я угадал, что ей неприятен этот разговор и что сама она никогда не начала бы его.
– Анна темная лошадка. И по горам умеет ходить не хуже нас с тобой. Ты не поверишь, но она все время шла впереди меня, и я ее потерял из виду.
Полушутливо-полусерьезно он продолжал во всех подробностях описывать их подъем на Сноудон, крайне рискованный, учитывая позднее время года.
Судя но всему, утром, когда они вышли, погода обещала ясный день, но после полудня, через несколько часов, она вдруг резко переменилась – загрохотал гром, засверкали молнии, и поднялась снежная буря. Темнота застигла их на спуске, и они вынуждены были провести ночь под открытым небом.
– Для меня навсегда останется загадкой, каким образом я ее потерял, – сказал Виктор. – Она была рядом со мной все время, а потом раз – и мгновенно исчезла. Можешь представить себе, каким кошмаром были для меня эти три часа, в кромешной тьме, при порывах ветра почти штормовой силы.
Анна не проронила ни слова на протяжении всего рассказа Виктора. Она сидела в своем кресле совершенно неподвижно, и у меня было ощущение, будто она целиком ушла в себя и замкнулась в своей скорлупе. Мне было неловко, я нервничал и хотел, чтобы Виктор замолчал.
– Тем не менее, несмотря ни на какие препятствия, вы благополучно спустились, – сказал я в надежде закончить этот разговор.
– Да, – уныло откликнулся Виктор. – Около пяти утра, насквозь промокшие и изрядно напуганные. Анна явилась предо мной из тумана в сухой одежде, будто не было ни дождя, ни снега, и удивилась, что я в ярости. Сказала, что укрылась за выступом скалы. До сих пор диву даюсь, как она не сломала себе шею. Когда мы в следующий раз пойдем в горы, вести будет она.
– Может, и не будет следующего раза, – возразил я, взглянув на Анну. – Хватит одного.
– Ну что ты, – рассмеялся Виктор. – Мы уже все решили – летом отправляемся в поход. В Альпы, а может даже в Пиренеи, пока точно не выбрали места. Как было бы здорово, если бы ты тоже поехал с нами. Была бы настоящая альпинистская экспедиция.
Я с сожалением покачал головой:
– Об этом я могу лишь мечтать, но это невозможно. В начале мая я должен быть в Нью-Йорке и обратно вернусь только в сентябре.
– Впереди еще масса времени, – утешил меня Виктор. – До мая всякое может случиться. Поговорим об этом ближе к весне.
Анна по-прежнему хранила молчание, а я не понимал, почему Виктор не замечает всей странности происходящего. Неожиданно она встала и, пожелав нам спокойной ночи, поднялась к себе наверх. Для меня было очевидно, что наша непрестанная болтовня о походах в горы ей не по нутру. И поэтому мне не терпелось все это довести до сознания Виктора.
– Подумай хорошенько, прежде чем пускаться в путешествие по горам. Я убежден, что Анне это не по душе, – сказал я ему.
– Не по душе? – Виктор был искренне изумлен. – Почему ты так считаешь? Это ведь целиком ее идея.
Я уставился на него:
– Ты в этом уверен?
– Ну конечно уверен. Анна помешана на горах. Горы у нее какой-то фетиш. Мне кажется, это все ее валлийская кровь. Я понимаю, я слишком несерьезно только что говорил о той ночи на Сноудоне, но должен тебе признаться, меня поразили ее смелость и упорство. Не скрою, после снежной бури, волнений и страха за Анну утром я был едва живой, а она явилась из тумана, как дух из другого мира. Я никогда ее такой не видел. Она спускалась с этой проклятой горы так, словно провела ночь на Олимпе, а я плелся за ней сзади, как ноющий ребенок за матерью. Анна – необыкновенный человек, ты-то хоть это понимаешь?
– Да, – сказал я, задумавшись. – Я с тобой согласен. Анна – человек необыкновенный.
Вскоре после нашего разговора мы отправились спать, и, когда я разделся и стал натягивать пижаму, заботливо оставленную перед камином, чтобы согреть ее, я увидел термос с горячим молоком на тумбочке возле кровати, оставленный на случай, если я сразу не засну. Неслышно ступая в мягких домашних туфлях по ворсистому ковру, я не переставал думать о странной пустой комнате, где на узкой кровати на козлах спит Анна. Непроизвольным жестом, неизвестно для чего, я отбросил в сторону тяжелое атласное одеяло, положенное поверх двух шерстяных, и, перед тем как забраться в постель, распахнул окно.
На душе было беспокойно, и я так и не заснул. Огонь в камине почти погас, а в комнату проник холодный воздух. Я слышал, как тикают в ночной тиши мои старые дорожные часы, отсчитывая час за часом. В четыре утра лежать без сна сделалось невмоготу, и я с благодарностью вспомнил про термос с горячим молоком. Но прежде чем налить себе молока, я все же решил еще немного понежиться в постели, а потом закрыть окно.
Усилием воли я наконец заставил себя встать и, дрожа от холода, пробежался по комнате. Взглянув в окно, я вспомнил, что говорил Виктор, – земля была покрыта инеем, а в небе сияла полная луна. Я постоял минуту у окна и неожиданно увидел, как в тени деревьев скользнула какая-то фигура и остановилась на газоне прямо подо мной. Кто бы ни был этот человек, но он стоял открыто, не пригибаясь по-воровски, как это сделал бы тот, кто хотел бы нарушить границу владения. Он застыл совершенно неподвижно, словно в медитации, обратив лицо к луне.
И тут меня осенило – это же Анна! На ней был халат, подпоясанный шнурком, волосы свободно падали на плечи. Она стояла молча на заснеженном газоне, и я с ужасом увидел, что она босая. Комкая в руке портьеру, я не сводил глаз с застывшей фигуры и вдруг неожиданно понял, что совершаю святотатство – подсматриваю исподтишка за каким-то очень личным таинством, не предназначенным для посторонних глаз. Я закрыл окно и вернулся в постель. Инстинкт говорил мне, что я ни словом не должен обмолвиться о том, что видел, ни Виктору, ни тем более самой Анне; но все это вызывало у меня беспокойство. И даже страх.




























