Текст книги "Зло в имени твоем"

Автор книги: Чингиз Абдуллаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 5

Она с трудом приходила в себя. Кто-то грубо тормошил ее за плечо. «Почему так грубо?» – мелькнула первая мысль, еще до того, как она открыла глаза. Ее по-прежнему трясли. И она наконец открыла глаза. В комнате стояли сразу несколько человек. Все трое с отвращением смотрели на нее. С таким явным отвращением, что ее передернуло. Это не могла быть игра, на лицах незнакомцев были гнев и презрение.

– Она проснулась, – сквозь зубы сказал один из них, в форме капитана милиции, – товарищ полковник, она проснулась.

Марина подняла голову, пытаясь понять, что происходит.

В комнату вошел высокий красивый мужчина в штатском. Он как-то странно посмотрел на лежавшую женщину, и она вдруг вспомнила, где и зачем находится. И сразу покраснела, пытаясь подняться. Она лежала на диване в столовой, платье валялось на полу. Она была лишь в нейлоновой комбинации, сквозь которую отчетливо просматривалось ее нижнее белье.

– Разрешите, я оденусь, – попросила она у человека в штатском, наклоняясь за своим платьем.

Но он неожиданно наступил на него ногой.

– Потом оденешься, – неожиданно грубо сказал он, – как гулять с иностранцами, так голой бегаешь, а как своих советских видишь, так сразу и одеваться хочешь. Ничего, посидишь так, полезнее будет.

– Правильно, – сказал какой-то пожилой мужчина с подозрительно красным носом, стоявший в комнате вместе с капитаном милиции, – как гулять, эти стервы с иностранцами ходят, а как наших ребят видят, так сразу стесняются.

– Гадина, – громко поддержала его женщина неопределенного вида с покосившейся прической.

Она была одета в старый плащ и какие-то рыжие туфли, совершенно не вязавшиеся с мартовской погодой.

– Откуда вы взялись? – изумилась Марина. – Что вы здесь делаете?

– Она еще спрашивает, – разозлилась женщина. – Глаза бы тебе, мерзавке, выдавить, чтобы такого срама не видеть. Тьфу!

Она плюнула, стараясь попасть в Марину, но промахнулась, и ее жирная слюна потекла по спинке дивана.

– Что вам нужно? – закричала Марина. – Кто вы такие? Убирайтесь из моего дома!

– Не кричи, – строго сказал мужчина в штатском. – Товарищ лейтенант, – крикнул он в соседнюю комнату, – приведите иностранца.

В комнату ввели растерянного Робера Фарвелла в мятых брюках и в рубашке, вылезавшей из-за пояса.

– Я канадский дипломат, – гневно говорил Фарвелл, – вы не имеете никакого права.

Но, увидев раздетую молодую женщину, он испуганно замер и, глядя на нее, тихо спросил:

– У тебя все в порядке?

– Не разговаривать, – закричал капитан милиции, – здесь не публичный дом.

– Что происходит? – разозлилась она. – Как вы сюда попали? Это мой дом. Уходите отсюда. И дайте мне возможность наконец одеться. Перестаньте хамить. – Ее голос срывался на крик.

– Еще кричит, стерва, – удовлетворенно заметил красноносый.

– Понятые, подпишитесь под протоколом, – предложил лейтенант, доставая бумаги.

Первой к столу подошла женщина. Она поставила свою подпись с каким-то злорадным торжеством, словно расписывалась под постановлением о казни преступницы. И с победным видом огляделась. Вторым подошел красноносый. Он долго и внимательно читал протокол, после чего наконец подписал его. Посмотрел на Марину, удовлетворенно крякнул и отошел от стола.

– Понятые свободны, – распорядился грозный мужчина в штатском, все еще стоявший на платье Чернышевой. И лишь затем сделал шаг в сторону, бросив ей носком туфли платье.

– Одевайтесь!

– Как вы смеете! – вскипел Фарвелл.

– А вы не вмешивайтесь, дипломат, – презрительно посоветовал полковник.

Марина, закусив губу, подняла платье и быстро надела его, прямо на глазах у четверых мужчин, не скрывавших своих откровенных взглядов.

Лейтенант пошел провожать понятых. Хлопнула входная дверь. Только надев платье, Марина обрела возможность рационального мышления. За окнами был уже рассвет. Очевидно, и эту пакость придумал сам Марков. Поверить в то, что в охраняемую и прослушиваемую КГБ квартиру могли неожиданно зайти сотрудники милиции с понятыми, было невозможно. Это была ловко рассчитанная провокация против Фарвелла. И, возможно, еще одна проверка на прочность самой Чернышевой. В таком случае она повела себя не лучшим образом, сорвавшись на истерический крик. Хотя, если разобраться, она вела себя в полном соответствии с придуманной легендой, а значит, не совсем ошибочно.

Но почему была начата такая игра? Ответа на этот вопрос она не находила.

– Вы будете подписывать протокол? – спросил полковник.

Фарвелл презрительно молчал.

– Как хотите, – пожал плечами полковник. – Иди, подпиши протокол, – сказал он, обращаясь к Марине.

– Не буду, – ответила она, чувствуя себя почти декабристкой.

– Ну и глупо, – неожиданно ответил полковник, – вы же комсомолка, наверно. Учитесь в аспирантуре. Раз уже попали в такое дерьмо, придется отвечать.

– Не разговаривайте со мной в таком тоне, – возмутилась Марина.

– А в каком тоне я должен с тобой разговаривать? – изумился полковник. – Ты, советская женщина, встречаешься с иностранцем. Тебя под суд отдать нужно за такое.

– Не смейте оскорблять женщину, – вмешался Фарвелл.

– Не вмешивайтесь не в свое дело, – посоветовал полковник, – все равно мы оформим этот протокол и пошлем в ваше посольство.

– Позвоните в наше посольство, – попросил Робер.

– Сначала вы подпишите протокол, – неприятным голосом сказал полковник, – надеюсь, вы понимаете, в какое положение попали. Вы ведь семейный человек. По вашим документам ясно, что у вас есть семья.

– Это не ваше дело, – нахмурился Фарвелл. Он не говорил Марине, что у него есть жена.

Она замерла. Теперь она должна была решать, как поступить в этом случае. Но не нашла ничего лучшего, как замереть, сидя на диване. И в этот момент в дверь постучали.

– Открой, – разрешил полковник, обращаясь к лейтенанту.

Тот поспешил к дверям.

В квартиру вошел Марков и двое его людей. Марина тяжело вздохнула. Неужели все-таки произошла ошибка и генерал не предусмотрел такой вероятности, как появление в их квартире сотрудников милиции?

– Добрый день, – сказал Марков, протягивая свое удостоверение полковнику.

Тот, посмотрев на документы, сразу подтянулся.

– Что здесь происходит? – спросил генерал.

– Соседи сообщили, что видели, как в квартиру пришел незнакомец, – доложил полковник милиции, – они позвонили к нам. Мы прибыли в пять сорок утра. На наши звонки никто не отвечал. Мы выломали дверь в присутствии понятых и нашли здесь эту парочку. Вот их документы. Этот тип уверяет, что он дипломат.

– Ясно, – сказал Марков, снимая плащ. Он демонстративно протянул его не своим сотрудникам, а капитану милиции.

– Повесьте где-нибудь в коридоре.

Капитан бросился выполнять указание незнакомца. Он уже понял, что это достаточно высокий чин из КГБ. Сотрудники милиции традиционно боялись и не любили офицеров КГБ. В стране, пораженной коррупцией, в стране, где среди сотрудников правоохранительных органов царила повсеместная круговая порука, органы КГБ и их сотрудники были единственными людьми, составлявшими исключение из этого правила. И потому их боялись, почти как партийных чиновников.

– Вы можете быть свободны, полковник, – разрешил Марков, – и заберите своих людей.

Полковнику это явно не понравилось, но он не посмел возражать и, кивнув, первым вышел из комнаты. За ним поспешили его офицеры.

Марков взял стул, усаживаясь напротив Фарвелла.

– Давайте поговорим, господин Фарвелл, – предложил он по-английски. Марина, уже неплохо владевшая английским, понимала почти весь их разговор.

– Вы из КГБ? – догадался Робер.

– А как вы думаете? – не ответил на его вопрос Марков. – Может, мы лучше куда-нибудь поедем, чтобы не травмировать вашу спутницу, – показал он на Марину, словно впервые ее увидев, – она ведь и так попала из-за вас в очень сложное положение.

– Вы же знаете, что я никуда не поеду, пока не приедет представитель нашего посольства, – угрюмо ответил Фарвелл.

– В таком случае давайте поговорим прямо здесь, – предложил Марков. – Я думаю, вы не будете возражать, если мы попросим молодую женщину покинуть эту комнату. Ей совсем необязательно присутствовать при нашей беседе.

– Согласен, – кивнул Фарвелл и, посмотрев на Марину, тихо сказал уже по-русски:

– Извини меня за все. Я не думал, что так получится.

Она ничего не ответила.

– Перейдите, пожалуйста, в другую комнату, – попросил ее Марков, и она, кивнув, быстро вышла из столовой в кабинет «отца». Дверь она прикрыла неплотно, и отсюда были слышны все подробности разговора.

– Вы попали в неприятную историю, – повторил Марков.

– Я понимаю свое положение лучше вас, – ответил Фарвелл.

– В таком случае вы понимаете, что мы сообщим о вашем поведении и в посольство вашей страны, и вам на родину. У вас будут крупные неприятности в семье, мистер Фарвелл.

– Вас так беспокоит состояние моей семьи? Простите, вы не представились. Как ваша фамилия?

– Сергеев, – ответил Марков.

– Так вот, господин Сергеев, я думаю, я как-нибудь разберусь сам со своими семейными проблемами.

– Хорошо, – согласился Марков, – разбирайтесь. Надеюсь, с вашим ведомством вы тоже сами разберетесь.

– Вы имеете в виду наше министерство иностранных дел?

– Я имею в виду вашу разведку, мистер Робер Фарвелл. Вы ведь офицер разведки. Разве не так?

Марина перевела дыхание. Марков ничего не говорил ей об этой стороне деятельности Фарвелла. Значит, он был профессиональным разведчиком. А она вела себя с ним как дура. Как настоящая дура. Она сжала губы, но продолжала внимательно слушать.

– Я не буду отвечать на ваши вопросы, – услышала она ответ Робера.

– Это глупо, мистер Фарвелл. Я ведь не спрашиваю, я утверждаю. Вы племянник достаточно известного человека. И о вашей жизни мы многое знаем. И о вашей службе в Англии, Чехословакии, Болгарии тоже знаем. Поэтому я не спрашиваю, я просто констатирую факт.

Фарвелл презрительно молчал.

– Так вот, – продолжал Марков, нимало не смущаясь молчанием дипломата, – вы офицер и должны все четко просчитывать. Дело не в том, что вы провели ночь с какой-то русской женщиной. Дело не в том, что вы так глупо подставились. И даже меня мало волнует ваша семья. Я просто хотел вернуть вам вот это.

Послышался звон ключей. И долгое молчание обоих собеседников.

– Вы достали у меня ключи, – глухим голосом сказал Фарвелл.

– Сегодня ночью. Когда вы заснули. Восемь часов назад.

Снова долгое молчание.

– Вы там были? – спросил Фарвелл.

– А вы как думаете?

– Значит, вы все подстроили. Я так и думал. Бутылка вина, там было какое-то снотворное.

– Возможно, – довольным голосом заметил Марков, – я не знаю таких подробностей.

Опять долгое молчание. И наконец, вопрос:

– Она тоже ваш сотрудник?

– Она ни при чем, – спокойно ответил генерал, – несчастная женщина даже не знала, что находится в ее вине. Она потеряла сознание раньше вас. Вы даже успели воспользоваться ее беспомощным состоянием и стащить с нее платье.

– Не нужно, – поморщился Фарвелл.

– После этого оставалось только забрать ключи. Очевидно, кто-то из соседей видел наших сотрудников.

– Грязные методы, мистер Сергеев, – гневно заявил Фарвелл, – такие вещи просто позорят вашу честь.

– Я сам позабочусь о своей чести, мистер Фарвелл, – усмехнулся генерал, – а вам советую вспомнить, что именно мы могли изъять из кабинета посла и его сейфа во время вашего сегодняшнего ночного сна. Надеюсь, вы помните, какие именно документы там были? И наверняка лучше меня понимаете все последствия такой ошибки.

– Что вы хотите? – глухо спросил Робер.

– Вы сами знаете.

– Я не буду с вами сотрудничать.

– Это необязательно.

– Что я должен сделать?

– Подписать всего лишь одну бумагу. Все документы по-прежнему в сейфе посла. Никто ни о чем не узнает.

Марина сидела, словно прибитая к стулу. Теперь она сознавала, что целью операции были совсем не ключи и даже не сам сейф канадского посла. Целью операции была вербовка офицера разведки Робера Фарвелла. И, кажется, она сделала все, чтобы подставить этого молодого человека под молот генерала Маркова.

– Я должен подумать, – выдавил из себя канадский дипломат.

– Конечно, – согласился генерал, – суток вам достаточно?

– Не знаю. Думаю, да.

– В таком случае вы свободны. Вот ваши ключи, вот документы. Вы можете ехать домой.

– У меня к вам просьба, – сказал неожиданно дипломат.

– Да, конечно, – кажется, удивился Марков.

– Обещайте, что не будете предпринимать никаких мер против хозяйки этой квартиры. Она ведь невольно помогла вам, сама того не понимая. Она ни в чем не виновата.

Марков невольно посмотрел на неплотно закрытую дверь кабинета. Он не хотел, чтобы она слышала подобные слова. Но фраза уже была произнесена, и наверняка Чернышева слышала весь разговор.

– Обещаю, – сказал он, вставая со стула, – и жду вашего звонка.

В соседней комнате Марина прикусила ладонь, чтобы не выдать себя.

– Вы разрешите мне с ней попрощаться? – спросил Фарвелл.

– Почему так трагически? – нахмурился генерал. – Конечно, можете попрощаться. Я ведь вам пообещал, что никаких санкций по отношению к ней не будет.

– Спасибо, – серьезно поблагодарил Робер.

В соседней комнате она поднялась со стула. Сейчас ей понадобятся все ее силы. Он вошел в комнату и взглянул ей прямо в глаза. Потом подошел к ней ближе.

– Извини, – снова произнес он, – извини. Я не думал, что все так глупо получится.

– Ничего, – она впервые почти искренне коснулась его щеки, – ничего страшного, Робер.

– До свидания. – Он наклонился и осторожно поцеловал ее, едва коснувшись ее губ.

Она внезапно сама потянулась к нему и ответила долгим поцелуем. Словно прося прощения за сегодняшнюю ночь и за свой обман.

Возможно, он что-то понял. Потому что удивленно посмотрел на Марину и, ничего больше не сказав, вышел из квартиры. Когда за ним захлопнулась дверь, она вышла в столовую. У окна стоял генерал Марков.

– Это было обязательно? – спросила она.

– Что? – уточнил он, не поворачиваясь к ней лицом.

– Весь этот спектакль. Это было так необходимо?

– Да.

Он ответил так односложно, что она не решилась задавать другие вопросы. И подошла к дивану, тяжело опустилась на него. Он смотрел вниз, провожая взглядом молодого человека, пока тот не сел в свою машину. Автомобиль плавно отъехал от дома. Почти сразу следом за ним поспешила черная «Волга».

– Не понимаю, – сказал вдруг генерал, – не понимаю. Что-то мы сделали неправильно. Что-то не совсем так. Мне не понравилось его поведение.

– А мне не понравилось поведение этих сотрудников милиции. И понятых. Откуда вы набрали такую публику? Это тоже наши сотрудники?

– Нет, – улыбнулся Марков, – так сыграть невозможно. Двое понятых были настоящие. Он работает дворником за два квартала отсюда, а она санитарка из больницы в Подмосковье. Мы привезли ее из вытрезвителя.

– Интересная публика, действительно никто бы так не сыграл. Вы видели, как они себя вели?

– Конечно, видел.

– И полковник?

– Он тоже, – улыбнулся Марков, – он, кстати, мой заместитель. Настоящий заместитель.

– А почему он мне не давал одеться?

– Может, ты ему просто понравилась. Такой вариант ты полностью исключаешь?

– Учту. Но почему вы не сказали мне, что Робер профессиональный разведчик?

– Ты бы держалась с ним несколько по-другому. Более скованно. А мне хотелось, чтобы ты видела перед собой просто симпатичного молодого человека.

– У вас осталась пленка?

– Конечно.

– Я хотела бы посмотреть.

– Никаких проблем.

– Вы думаете, он согласится?

– А ты как думаешь?

– Нет, – сказала она, словно испытывая непонятное удовлетворение от того, если бы операция с их участием провалилась.

– Почему? – спокойно спросил Марков.

– В нем есть какая-то гордость. Какой-то стержень. Может, поэтому он и бабник. Какое-то сильное мужское начало.

– Это уже твои выдумки, – улыбнулся генерал. – Можешь переодеваться. Сюда ты больше не вернешься. Даже если он согласится, мы объясним ему, что после случившегося скандала ты решила переехать из Москвы.

– Думаете, он поверит?

– Иди переодевайся, – нахмурился генерал.

Марина пошла в свою комнату. Уже перед самым уходом она обернулась к Маркову.

– Вы ведь обещали говорить мне всегда всю правду.

– А ты поверила?

– Нет.

– И правильно сделала. Вот когда ты не будешь верить никому, тогда ты станешь профессионалом.

Глава 6

Утром следующего дня Марков неожиданно вызвал Чернышеву к себе. Он был сдержан и как-то неприятно мрачен.

– Получишь сегодня направление на Алтай, – сказал он, не глядя на молодую женщину. – Там есть наш санаторий. Отдохнешь дней десять.

– Я не устала, – запротестовала женщина, – и вы обещали показать мне пленку.

– Пленка никуда не убежит, – он явно был не в настроении, – а приказы у нас не обсуждаются. Позвони матери, скажи, что уезжаешь на неделю. Отдохнешь и вернешься. Самолет через четыре часа. Тебя отвезут в аэропорт.

– Хорошо. – Она вышла, не понимая, что произошло.

На сборы ей дали совсем немного времени. И уже через три часа она сидела в аэропорту, в депутатской комнате, в ожидании своего рейса. Провожавший ее немолодой капитан Зинин, который обычно опекал ее в поездках по городу, сидел в углу, посапывая носом. Она прошла в буфет и попросила стакан чая. Работал телевизор, диктор привычно сообщал официальные сведения. Она задумчиво уставилась в стакан. Затем решительно поднялась и, выйдя из буфета, подошла к дежурной по депутатской.

– У вас есть городской телефон?

– Конечно, – удивилась дежурная. – Рядом, на столике.

Марина прошла к телефону, подумала немного и, решительно встряхнув головой, набрала номер канадского посольства. Телефон довольно долго не отвечал. Затем незнакомый голос сказал по-английски:

– Это канадское посольство. Вас слушают.

Она заколебалась, но все-таки попросила:

– Мистера Робера Фарвелла попросите к телефону.

В ответ секундное замешательство и внезапный вопрос:

– Кто это говорит?

– Это его знакомая.

Снова непонятное замешательство, и, наконец, незнакомец сказал:

– Его сегодня не будет. Может, что-нибудь ему передать?

– Нет, ничего, спасибо.

Она быстро положила трубку и, пройдя к сидевшему Зинину, опустилась рядом с ним на диван. До отлета самолета оставалось еще минут сорок.

Уже сидя в самолете, она подумала, что могла бы расспросить Маркова, чем вызвано подобное срочное направление на Алтай. Но приобретенные за годы обучения навыки уже прочно сидели в ней. Задавать вопросы в их ведомстве не было принято. И если даже нашелся бы смельчак, который рискнул бы задавать вопросы, он с большой вероятностью никогда бы не получил ответа.

На Алтае, в маленьком поселке, даже не нанесенном на карту, был санаторий Первого главного управления. Санаторий – сказано слишком громко. Просто здесь было несколько домиков, разделенных высокими заборами. В стороне стояли корпуса небольшой столовой и медчасти. Как правило, все «отдыхающие», а таковых было не более четырех-пяти человек, оставались в своих домиках, совершая ежедневные прогулки вокруг них или в лес, но с таким расчетом, чтобы не увидеть друг друга. Еду приносили прямо в домик три раза в день. Работали радио и телевизор, приносили газеты.

В самом домике были три небольшие комнаты. Столовая, спальня и кабинет, где имелась небольшая библиотека, составленная в основном из произведений русской и зарубежной классики. В первый день она изнывала от скуки. Во второй – с удовольствием читала знакомого с детства Диккенса и смеялась над похождениями героев Пиквикского клуба. На третий день заметила, что в ее дощатом заборе есть небольшое отверстие, и она с удовольствием подсмотрела, что в соседнем домике живет пожилой человек, лет семидесяти, любивший посидеть перед домиком и покурить трубочку. На четвертый день она рискнула обнаружить свое присутствие. Пожилой незнакомец обернулся и увидел ее довольное лицо между досками забора.

– Вы работаете здесь или живете? – спросил он.

– Живу, – несмело сказала она.

– Тогда лезьте ко мне, – предложил пожилой, – может, нам будет интереснее.

– А можно? – несмело спросила она.

– Конечно, – как-то мягко улыбнулся пожилой, и она поняла, что ничего страшного не произойдет. И действительно полезла через забор.

– У меня в доме есть стул. Можете его вытащить и поставить рядом со мной, – разрешил незнакомец.

Она так и сделала. Минут двадцать они просидели молча, слушая предзакатную тишину, наполненную особыми голосами тревожно поющих птиц, словно предчувствующих скорую гибель солнца.

– Сколько вам лет? – неожиданно спросил незнакомец.

– Уже двадцать семь.

– Уже, – усмехнулся незнакомец, – по-вашему, это много?

– Не знаю. Наверно, не очень. А сколько вам?

Он промолчал.

– Если не хотите, можете не говорить, – с обидой произнесла она.

– Просто вспоминаю, – улыбнулся незнакомец, – я столько раз менял день своего рождения. Кажется, шестьдесят пять. Только шестьдесят пять.

– Только, – засмеялась она.

– В моем возрасте кажется, что ты еще не жил, – подумав, произнес незнакомец, – хотя мне иногда кажется, что я прожил слишком много.

– Разве это плохо? У вас наверняка была интересная жизнь. Вы ведь родились еще до революции?

– Я как-то об этом не думал, – засмеялся незнакомец, – вообще-то да. Конечно, я родился до революции. И еще до первой мировой войны. Представляю, каким Мафусаилом я кажусь такой юной леди, как вы.

– Нет, я не об этом. Я имела в виду события в вашей жизни. Наверно, было много интересного.

– Как сказать, – подумав, ответил ее собеседник, – смотря с какой стороны смотреть.

– А бывают разные взгляды?

– Бывают, – вздохнул он, – бывают очень разные взгляды.

И больше в этот день они не сказали друг другу ни слова. Просто просидели еще минут сорок молча. Сидели и смотрели в сторону леса. На следующий день он постучал в забор сам.

– Вы не хотите со мной прогуляться? – предложил он.

– Конечно, – согласилась она, – я буду готова через пять минут.

В этот день они почти не разговаривали. Просто гуляли по лесу, смотрели, как пробиваются к свету новые растения, как постепенно начинается новый круговорот природы, пробуждаемый приходом весны. Конец марта на Алтае выдался в этом году удивительно теплым, снег почти сошел, и начали появляться первые подснежники, обычно расцветающие здесь к началу апреля. Это была удивительная прогулка вдвоем с незнакомцем. Она видела, как он наслаждается прогулкой, как радуется этому заурядному походу. Незнакомец умел ценить простые вещи, он словно заряжался энергией и своим почти ребяческим оптимизмом заряжал ее.

Это был обычный день конца марта, так запомнившийся ей на всю жизнь. За исключением нескольких слов, произнесенных во время прогулки, незнакомец почти не разговаривал. Но в этот день он сумел сказать ей многое. Он словно показывал ей красоту жизни, ее какой-то извечный, затаенный смысл, недоступный пониманию многих приходящих в этот мир бабочек-однодневок, проживающих свою жизнь от колыбели до могилы в радостном неведении происходящего. Словно сама жизнь проносится мимо них, опаляя их прозрачные крылья суровым огнем и сжигая в своей неумолимой топке каждую из них без следа и воспоминаний.

На следующий день пошел сильный дождь, словно природа брала своеобразный реванш за вчерашнее благоденствие, и им пришлось пережидать этот день в его домике. Он не включал телевизора, не любил слушать радио. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь равномерным ходом больших часов на стене.

И она впервые спросила у него:

– Вы не женаты?

– Был, – грустно улыбнулся он, – целых три раза.

– А где ваши жены?

– Давайте погуляем по лесу еще раз, – предложил он вместо ответа.

– Но ведь идет сильный дождь, – удивилась она.

– Ничего, скоро прекратится, – посмотрел он в окно, – давайте выйдем еще раз. Может, в последний раз.

– Почему в последний? – удивилась она.

Он опять не ответил, а только протянул ей ее куртку:

– Одевайтесь.

И помог ей одеться, после чего натянул свой большой плащ-дождевик, какие обычно бывают у лесников и охотников. Они вышли из дома. Дождь превратился в настоящий ливень.

– В такую погоду лучше никуда не ходить, – с сомнением сказала она.

– А мы никуда и не пойдем. За домом есть небольшой навес, посидим там. Я так люблю, когда идет дождь. Словно воспоминания детства.

Они поспешили за дом и действительно обнаружили там скамейку и стоявший над ней небольшой пластмассовый навес, сделанный здесь, очевидно, от солнца.

– Садитесь, – пригласил он, показывая ей на скамейку.

Она осмотрелась. Скамейка была защищена от проникающих струй дождя, но была вся мокрая от рикошетов падающих рядом крупных дождевых капель.

Она смело села на скамью. Он опустился рядом.

– Здесь лучше разговаривать, – хитро подмигнул он.

Она улыбнулась.

– Разговор о женах такой секретный? – спросила она.

– И не только о них. – Он помолчал.

Снял свою кепку, вытер ладонью лицо. Ладонь у него была большая, крепкая, мужская.

– У меня были три жены, – внезапно сказал он, отвечая на ее вопрос. – Одна погибла в автомобильной катастрофе. Другая ушла. От третьей ушел я сам. Теперь мне кажется, что я любил больше других свою первую жену, хотя понимаю, что это лишь ностальгия по безвременно ушедшей. А может, я и ошибаюсь.

– А дети? У вас были дети?

– Да, конечно. Двое.

– Вы знаете, где они?

– Моя милая, у вас, очевидно, нет детей, – снова улыбнулся он. – Родители никогда не знают, где находятся их дети, даже если они в физическом смысле присутствуют рядом с ними. Это аксиома. Мы вращаемся в разных галактиках, и лишь некоторым из родителей удается немного приблизиться к мирам своих детей. Это так сложно сделать.

– У вас философский взгляд на жизнь.

– У меня просто взгляд реалиста. Есть расхожее выражение, оно мне очень нравится своей лаконичностью и выразительностью. Каждый ребенок проходит три стадии своих отношений с родителями. Дети любят родителей и принимают их. Дети ненавидят родителей и не принимают их. И наконец, дети прощают родителей и понимают их. Мои дети, очевидно, еще не достигли третьей стадии.

Они помолчали. Дождь, свирепствовавший вокруг, бил своими капельками им в лицо, словно пытаясь до них дотянуться. Сверху раздавались его дробные удары.

– Как вас зовут? – спросила она. – Если нельзя, то не говорите.

– Называйте меня Арсением Владимировичем. Конечно, это не настоящее мое имя, но тем не менее. А вас как зовут?

– Мария, – чуть поколебалась Марина.

Он уловил это колебание.

– Как мать Христа. Вам могли бы придумать и более распространенное имя. Хотя все равно красиво. Мария. Я буду звать вас Мари, если вы, конечно, не возражаете.

– Нет.

– Так вот, Мари, я завтра уезжаю. Думаю, что мы вряд ли когда-нибудь увидимся.

– Далеко? – Вопрос был ненужный.

– Думаю, да. И боюсь, что на этот раз я больше не попаду в эти домики. Мне слишком много лет, Мари. Это заметно?

– Не очень.

– Вы давно на этой работе?

– Мне кажется, я еще не начинала.

– Хороший ответ, – кивнул он, – учтите, что так должно казаться всегда. Мне тоже иногда кажется, что я еще и не начинал.

Он протянул руку, которая сразу стала мокрой.

– Я иногда думаю, что не согласился бы на другую жизнь, – глухо произнес Арсений Владимирович, – спокойная жизнь меня бы просто убила. Это своего рода наркотик, азарт. Человек любит играть в игры. Еще наши предки выходили на охоту, зная, что имеют два возможных варианта – либо быть съеденным самому, либо найти для себя пищу. Да и войны подразумевали этот азарт. Наверно, Колумб и Магеллан были азартными игроками, если решились поставить на такую ничтожную карту свои жизни. Да и все остальные. Вот и я был всю жизнь достаточно азартным игроком, хотя до Колумба мне было далеко. У вас будет много интересного в жизни. Много счастливых минут. И очень много минут не очень приятных. Но из этого состоит жизнь любого из нас. Может быть, у некоторых она более пресная, но иначе нельзя почувствовать вкус жизни.

Она слушала молча, словно постигая его науку жизни.

– Вы красивая женщина, – неожиданно сказал он, – чем-то вы похожи на мою первую жену. Вы знаете, как она погибла? Нет, не было ничего героического. Аварию ей устроили мои товарищи по НКВД. Они думали, что мы оба сядем в эту машину. А разбилась только она одна. Я об этом узнал позднее, когда меня отозвали в Москву и посадили в тюрьму.

– Вы сидели в тюрьме? – изумилась она.

– И много лет. Лучшие годы, когда я мог приносить пользу. Меня посадили, а потом отправили в лагерь. Расстрелять не могли или не хотели. И я девять лет провел в наших лагерях. А потом обо мне вспомнили, снова вызвали в Москву и отправили за рубеж.

– И вы продолжали работать на НКВД?

– К тому времени наша организация поменяла название. Но, конечно, я продолжал работать. А как же иначе?

Она ошеломленно молчала.

– Я не понимаю, – тихо сказала она, – вы провели девять лет в лагерях, у вас убили жену, и вы по-прежнему работали на них. Я ничего не понимаю.

Он улыбнулся.

– Мари, вы очень молоды. Я работал не на конкретных людей. Я работал даже не на Сталина, хотя тогда мы считали его живым богом, не на подлеца Берию, который тоже был не совсем таким, каким его показал нам Хрущев. Я работал на свою страну, девочка, и это было важнее всего. Самое страшное предательство в мире – это измена самому себе. Измена собственным принципам и взглядам. Обмануть себя невозможно. Раз сломавший свой хребет остается без него на всю жизнь. А и потом, у меня просто не было другой профессии.

– А они не боялись, что вы можете перебежать на другую сторону? – шепотом спросила она.

– Нет. Наверное, знали, что не мог. Мне было десять лет, когда наступавшие петлюровцы вырезали мою семью. Тогда убили всех – отца, мать, брата, сестру. Я выжил чудом, меня возили в походном лазарете третьего кавполка и выхаживали изо всех сил. С тех пор я и сделал свой выбор. В принципе у разведчиков не должно быть особенно твердых моральных устоев. Ради получения результата часто идешь на шантаж, подкуп, вымогательство, убийство, наконец, спишь с нелюбимыми женщинами и отдаешься, если ты женщина, разным подонкам. Это все есть в нашей работе. Но есть и нечто другое. Я не знаю, как это называется. Мне не нравятся наши штампы о верности Родине и своем офицерском долге. Мура все это. Просто есть верность этому дождю, этому лесу, этому домику, наконец, вам, Мари, последней русской женщине, с которой я беседую, возможно, последний раз в жизни. Я не знаю, как называется эта верность, но мы храним ее где-то очень далеко, пряча от остальных. Может, поэтому мы так уважаем нелегалов и не любим предателей. На кого бы они ни работали. Даже если они работают на нас. В них есть нечто мерзкое, липкое, грязное. Словно в душах у них не осталось места такому дождю, там всего лишь слякоть. Грязь и слякоть.

Она молчала. Потом так же, как и он, вытянула руку под дождь, чувствуя, как ладонь наполняется дождевой водой.