Текст книги "Полет сокола"
Автор книги: Дафна дю Морье
Жанр:
Зарубежная классика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
Я трижды прочел письмо и положил его в карман. Да, чернила выцвели, но само письмо… оно вполне могло быть написано вчера. Я так и слышал голос отца, сильный, четкий, исполненный гордости за маленького сына, окончательно выздоровевшего после опасной болезни. Теперь я понимал смысл записи о крещении. Должно быть, Луиджи Спека – это врач, который его лечил, предшественник нашего доктора Маури. Даже постскриптум, относящийся к Марте, таил в себе горечь. В то время она поступила на службу к моим родителям и оставалась верной до конца. Конец… Сегодня утром я видел его в церкви Сан Чиприано. Requem aeternam dona eis Domine.
Двери новой библиотеки открылись, и вошел Джузеппе Фосси; за ним с угрюмым видом следовал Тони. Лицо моего начальника утратило недавнее затравленное выражение, он был вновь уверен в себе и оживленно потирал руки.
– Все в порядке? Книги разобрали? – спросил он. – Что делают здесь эти ящики? Ах, вижу, они пустые. Хорошо. – Он прокашлялся, подтянулся и бросился к письменному столу, из-за которого я только что встал. – Сегодня вечером больше не будет никаких беспорядков, – объявил он. – Совет университета с девяти часов вводит для всех студентов комендантский час.
Каждый, кого увидят на улице после этого времени, будет немедленно исключен.
Это также относится и к сотрудникам университета, которые живут в пансионатах. Вместо исключения они потеряют работу. – Синьор Фосси подчеркнуто внимательно посмотрел на Тони, других помощников и на меня. – Те, у кого неотложные дела, могут на основании личного заявления получить в регистрационном бюро особые пропуска, – добавил он. – Руководству не составит труда проверить, соответствуют ли эти заявления истине. Во всяком случае, никому не повредит провести вечер дома. Завтра, накануне фестиваля, ограничения, естественно, будут ослаблены.
Мне стала понятна причина унылого вида Тони. Ни встречи с подругой на пьяцца делла Вита, ни прогулки на мотороллере по виа делле Мура.
– А как насчет кино? – мрачно спросил Тони.
– Кино сколько угодно, – ответил Джузеппе Фосси. – Но при условии, что к девяти часам вы будете дома.
Тони пожал плечами и, что-то бормоча себе под нос, взял пустой ящик, чтобы отнести его в фургон. Стоит ли рассказать моему начальнику о приглашении Альдо во дворец? Я дождался, когда остальные помощники отошли достаточно далеко, и приблизился к нему.
– Профессор Донати был настолько любезен, что дал мне пропуск в герцогский дворец, – сказал я. – Там будет собрание по поводу фестиваля.
Джузеппе Фосси был явно удивлен.
– В таком случае вся ответственность ложится на профессора Донати, – ответил библиотекарь. – Как председатель художественного совета, он не может не знать о распоряжениях на сегодняшний вечер. Если ему угодно раздавать приглашения посторонним, то это его личное дело.
Он повернулся ко мне спиной, явно негодуя по поводу оказанной мне чести. Я нащупал жетон, который дал мне брат. Он благополучно лежал в кармане рядом с сорокалетней давности письмом моего отца к Луиджи Спека. Я уже предвкушал, как покажу его Альдо. А пока, если я хочу пойти в герцогский дворец, следует заручиться пропуском из регистрационного бюро. Едва ли моего брата волновало, появлюсь я там или нет, но любопытство не давало мне покоя.
В семь часов мы закрыли библиотеку в новом здании, и я направился в регистрационное бюро, которое уже осаждали студенты и их родители, желающие получить пропуск. Большинство из них собирались отправиться куда-нибудь на обед, и теперь их планы срывались. Если не удастся получить пропуска, то придется коротать вечер в пансионатах и отелях.
– Это просто ребячество, – говорил один рассерженный отец. – Мой сын учится на четвертом курсе, а руководству университета взбрело на ум обращаться с ним, как с младенцем.
Терпеливый служитель еще раз повторил, что таково распоряжение университетского совета. Студенты сами вынудили его пойти на этот шаг своим буйным поведением.
Возмущенный родитель презрительно фыркнул.
– Буйным поведением? – сказал он. – Легкое, безобидное развлечение!
Кто из нас в свое время не делал того же?
Он огляделся, ища поддержки, и получил ее. Родители и родственники, стоявшие в очереди за пропусками, единодушно обвиняли руководство в том, что оно на четверть века отстало от жизни.
– Берите своего сына на обед, синьор, – сказал утомленный чиновник, – но к девяти часам пусть он вернется в общежитие. Или на квартиру, если живет в городе. Завтра и послезавтра у вас будет полная возможность отпраздновать встречу.
Один за другим они отходили, сопровождаемые своими недовольными и протестующими отпрысками. Почти без всякой надежды на успех я просунул голову в окошко.
– Фаббио, – сказал я, – Армино Фаббио. Я сотрудник библиотеки, и у меня приглашение от профессора Донати на собрание в герцогском дворце, которое начнется в девять часов.
К моему удивлению, дежурный не только не отказал мне сразу, но справился с лежавшим перед ним списком.
– Армино Фаббио, – сказал он. – Все в порядке. Ваше имя есть в списке. – Он протянул мне листок бумаги. – Подписано самим председателем художественного совета. – Чиновник был настолько любезен, что даже улыбнулся.
Я вынырнул из очереди прежде, чем стоявший за мной родитель успел выразить свое недовольство. Следующая проблема заключалась в том, где поесть. У меня не было ни малейшего желания проталкиваться в уже переполненные рестораны – те немногие, что имелись в городе. Садиться за шумный стол синьоры Сильвани тоже не хотелось. Поэтому я решил попытать счастья в университетском буфете. Там были только стоячие места, но я ничего не имел против. Миска супа и тарелка салями – не в пример вчерашнему осьминогу – быстро утолили мой голод. Студенты ели и дружно ораторствовали по поводу ненавистного комендантского часа; они не обратили внимания на мой приход или отнеслись к нему, как к должному, приняв меня за кого-то из младших сотрудников университета. Внимательно прислушиваясь к разговорам, я понял, что они единодушно решили отомстить за сегодняшнее заключение, вымазав весь город красной краской в ночь с четверга на пятницу. Все черти вырвутся наружу.
– Им нас не остановить!
– Всех не исключат.
– У меня диплом уже в кармане, и плевать я хотел на их свору.
Один из самых горластых стоял в дальнем конце буфета спиной ко мне. И хорошо, что спиной, – это был тот самый парень, который в понедельник днем хотел искупать меня в фонтане.
– Мой отец может нажать, где надо, – сказал он, – и в случае чего кое-каких профессоров из университетского совета выгонят с работы. Мне двадцать один год, и они не смеют обращаться со мной, как с десятилетним мальчишкой. Если захочу, то пошлю этот комендантский час ко всем чертям и буду до ночи шастать по улицам. В конце концов, его ввели не для студентов Э. К., а для всех этих синих чулков, которые долбят латынь и греческий, а потом идут баиньки в общежитие.
Он огляделся но сторонам, явно ища, к чему бы придраться. В понедельник я уже поймал его взгляд и вовсе не хотел ловить снова. Я незаметно выбрался из буфета и пошел вниз к герцогскому дворцу. Пьяцца Маджоре уже имела праздничный вид. Еще едва смеркалось, но дворец был залит светом прожекторов, собор тоже. Розовые стены первого ослепительно сверкали, огромные окна восточного фасада, сияющие, бело-мраморные, внезапно ожили.
Теперь дворец был уже не музеем, не галереей, увешанной гобеленами и картинами, мимо которых шныряли равнодушные туристы, но живым существом.
Таким пятьсот лет назад его видели факельщики: освещенным лунным светом и колеблющимися сполохами пламени. Звон шпор смешивался с цоканьем копыт по булыжной мостовой. Звенела сбруя – с коней снимали седла и попоны, конюхи и слуги рассеивались, и через огромный лепной портик проходил или проезжал верхом возвратившийся отпрыск Мальбранче, держа на эфесе шпаги левую руку, обтянутую перчаткой.
Сегодня вечером здесь бродили студенты рука об руку с приехавшими навестить их родственниками; до наступления комендантского часа оставалось двадцать минут. Собравшаяся у фонтана группа начала свистеть вслед двум девушкам, которые с напускным пренебрежением торопливо проходили мимо.
Где-то затрещал мотороллер, где-то всколыхнулся заливистый смех. Я подошел к боковому входу и позвонил, чувствуя себя странником между двумя мирами. За мной лежало настоящее, прилизанное, самодостаточное, однообразное, где молодежь везде одна и та же, как яйца в инкубаторе. Передо мной стояло прошлое, тот зловещий и неведомый мир яда и насилия, власти и красоты, роскоши и порока, когда картине, которую проносили по улицам, равно поклонялись и богатые, и нищие; когда человек был богобоязнен; когда мужчины и женщины болели чумой и умирали, как собаки.
Дверь открылась, но за ней стоял не ночной сторож, а юноша, одетый пажом. Он спросил у меня пропуск. Я протянул ему жетон, который дал мне Альдо, он молча взял его и, подняв факел, повел меня через двор. Огни были погашены. Я никогда не задумывался, насколько темно, должно быть, во дворце без электричества. В субботу я видел освещенные факелами покои, но здесь, внизу, и на лестнице было включено обычное освещение. Сегодня дело обстояло иначе. Мы поднимались по огромной лестнице, и пламя факела превращало наши тени в тени гигантов. Паж поднимался первым, и его перехваченный поясом колет и штаны в обтяжку вовсе не казались мне театральным костюмом. Это я сам вторгся в чужие владения. Окружавшую двор галерею окутывал непроглядный мрак. Факел, вставленный в кронштейн, ярким светом заливал дверь в тронный зал. Паж два раза постучал. Нас впустили.
Тронный зал был пуст, и его освещали два факела в кронштейнах. Мы прошли через него к комнате херувимов, где проходило субботнее собрание. Эта комната также была пуста и также освещена факелами. Двери в спальню герцога и в зал для аудиенций были плотно закрыты. Паж дважды постучал в первую.
Дверь открыл молодой человек, и я сразу узнал в нем одного из гитаристов, которые в понедельник так веселились на сцене театра. Но только по лицу, поскольку теперь на нем была надета короткая, бутылочного цвета куртка с длинными, подбитыми пурпуром рукавами и черные штаны в обтяжку. Над сердцем вышита эмблема в виде головы сокола.
– Это Армино Донати? – спросил он.
Услышав фамилию, с которой мне пришлось расстаться по меньшей мере семнадцать лет назад, я вздрогнул от удивления.
– Да, – осторожно сказал я, – иногда известный под именем Армино Фаббио.
– Здесь мы предпочитаем Донати, – заметил он.
Кивком головы молодой человек предложил мне войти. Я так и сделал, после чего дверь закрылась. Сопровождавший меня паж остался в комнате херувимов. Я осмотрелся. Спальня герцога была вдвое меньше смежной с ней комнаты, и ее тоже освещали вставленные в кронштейны факелы, размещенные по обеим сторонам висевшего на стене огромного портрета так, чтобы изображение приобрело рельефность и доминировало в комнате. Это было "Искушение Христа", на котором Христос поразительно походил на герцога Клаудио.
Включая впустившего меня гитариста, в комнате находилось двенадцать мужчин. Все они были одеты в придворные костюмы начала шестнадцатого века, все имели эмблемы Сокола. Были среди них и досмотрщики, проверявшие пропуска в субботу, оба дуэлянта и те, кого я видел на сцене в понедельник вечером. В своей современной одежде я чувствовал себя и, без сомнения, выглядел полным идиотом; поэтому, чтобы придать себе хоть немного уверенности, я подошел к картине и стал ее разглядывать. Никто не обращал на меня никакого внимания.
Все отдавали себе отчет в моем присутствии, но, видимо, из деликатности предпочитали не слишком это подчеркивать.
В факельном освещении Христос – герцог Клаудио, смотрящий из рамы, излучал еще большую силу, чем при свете дня. Несовершенство рисунка не так бросалось в глаза, глубокие тени скрадывали погрешности позы, плохую проработку рук, неуклюжесть ног. Взгляд глубоко сидящих глаз устремлен в неспокойное будущее, которое, по мысли художника, грозило его миру пусть не скоро, но по прошествии веков. Искуситель, Сатана, был тем же Христом, изображенным в профиль, но не по причине отсутствия прототипа, а из-за нарочитого стремления живописца к правдивости. Возможно, для меня портрет и утратил способность устрашать, но не внушать беспокойство. Не для того ли он пережил пять веков, чтобы вводить в заблуждение варваров и глумиться над Церковью? Поглядывающий на часы турист останется глух к его смыслу, он пройдет мимо, и ни один вопрос не потревожит его равнодушный ум.
Я почувствовал, что кто-то положил руку мне на плечо. Рядом со мной стоял мой брат. Должно быть, он вошел в комнату из небольшой гардеробной.
– Что ты о нем думаешь? – спросил он.
– Когда-то ты это знал, – ответил я. – Я часто выступал в его роли, как и в роли Лазаря. Но не по собственному желанию.
– Ты можешь снова в ней выступить, – сказал Альдо.
Он развернул меня за плечи и показал своим двенадцати соратникам. Как и они, он был в старинном костюме, но других цветов. Как Искуситель на картине, он был весь в черном.
– Вот наш Сокол, – сказал он. – На фестивале он может быть герцогом Клаудио.
Двенадцать мужчин смотрели на меня и улыбались. Один из них схватил со стула, стоявшего рядом у двери в капеллу, костюм шафранного цвета и накинул его на меня. Другой взял парик с золотистыми кудрями и надел мне на голову.
Третий поднес мне зеркало. Время перестало существовать. Я в равной степени утратил связь и с настоящим, и с далеким пятнадцатым веком. Я вернулся в детство, в свою комнату на виа деи Соньи и спокойно стоял, ожидая приказаний брата. Окружавшие меня люди были его давними товарищами по лицею. Как и тогда, отказываясь выполнять его требования, я с трудом выдавил из себя слова, которые, я надеялся, были словами взрослого человека:
– Альдо, не надо. Я пришел сюда только затем, чтобы посмотреть на вас.
Не с тем, чтобы участвовать.
– Это одно и то же, – сказал Альдо. – Мы все в этом замешаны.
Предлагаю на выбор. Либо роль Сокола, один краткий час славы и риска, какой выпадает лишь раз в жизни, либо ночная прогулка по улицам Руффано без пропуска, где тебя задержат, установят твою личность и сдадут местной полиции, которая, как мне недавно сказали, до сих пор поддерживает связь с римской полицией.
В окружавших меня молодых лицах не было ни тени враждебности. Они были дружелюбны, но и решительны. Все ждали, что я отвечу.
– Здесь ты в безопасности, – оказал Альдо, – как со мной, так и с ними. Эти двенадцать парней поклялись защищать тебя, что бы ни случилось.
Кто знает, что может с тобой случиться, если ты выйдешь из дворца один?
Где-то – в центре города, на виа Россини, возле порта дель Сангве или порта Мальбранче – меня может поджидать одетый в штатское полицейский из Рима. Бесполезно уверять себя в том, что им не доказать мою виновность.
Вопрос в том, смогу ли я доказать свою невиновность? Меня страшили оба варианта, предложенные Альдо, но второй гораздо больше. Мой собственный голос показался мне не голосом взрослого человека, но призрачным эхом семилетнего ребенка, которого в импровизированном одеянии Лазаря заживо бросают в гробницу.
– Что я должен делать? – спросил я брата.
Глава 16
Мы вошли в зал для аудиенций. Именно здесь висевший на западной стене гобелен скрывал дверь во вторую башню, откуда извлек меня смотритель во время моего первого прихода во дворец почти неделю назад. Сегодня вечером смотрителя не было, только Альдо, его телохранитель и гобелен, висевший так, будто за ним глухая стена, а не дверь и узкая винтовая лестница.
Зал для аудиенций тоже освещался факелами, и слева от двери стоял мольберт с портретом дамы, который так любил мой отец и который напоминал мне синьору Бутали. В центре комнаты кто-то поставил длинный деревянный стол с бокалами и графином вина. Альдо подошел к столу и наполнил бокалы.
– Тебе ничего не надо делать, – сказал он, отвечая на вопрос, который я задал ему еще в другой комнате. – Кроме того, что я тебе скажу, когда придет время. Актерских способностей от тебя не потребуется. Как групповод, ты отлично справишься со своей ролью и будешь выглядеть очень естественно.
– Он рассмеялся и, поднимая бокал, сказал:
– Выпьем за моего брата!
Все подняли бокалы и, воскликнув "Армино!", повернулись ко мне лицом.
Затем Альдо по очереди всех мне представил, при этом он подходил к каждому и, называя его по имени, хлопал по плечу.
– Джорджо, родился неподалеку от Монте-Кассино, родители погибли во время бомбежки, воспитывался у родственников… Доменико, родился в Неаполе, родители умерли от туберкулеза, воспитывался у родственников… Романо, найден в горах после отступления немцев, воспитывался у партизан… Антонио, то же самое… Роберто, то же самое… Гвидо, сицилиец, отец убит мафией, бежал из дома, воспитывался у Сестер бедных… Пьетро, родители утонули во время наводнения в долине По, воспитывался у соседей… Серджо, родился в концентрационном лагере, воспитывался у дяди… Джованни, родился в Риме, найден подброшенным на паперти, воспитывался у приемных родителей…
Лоренцо, родился в Милане, отец умер, мать снова вышла замуж, отчим – извращенец, бежал из дома, работал на фабрике, чтобы скопить денег на учебу в университете… Чезаре, родился в Пезаро, отец утонул в море, мать умерла при родах, воспитывался в приюте.
Альдо подошел к концу стола и положил руку мне на плечо.
– Армино, в семейном кругу известный под именем Бео или Беато по причине кудрей и ангельского нрава. Родился в Руффано, отец умер в лагере у союзников, мать, забрав мальчика, бежала в Германию с отступающим немецким офицером, впоследствии вышла замуж в Турине. Теперь вы все знаете, или, лучше сказать, узнаете друг в друге родственные души. Потерянные и брошенные. Униженные и отвергнутые. До срока выкинутые в мир родственниками и теми, кто сделал для вас то, что велит долг, но не больше. Я пью за вас.
– Он поднял бокал, кивнул всем двенадцати, потом мне и выпил. – А теперь за дело, – сказал он, ставя бокал на стол.
Джорджо, юноша, который стоял к нему ближе всех, вынул карту, и Альдо разложил ее на столе. Это была крупномасштабная карта Руффано. Я вместе со всеми придвинулся ближе. Взаимные представления, совершенно неожиданные и фантастические, привели к тому, что я на некоторое время забыл, кто я такой.
Теперь я был не Армино, одиноким групповодом без цели, без реального дела, которого, возможно, разыскивает полиция, но еще одним Джорджо, еще одним Лоренцо.
– Как вам известно, – сказал Альдо, – путь будет пролегать от пьяцца дель Дука Карло к пьяцца Маджоре. Иными словами, вниз по северному холму к центру города на пьяцца делла Вита и вверх по виа Россини к герцогскому дворцу. До самой пьяцца делла Вита путь будет свободен, а потом начнется потеха. Горожане, которых будут изображать студенты Э. К., стекутся на площадь по всем пяти дорогам, за исключением виа Россини, которую будут удерживать придворные, то есть студенты-гуманитарии. Сражение начнется, как только Сокол минует пьяцца делла Вита и начнет подниматься на холм. Вы вместе с придворными, охраняющими дворец, будете сдерживать горожан до тех пор, пока Сокол благополучно проедет сквозь ваши ряды, пересечет двор и поднимется в герцогские покои. Ясно?
– Все ясно, – согласился Джорджо, которому, видимо, было поручено выступать от имени всех двенадцати.
– Хорошо, – сказал Альдо. – Теперь остается закрепить за каждым придворным место на виа Россини – это вы можете уладить с добровольцами – и передать план боковых улиц вожакам Э. К. Численный перевес – примерно три к одному – будет на их стороне, но в этом и заключается смысл нашего триумфа.
Он сложил карту. Я не сразу заговорил. Вопрос был столь очевиден, что казался нелепым.
– А как же зрители? Кто очистит улицы? – спросил я.
– Полицейские, – ответил Альдо. – Они делают это каждый год. Но на сей раз они получат более подробные инструкции. После указанного времени на отведенную территорию будут допущены только участники фестиваля.
– А откуда будет смотреть публика? – упорствовал я.
– Из всех доступных окон, – улыбаясь, ответил Альдо. – Начиная с пьяцца дель Дука Карло, вниз до пьяцца делла Вита и вверх по виа Россини до герцогского дворца.
Я прикусил ноготь большого пальца – давно забытая детская привычка.
Альдо слегка подался вперед, и моя рука упала сама собой.
– В прошлом году, – сказал я, – во всяком случае, мне так говорили, в представлении принимали участие сотрудники университета, и многочисленные зрители смотрели из дворца.
– А в этом году, – ответил Альдо, – места во дворце получат лишь немногие избранные. Основная масса сотрудников университета будет находиться на пьяцца дель Меркато.
– Но она расположена под дворцом, – возразил я. – Что они смогут оттуда увидеть?
– Зато они многое услышат, – сказал Альдо, – и отлично увидят последний акт, а он будет самым интересным.
Кто-то постучал в дверь, ведущую из зала для аудиенций на галерею.
– Посмотрите, что там такое, – сказал Альдо.
Один из студентов, кажется Серджо, подошел к двери и обменялся несколькими словами с пажом, который впустил меня во дворец. Через несколько секунд он вернулся.
– Стражники привели парня, который шатался под западным порталом, – сказал он. – У него не было пропуска, и, когда они стали его допрашивать, он принялся их оскорблять. Они хотят знать, отпустить его или нет.
– Городской или студент? – спросил Альдо.
– Студент. Э. К. Здоровенный наводчик, сам лезет на рожон.
– Если сам лезет, мы ему поможем, – сказал мой брат и велел Джорджо привести незваного гостя.
– Может быть, это мой громила, – сказал я, – парень, который в понедельник хотел искупать меня в фонтане. Сегодня вечером я видел его в буфете, и он похвалялся, что ему наплевать на пропуск.
Альдо рассмеялся.
– Тем лучше, – сказал он. – Он может нас развлечь. Всем надеть маски. Армино тоже дайте.
Ко мне подошел Джорджо и протянул черную полумаску с прорезями для глаз, такую же, как те, что в субботу были на дуэлянтах. По примеру Альдо и двенадцати я надел ее, чувствуя некоторую неловкость. Затем огляделся и, увидев группу замаскированных мужчин, освещенных факелами, в центре погруженной во мрак комнаты, понял, что на постороннего такое зрелище должно произвести не слишком приятное впечатление.
Вошли стражники, тоже в масках, волоча под руки пленника. На глазах у него была повязка, но я сразу узнал верзилу из университетского буфета.
Альдо бросил на меня быстрый взгляд, и я кивнул.
– Отпустите его, – сказал мой брат.
Стражники развязали пленнику глаза. Студент заморгал и огляделся, потирая руки. Четырнадцать мужчин в старинных костюмах и масках – вот все, что он увидел в темной, освещенной призрачным светом факелов комнате.
– Значит, ходим без пропуска? – мягко спросил Альдо.
Верзила во все глаза уставился на него. Возможно, подумал я, он впервые в жизни переступил порог герцогского дворца. Если так, то первое впечатление, скорее всего, приведет его в ужас.
– А вам какое дело? – огрызнулся он. – Если это очередной розыгрыш гуманитариев, то, предупреждаю, вы о нем пожалеете.
– Никаких розыгрышей, – сказал Альдо. – Здесь распоряжаюсь я.
Никто не шелохнулся. Студент поправил воротник рубашки и галстук, сбившиеся во время потасовки, которую он затеял, чтобы избежать ареста.
– Что значит – распоряжаетесь? – злобно спросил он. – Уж не думаете ли вы, что, напялив эти дурацкие костюмы, можете меня напугать? Мое имя Марелли, Стефано Марелли, и мой отец – владелец сети ресторанов и отелей на побережье.
– Твой отец нас не интересует, – сказал Альдо. – Расскажи нам о себе.
Вкрадчивый тон Альдо обманул студента, и он попался в расставленные ему сети. Он обвел всех снисходительным взглядом.
– Экономика и коммерция, третий курс, – сказал он, – и плевать мне, если меня исключат. Чтобы получить работу, диплом мне не нужен: буду управлять одним из отцовских ресторанов. Кстати, он еще и член синдиката, который владеет "Панорамой", и всякий, кто меня выгонит под каким-нибудь вшивым предлогом, испортит отношения со многими влиятельными людьми.
– Какое несчастье, – пробормотал Альдо. Затем повернулся к Джорджо:
– Он числится в списке добровольцев?
Когда прозвучал этот вопрос, Джорджо как раз просматривал список. Он покачал головой.
Студент Марелли рассмеялся.
– Если вы имеете в виду кутерьму, которую коммунисты устроили в театре в понедельник вечером, то меня там не было, – сказал он. – У меня было занятие поинтересней. В Римини у меня есть девушка, да и машина у меня что надо. Ну а выводы делайте сами.
Несмотря на сильную неприязнь к нему, от его внешности до попытки искупать меня в фонтане, во мне проснулось что-то вроде сочувствия. Каждым словом он усугублял свою и без того незавидную участь.
– В таком случае ты не будешь участвовать в фестивале? – спросил Альдо.
– В фестивале? – отозвался студент. – В этой клоунаде? Вот уж нет!
На выходные я отправлюсь домой. Отец закатывает для меня шикарную вечеринку.
– Жаль, – сказал Альдо. – Мы могли бы устроить для тебя неплохое развлечение. Впрочем, нам ничто не мешает предложить его тебе авансом.
Федерико!
К нему подошел один из телохранителей. В масках они все были похожи друг на друга, но по гибкой фигуре и светлым волосам я догадался, что это один из субботних дуэлянтов.
– В нашей книге найдется такое, что подошло бы для Стефано?
Федерико взглянул на меня.
– Об этом лучше посоветоваться с Армино, – ответил он. – Ведь он у нас эксперт.
– Федерико – мой переводчик, – объяснил Альдо. – Он отмечает для нас разные фрагменты из немецкой истории. Родился в концентрационном лагере и очень способен к языкам.
Тревога, которую я испытывал с самого появления пойманного студента, возросла еще больше. Я покачал головой.
– Я ничего не запомнил, – сказал я.
Альдо снова повернулся к Федерико. Тот справлялся с бумагами, которые вынул из кармана колета. Мы ждали, пока он молча читал их.
– Паж, – наконец, сказал он. – Для Стефано отлично подойдет эпизод с пажом.
– Ах да, паж, – пробормотал Альдо. – Наказание пажа, который забыл про освещение. Горящие угли на голову тому, кто окунает в фонтан тех, кто ниже его ростом. Достойный венец карьеры хвастуна. Позаботься об этом, хорошо?
Увидев, что к нему приближаются два стражника и Федерико, студент Марелли отшатнулся.
– Нет, послушайте, – сказал он, – если вы собираетесь испробовать на мне один из ваших фокусов, то предупреждаю, что…
Но ему не дали закончить. Стражники схватили его за руки. Федерико, казалось, задумался, поглаживая подбородок.
– Старая жаровня, – сказал он, – которая вместе с другим железом хранится в одной из комнат верхнего этажа. Она подойдет вместо короны. Но, может быть, сначала я прочту ему отрывок из книги? – Он снова вытащил свои бумаги. Это были копии записей, которые в воскресенье я дал Альдо. – "Однажды, – прочел он, – паж забыл зажечь свечи для вечерней трапезы герцога. Стражники герцога схватили несчастного юношу, завернули его в пропитанную горючей смесью ткань, подожгли ему голову, протащили по комнатам герцогского дворца, и он умер в страшных муках". – Он снова засунул бумагу в колет и дал знак стражникам. – За дело, – сказал он.
Студент Марелли, который всего две минуты назад хвастался своим богатством и влиянием, скорчился между стражниками. Его лицо вдруг посерело, и он стал кричать. Крики не смолкали, пока его выволакивали из комнаты, громким эхом отзывались под сводами галереи, летели над лестницей, ведущей на верхний этаж дворца. Никто не проронил ни слова.
– Альдо, – сказал я, – Альдо…
Брат посмотрел на меня. Крики замерли, и наступила тишина.
– Человек Возрождения не знал сострадания. Чем мы лучше его? – спросил Альдо.
Внезапно меня охватил ужас. Во рту у меня пересохло. Я не мог сглотнуть. Альдо снял маску, остальные тоже. Их молодые лица были устрашающе серьезны.
– Человек Возрождения пытал и убивал, не испытывая при этом угрызений совести, – продолжал Альдо, – но обычно у него была на то причина. Кто-то несправедливо поступил с ним, и он был движим чувством мести. Причина, возможно, сомнительная, но об этом можно поспорить. В наше время люди убивали и пытали для собственного развлечения и ради опыта. Крики, которые ты только что слышал, вызваны единственно трусостью, а не болью, крики же истинного страдания и боли день за днем, месяц за месяцем звучали в Аушвитце и других лагерях военнопленных. Например, в лагере, где родился Серджо.
Романо слышал их в горах, когда враг хватал и подвергал пыткам его друзей-партизан. Слышал их Антонио, слышал Роберто. Ты, Бео, тоже мог бы слышать их, если бы тебя бросили. Но тебе повезло, победители тебя пощадили, твоя жизнь не подвергалась опасности.
Я сорвал с себя маску. Я вглядывался в их серьезные, без тени улыбки лица и одновременно прислушивался к звукам с верхнего этажа. Но там было тихо.
– Это далеко не одно и то же, – сказал я. – Ты не можешь подвергать студента пыткам на том основании, что такое случалось в прошлом.
– Никто и не собирается подвергать его пыткам, – сказал Альдо. – Самое большее, что сделает с ним Федерико, так это устроит на его голове фейерверк и выгонит отсюда. Неприятно, но полезно. Урок пойдет Марелли на пользу, и он призадумается, прежде чем купать в фонтане тех, кто меньше его ростом. – Кивком головы он подозвал к себе Джорджо. – Расскажи Бео подлинную историю нападения на синьорину Риццио.
Джорджо был одним из телохранителей, которого я запомнил еще с субботы.
Это он родился в окрестностях Монте-Кассино, это его родители погибли под бомбами. Крупный, широкоплечий парень с копной непослушных волос и в маске выглядел очень внушительно.
– Все было очень просто, – сказал он. – Девушки, которых мы заперли по комнатам, были разочарованы, во всяком случае, нам так показалось, ведь мы ничего им не сделали. Мы впятером подошли к комнате синьорины Риццио и постучали в дверь. Она открыла в халате, думая, что это одна из ее девочек.
Увидела нас – в масках и, конечно, очень опасных – и сразу сказала, что ценностей при ней нет, она в общежитии их просто не держит. "Синьорина Риццио, – сказал я, – самая ценная вещь в общежитии – это вы. Мы пришли за вами". Из моих слов она наверняка заключила, что я собираюсь ее похитить, и тут же смекнула, с какой целью. Не моргнув глазом она сказала, что если мы хотим "этого", то нам следует идти к девушкам. Девушки будут в восторге.
Если мы оставим ее в покое, то можем делать с ними все, что нам заблагорассудится. Я повторил: "Синьорина Риццио, мы пришли за вами". После чего она, к счастью, – по крайней мере, для нас – упала в обморок. Мы отнесли ее в комнату, положили на кровать и ждали, пока она не пришла в себя. Когда минут через десять она очнулась, мы все пятеро стояли у двери.




























