Текст книги "Смерть под аплодисменты"

Автор книги: Чингиз Абдуллаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Бурдун вошел в кабинет. Он был среднего роста, коренастый, седой, кряжистый, грозно смотревший на гостя. Подошел и энергично поздоровался. Среди его предков были крестьяне из Польши, Литвы, Украины. Это сказывалось в его крестьянской натуре, в чертах его лица.

– Добрый вечер, – буркнул он, показывая гостю на стул и усаживаясь в кресло за столом. – Чем могу быть полезен?

– Я эксперт по вопросам преступности.

– Это я уже знаю. Что вам от меня нужно?

– Хотел поговорить насчет смерти Натана Зайделя.

– Это не ко мне. Меня уже не было в театре, когда он погиб. Я свою роль сыграл, отправился в гримерную, грим и одежду снял, пошел домой. Уже дома узнал, что он погиб. Спросите тех, кто был в этот момент на сцене.

– Мне важно знать ваше мнение.

– Все говорят, что Марат Морозов задел его случайно. Врачи тоже написали, что Зайдель умер от шока. Говорят, такой случай выпадает один на миллион. Значит, ему не повезло.

– И вы никого не подозреваете?

– Конечно, нет. Марат его при всех ударил. В зале столько людей сидело, даже министр культуры… Понятно, что никто не хотел его смерти.

– А может, хотели? Если рапиру не случайно подменили, а намеренно?

– Это в спектакле ее намеренно подменили, – усмехнулся Бурдун, – а в жизни так не бывает. У Шекспира все немного гипертрофированно. Чуства, образы, любовь, ненависть… В жизни все намного проще. Вот вы знаете, что Лев Толстой его не очень любил?

– Знаю. Но это не умаляет достоинств Шекспира.

– А я и не говорю, что Шекспир плохой автор. Просто у него чувства все преувеличенные. Если любит, то безумно. Если ненавидит, то страшно. Если ревнует, то как Отелло, а если злодей, то абсолютно законченный негодяй. В жизни так редко бывает.

– Согласен, – улыбнулся Дронго, – но и в нашей жизни встречаются негодяи.

– Верно. Но Зайделя никто не убивал. И никто рапиру не менял, это точно.

– Но ведь могли?

– Нет, не могли. Никто не стал бы заниматься таким паскудством.

– Вы заменили Зайделя в его роли короля?

– Думаете, что это я поменял рапиру и ушел домой? – криво усмехнулся Бурдун. – Не забывайте, что я играл роль могильщика, а не Озрика, у которого были все рапиры.

– А если Шунков поменял рапиру нарочно? Он ведь пользовался благосклонностью Шаховой, а она не очень любила своего первого мужа.

– Не смейте так говорить! Она прекрасная женщина, – почти искренне воскликнул Бурдун.

– Тогда Морозов. Он мог рассчитывать на многое в отсутствие такого мощного конкурента, как Зайдель?

– У них были разные возрастные категории. Морозов и так играл Гамлета, куда ж еще выше? Эта роль – вершина для любого актера. Мечта, если хотите. Я уже сказал, что вам лучше спрашивать у тех, кто был на сцене и все сам видел.

– Я уже спрашивал, – сообщил Дронго.

– Кого?

– Ольгу Сигизмундовну.

– И она согласилась отвечать на ваши вопросы? – не поверил Бурдун.

– Согласилась. Мы беседовали сегодня днем в кабинете Зиновия Эммануиловича.

– Ну тогда понятно. Он ее пригласил?

– Вы угадали.

– Она ему не откажет. Ему никто у нас не откажет. Настоящий титан, глыба. Такие встречаются один на миллион, даже у такого народа, к какому он принадлежит.

– А я считал, что как раз у евреев соотношение другое: один дурак на тысячу умных, – пошутил Дронго.

– Вы тоже еврей? – нахмурился Бурдун.

– К сожалению, нет.

– Почему к сожалению?

– Шанс попасть в тысячу умных гораздо выше, чем у остальных народов, – снова пошутил Дронго.

Бурдун тяжело задышал.

– Вы на такие темы лучше не шутите, – тяжело сказал он, – вас могут не понять. Это страшная сила. Против нее мы все козявки.

– Вы имеете в виду евреев?

– Конечно. Особенно в наших театрах.

– Талантливый народ.

– Они умеют друг друга поддерживать, – убежденно произнес Бурдун. – Посмотрите на нас всех, на любой другой народ. Даже имея свою землю, территорию и корни, мы не можем нормально существовать, объединяться, пытаться договориться. Я ведь с Украины. Так мы, украинцы, до сих пор нормально объединиться не можем. Одни на Запад смотрят, другие – на Восток, третьи – вообще в сторону… Вот и получается у нас, как в той басне Крылова: каждый тянет в свою сторону. А этот народ удивительно умеет выживать. Умеет приспосабливаться и занимать лучшие позиции в любой стране, где они находятся. Посмотрите на всю историю евреев. Они всегда были вместе. Как кулак, – и он сжал свой кулак.

– Особенности их менталитета, – напомнил Дронго. – Сложная история, вечные гонения, умение приспосабливаться, выживать в очень непростых условиях, постоянные еврейские погромы на протяжении двух тысячелетий… Кажется, слишком много для одной нации. Может, поэтому выживали самые умные и самые приспосабливаемые.

– Вот это вы правильно сказали. Они ведь все очень умные и хваткие люди. И самое главное их качество – сплоченность. Чувство общей нации. В любом месте, в любой ситуации они друг дружку поддерживают. Начинают хвалить друг друга и протискивать на все самые лучшие должности. Вы разве не знаете, сколько у нас в театрах главных режиссеров-евреев? Даже невозможно сосчитать. Эйхвальд, Волчек, Ширвиндт, Райкин, Хазанов, Захаров, Розовский, Рейхельгауз… А сколько продюсеров – представителей их нации? Почти все, кто имеет деньги, имеют отношение и к ним. Либо через папу, либо через маму. Я иногда думаю, что Табаков тоже из их числа. Уж больно ловок.

– Табаков, кажется, русский.

– Это только кажется. Если поискать, наверняка найдутся еврейские корни. Все у них в руках. Поэтому и актеров они выбирают из своего числа. Самые лучшие актеры у нас – тоже представители их народа. Я ничего не хочу сказать, Зайдель был хорошим актером. Ольга Сигизмундовна – гениальная актриса. Но ведь Эйхвальд приглашал именно их, а не других. И так везде.

– Вы из Западной Украины, – усмехнулся Дронго, – только там еще остался такой убежденный антисемитизм.

– Я просто говорю правду, – обиделся Семен Ильич. – Как только начинаешь говорить правду, сразу кричат, что ты антисемит.

– Но к своему режиссеру вы относитесь с особым пиететом. И к Ольге Сигизмундовне тоже. Не напрягает?

– Нет, не напрягает. Я уже сказал и повторяю: Эйхвальд – настоящий гений. Такие режиссеры рождаются раз в целое столетие. Как Эйзенштейн или Мейерхольд.

– Оба евреи, – напомнил, не скрывая улыбки, Дронго.

– Как Станиславский и Немирович-Данченко, – разозлился Бурдун, – как Товстоногов, как Ефремов! У других тоже много достойных режиссеров.

– Согласен. Но смерть Зайделя произошла именно в вашем театре. И мне бы хотелось знать, кто, по-вашему, мог подменить рапиру.

– Из актеров – никто. Лучше допросите нашего заведующего реквизитом Арама Саркисовича Аствацатурова или этого рабочего, который ему помогает. Как его там… Ханларов, кажется. Вот их и нужно допрашивать. Может, они рапиру и поменяли. А актеры – как дети, чистые и наивные. Никто из наших не стал бы такую пакость делать. Это я вам говорю как актер, который всю жизнь проработал в театре.

– Ненависть, зависть, ревность – неужели ничего такого в вашем театре нет?

– Все есть. Но не совсем так, как у Шекспира. У нас и страсти помягче, и люди помельче. Не тот размах.

– Последний вопрос. Почему вы не были на похоронах Зайделя?

– Я заболел, – отвел глаза Бурдун, – лежал в постели. Вызывал врача, у меня есть больничный. Если вы думаете, что я нарочно не пришел на похороны, то ошибаетесь. Я действительно болел. Хотя и никогда не скрывал, что не любил погибшего. Это мое право.

– Тогда еще один вопрос: почему вы его не любили?

– А это мое дело. Просто не любил, и точка. Ему все слишком легко доставалось. Звания, премии, женщины, успех… Он был такой везунчик по жизни. Но однажды там, наверху, кто-то решил, что с везением пора заканчивать, и острие рапиры случайно попало ему в сердце. Так часто бывает. Иногда долго не везет, а потом неожиданно – крупный выигрыш. С погибшим Зайделем все было наоборот. Сначала все шло благополучно, даже слишком хорошо – а потом вдруг все оборвалось.

– Извините. Я просто вынужден задать еще вопрос. Неужели только потому, что он был везунчик, вы его не любили?

– А разве этого мало? – честно спросил Бурдун. – Я работал всю жизнь, начинал с рабочего, оттрубил в армии два года, менял театры, города, жилье. Эту квартиру получил уже после того, как стал заслуженным артистом и лауреатом Государственной премии. Скитался по съемным квартирам. Все мне доставалось с таким трудом! У меня ведь дочь развелась и тяжело заболела. Сидит дома, нигде не работает. И я кормлю свою жену, дочь, внучку, оплачиваю учебу внучки в институте. А Зайдель от своего сына отказался, спихнув его на Ольгу Сигизмундовну, даже алименты не платил на собственное чадо. А свою дочь с другой супругой в Германию отправил, где его бывшая жена вышла замуж за немецкого миллионера. Вот так ловко устроил все свои дела и своих детей. Почему я его должен был любить? За какие такие заслуги? Мне такие проныры никогда не нравились. И нравиться не могли.

– Теперь все понятно, – кивнул Дронго. – Спасибо за нашу беседу. И до свидания.

Поднявшись, он вышел из кабинета, не подав руки Семену Ильичу. Это было бы слишком большой уступкой собственным принципам, подумал Дронго. Он еще не знал, что именно произойдет сегодня вечером, но уже чувствовал некое напряжение, которое неведомым образом сгущалось вокруг него.

Глава 8

В салоне автомобиля Эдгар долго молчал, ожидая, когда заговорит его друг. Затем наконец спросил:

– Что-то не так?

– Неприятный тип, – ответил Дронго. – Знаешь, есть такие люди, которые всю жизнь упрямо и упорно лезут наверх. Наконец они достигают успеха – и, казалось бы, должны радоваться тому, что им удалось достичь определенных вершин. Но они не радуются. Они помнят лишь о своих страданиях и трудностях, и за это ненавидят весь мир и тех, кому этот путь удалось пройти гораздо легче и быстрее.

– Бурдун не любил Зайделя? – понял Вейдеманис.

– Боюсь, что ненавидел. Более того, он еще и убежденный антисемит. И это в театре Эйхвальда, где звание для него выцарапывала Ольга Сигизмундова Штрайниш! Вот такие дела…

– Ты что, в первый раз в жизни встречался с антисемитом? – спросил Эдгар. – По-моему, можно было привыкнуть.

– Его даже можно понять. Больная и разведенная дочь, внучка, за обучение которой он платит… Я так понял, что он единственный добытчик в семье. И, конечно, ему тяжело. Он даже считает, сколько евреев – главных режиссеров работает в Москве. Легче всего обвинять во всех своих бедах режиссеров, которые не понимают твоей гениальности. А тут он наконец в пятьдесят шесть лет получает такой шанс заменить Зайделя и стать ведущим актером!

– Он мог подменить рапиру?

– Говорит, что он ушел сразу после того, как закончилась его роль. Если помнишь, могильщик не играет в последних актах. Его роль заканчивается на кладбище.

– Сделал себе алиби и ушел? – спросил Эдгар, взглянув на Дронго.

– Сам он сделать этого не мог, – убежденно ответил Дронго, – ему должен был кто-то помогать. Кто-то из тех, кто был в этот вечер на спектакле. Иначе рапиру могли еще раз заменить.

– Но мотивация у него была очень сильная, – напомнил Вейдеманис.

– Более чем, – согласился Дронго. – Ты знаешь, чем больше я читаю книг по истории Веймарской Республики, тем больше понимаю глубинные причины фашизма в Германии. Нужно было пройти через унижение поражением, дикую инфляцию, разруху, голод. Когда продукты дорожают в течение одного дня в тысячу раз, а твой бережливый сосед-еврей предусмотрительно сделал покупки еще вчера. Когда среди банкиров, лавочников и торговцев больше всего евреев, как людей расторопных и умных. Нужно было, чтобы эта ненависть стала общенародной, перевести всю горечь поражения, страх нищеты, отсутствие перспектив на конкретных виновников. И тогда умная, цивилизованная, европейская немецкая нация, известная своими гениальными музыкантами и философами, превратилась в жаждущую крови толпу. Кажется, Бердяев говорил, что национализм – это не столько любовь к своим, сколько ненависть к чужим. Это самое точное определение любого проявления подобного рода.

– Этот Бурдун вывел тебя из себя, – убежденно сказал Вейдеманис.

– Нет. Семен Ильич преподал мне еще один урок политкорректности, – усмехнулся Дронго и взглянул на часы. – Едем быстрее на Тверскую. Нужно найти этого Шункова. Он ведь «умирал» на сцене вместе с Гамлетом. Хотя у нас еще есть немного времени. Давай где-нибудь посидим. Я умираю от голода. Мы же не будем обедать в «Якоре» за счет вдовы? Это было бы не совсем корректно.

– Здесь много ресторанов, – сообщил Эдгар, поворачивая направо.

Они успели пообедать и к семи часам вечера подъехали к отелю «Шератон». Вейдеманис с трудом нашел место для парковки. Вдвоем они направились к ресторану «Якорь».

У входа их встретила девушка-метрдотель.

– У вас заказан столик? – поинтересовалась она.

– Боюсь, что нет, – ответил Дронго.

Девушка посмотрела на свой список и сообщила, что есть один свободный столик для двоих. Их провели в полутемный зал и усадили. Несмотря на довольно ранний для ужина час, в зале было много людей. Шунков сидел за столиком в компании молодых парней и девушек. Их было шесть человек. Они о чем-то весело спорили. Слышался смех. Вейдеманис заказал два легких салата и бутылку минеральной воды. Официант нахмурился, но ничего не посмел сказать. Дронго написал записку и попросил передать ее сидевшему за столом Шункову. Тот действительно был красивым молодым человеком с характерными азиатскими скулами и запоминающимися выразительными глазами. Он прочитал записку, удивленно поднял голову, посмотрел в сторону столика, где сидели оба напарника, согласно кивнул и, поднявшись, направился к их столику.

– Здравствуйте, – весело сказал он поднявшимся напарникам, – это я – Федор Шунков. А вы, очевидно, из милиции? Или из прокуратуры? Хотя если вы оттуда, то не стали бы встречаться со мной в таком месте.

– Мы частные эксперты. Меня обычно называют Дронго, а это господин Вейдеманис.

– Понятно. Зачем я понадобился частным экспертам? Кстати, в какой области вы эксперты?

– По вопросам преступности.

– Тогда понятно. Больше вопросов не имею вообще, – усмехнулся Шунков. – А какие у вас вопросы? Я готов ответить.

Этот молодой человек наслаждался жизнью, и все у него было в порядке. Он насмешливо смотрел на обоих напарников.

– Вы были на сцене в тот момент, когда погиб актер Зайдель, – напомнил Дронго.

– Вы опять об этом, – чуть поморщился Шунков. – А я думал, что дело уже закрыто…

– Нам важно понять, как это произошло.

– Рабочий перепутал рапиры и принес заточенную, – пояснил Шунков. – Я сразу понял, что он просто ошибся. Марат фехтовал и оцарапал мне руку. Я разозлился и, отобрав у него рапиру, тоже уколол его в плечо. Ну а потом он уже по сценарию снова отобрал эту рапиру и должен был меня ранить, чтобы я начал умирать на сцене. Но я увернулся, уже зная, что рапира острая. Потом по ходу спектакля умирает королева, и Гамлет наносит свой удар королю. Я тоже умираю и произношу свой монолог. Даже стиснул ему руку сильнее, чем обычно. Он так удивленно посмотрел на меня. Самое странное было то, как упал Зайдель. Как-то слишком театрально. Мне даже не понравилось, и я решил, что старик переигрывает.

– Почему старик? – уточнил Дронго. – Ему было только пятьдесят два.

– Поэтому и старик, – победно улыбнулся Шунков. В свои тридцать он считал стариками пятидесятидвухлетних мужчин. Какой циник, подумал Дронго. Ведь он встречается с сорокавосьмилетней женщиной.

– Он так неловко упал, – продолжал Шунков, – и я посмотрел в его сторону. Никто ничего не понял. Только Сказкин, игравший Горацио, сразу поспешил к упавшему. Что было потом, вы уже наверняка знаете. Окончание спектакля было скомкано, мы с трудом доиграли до конца. Потом пытались сделать Зайделю искусственное дыхание, вызвали «Скорую помощь», но было уже поздно. Он сыграл свой последний спектакль, – закончил Шунков и улыбнулся.

– Вам его совсем не жалко? – мрачно уточнил Дронго.

– Разумеется, жалко. Но это ведь такая глупая случайность. Идешь по улице – и кирпич падает на голову. Вот такая глупая неожиданность. Кто мог подумать, что эта заточенная рапира попадется среди остальных…

– Кирпич просто так на голову не падает, – возразил Дронго, – так, кажется, говорил Воланд.

– Кто? – не понял Шунков. Кажется, он не читал великого романа Булгакова.

– Нет, ничего. У Зайделя были враги?

– Если вы думаете, что его убили, то это чушь. Но если откровенно, то его не любили многие. Он был слишком высокомерным, слишком звездил, слишком подавлял остальных. В любой сцене пытался быть первым. Мне с ним было очень тяжело. У нас ведь с ним две большие сцены. Вы бы видели, как он в них играл, пытаясь замкнуть все на себя. Мне было очень тяжело. Особенно когда я врываюсь с толпой мятежников и королева пытается меня успокоить. Он просто подавлял, и не только меня, но и Ольгу Сигизмундовну. Хотя ее трудно подавить.

– Мы с ней разговаривали, – сообщил Дронго.

– Она согласилась с вами разговаривать о смерти Зайделя? – изумился Шунков. – Тогда поздравляю вас. Она даже со следователем была не очень любезна.

– Мы пытались понять, что именно произошло, чтобы предотвратить подобные происшествия в будущем, – сказал Дронго. – Насколько нам удалось узнать, Ольга Сигизмундовна покровительствует вам в вашей карьере?

– Это она вам об этом сказала? – недовольно уточнил Шунков.

– Разве неправда?

– Нет. Я этого не говорил, – смутился Шунков, – просто неприятно слышать о том, что тебе кто-то помогает. Даже если это очень красивая женщина.

– Замужняя женщина, – напомнил Вейдеманис.

– Замужняя, – спокойно согласился Шунков, – муж у нее очень важный начальник. А она просто очень красивая и талантливая женщина.

– Вас с ней связывают дружеские отношения? – спросил Дронго.

– Да. Можно сказать и так.

– Вы знали, что она была первой супругой Натана Леонидовича?

– Знал. Об этом в театре знали все. Даже спорили, как именно они себя поведут при встрече. Но они вели себя очень сдержанно. Вежливо здоровались, кивали друг другу. Никогда не целовались, хотя у нас принято целоваться после летнего отдыха. Но они вели себя очень достойно.

– У нее есть сын от этого брака…

– Это я тоже знаю, – ухмыльнулся Шунков, – Эдик Шахов. У него уже три своих магазина. Известный бизнесмен, хороший парень.

– Вы с ним лично знакомы?

– Меня иногда приглашают на дачу к Шаховым. Там я и познакомился с Эдуардом.

– Вы ведь почти ровесники.

– Верно. У нас небольшая разница в возрасте.

– Он не ревнует вас к своей матери? Ведь его нынешний отчим – не его родной отец?

– Вы напрасно задаете вопросы с таким подтекстом, чтобы я признался в том, что сплю с Ольгой Сигизмундовной. У вас ничего не выйдет. Нет, он меня никогда не ревновал. Он понимает, как сильно я уважаю его мать.

– Она знает, что вы сегодня проводите время в компании с молодыми девушками? – неожиданно спросил Дронго.

– Что? – явно смутился Шунков.

– Ничего. Просто спросил.

– Это мои друзья, – торопливо ответил молодой актер. Слишком торопливо и нервно. Этим он себя выдал. В беседе с таким профессионалом, как Дронго, у него не было ни единого шанса скрыть ложь.

– И Ольга Сигизмундовна знает, что вы проводите время с этими друзьями? – продолжал давить Дронго.

– Что вам от меня нужно? – спросил Шунков уже другим голосом. – Кто вы такие?

– Я сделал несколько снимков вашей компании, – уже давил изо всех сил Дронго. – Полагаю, что, если я перешлю их Ольге Сигизмундовне с моими комментариями, она явно не обрадуется.

Шунков нахмурился. Покачал головой, через силу улыбнулся.

– Вы обычные шантажисты? – спросил он неуверенно. – Хотите меня запугать?

– Мы не шантажисты, – терпеливо пояснил Дронго, – мы действительно частные эксперты и расследуем убийство господина Зайделя.

– Это был несчастный случай, – пролепетал Шунков.

– Это было спланированное убийство, – твердо сказал Дронго, – и поэтому нам важно знать, как это могло произойти.

– Я не знаю… я действительно ничего не знаю, – испуганно заявил Шунков.

– А ваши отношения с Шаховой? Только не лгите, иначе фотографии пойдут на ее мобильный телефон, – безжалостно сказал Дронго.

Он никогда не любил альфонсов. Хотя ради справедливости стоит отметить, что с такой ухоженной и сохранившей свою красоту женщиной, как Ольга Сигизмундовна, он бы и сам с удовольствием встречался. Или к его безжалостному отношению к Шункову примешивалось и некоторое чувство зависти к молодому актеру, сумевшему стать любовником такой роскошной женщины? Наверное, да… Но он не решался себе в этом признаться, хотя отдавал отчет, что эта холодная и наглая женщина ему понравилась. Он даже представлял себе, какой она может быть во время интимных встреч.

– Мы с ней близкие друзья, – сознался Шунков, – но это не тайна. Об этом знают все в театре. Мы иногда даже уезжаем вместе после репетиций, а в январе этого года были с ней в Швейцарии. Муж не сумел поехать, и полетел я – в качестве «друга семьи».

– И муж нормально к этому отнесся?

– По-моему, даже с юмором. Он не ревнивый человек, скорее наоборот. Он понимает, что она настоящая актриса и нуждается в таких встречах.

– Это она так вам сказала?

– Да, – выдохнул Шунков. – Она поразительная женщина, честное слово! Иногда ведет себя так, словно ей двадцать и она намного моложе тебя. Но чаще держится как моя мама, и это меня всегда немного раздражает.

Дронго удержал себя от желания кое-что уточнить. Это никак не было связано с его расследованием. К тому же рядом сидел Эдгар, который сразу поймет этот болезненный интерес. Поэтому эксперт задал совсем другой вопрос:

– Кто еще, кроме Шаховой и Бурдуна, не любил Натана Леонидовича в вашем театре?

– Я бы не сказал, что его не любили. Скорее побаивались и недолюбливали, – сказал Шунков, – так будет правильнее. Молодые считали его чересчур заносчивым. Он часто вел себя как живой памятник. И еще волочился за молодыми девочками. Все шутили, что в театре каждая девочка должна пройти ЭЗО, прежде чем выйти на сцену. ЭЗО – это сначала Эйхвальд, затем Зайдель, а уже потом нужно еще и получить одобрение Ольги Сигизмундовны.

– Но я слышал, что Зайдель позволял себе отбивать молодых актрис даже у вашего главного режиссера? – спросил Дронго.

– Откуда вы знаете? – усмехнулся Шунков.

Столик, за которым сидели его друзья, начал скандировать его имя, призывая актера вернуться обратно.

– Рогаткина была благосклонна к Зайделю? – уточнил Дронго.

– Возможно. Я свечу не держал, – грубо ответил Шунков, – хотя все считали ее дамой Эйхвальда. Он поэтому и дал ей роль Офелии в своем спектакле. Но возможно, что Зайдель его опередил. Не могу точно сказать. Хотя, как мужчина, Зайдель был куда как привлекательнее нашего режиссера. Но это мое чисто субъективное мнение.

– Понятно. А кто был среди друзей Зайделя? Или у него не было друзей в вашем театре?

– Друзья у него были. Догель Марк Давидович. Потом Сказкин, с которым он вместе учился. Еще Шурик Закусов. Над его фамилией смеется весь театр. Такая сочная фамилия к хорошей выпивке.

Шункова продолжали громко звать.

– Идите, – разрешил Дронго.

– О нашем разговоре никому не сообщать? – спросил Шунков на прощание.

– Можете сообщать, – разрешил Дронго, – это уже не так важно.

– Только не нужно никому посылать фотографии, – попросил актер на прощание, – я ведь вам все честно рассказал.

Шунков направился к столику, за которым сидела его компания.

– Типичный молодой прохвост, – пробормотал Вейдеманис. – Про Воланда никогда не слышал, зато знает, как устраиваться в жизни.

– Сейчас такое время, – рассудительно произнес Дронго, взглянув на часы. – Если поторопимся, то успеем к окончанию спектакля в театре. Там сегодня заняты сразу трое наших героев.

– Поедем, – согласился Вейдеманис. – Судя по всему, у Зайделя было много проблем в этом театре и многим он действительно не нравился.

– Пока у нас нет никаких зацепок, – огорченно заметил Дронго. – Надеюсь, что сегодня вечером мы что-то узнаем.

Они расплатились и вышли из ресторана. Уже в салоне автомобиля Дронго позвонил Нине Владленовне.

– Скажите, кто первый сообщил вам о смерти супруга? Возможно, вы помните, кто именно позвонил.

– Конечно, помню. Марк Давидович. Он позвонил и сообщил о том, что случилось в театре.

– Но он не оставался в театре до окончания спектакля. Ведь Полония убивают в самом начале спектакля. Кто сообщил ему о смерти вашего мужа?

– Не знаю. Я не спрашивала. Он позвонил и заплакал прямо в трубку. И я сразу все поняла.

– Извините, – пробормотал Дронго.

Он убрал телефон в карман, мрачно глядя перед собой.

– Если бы следователь не был полным идиотом, он должен был проверять не инвентаризационную книгу театра, в которой указаны заточенные и незаточенные рапиры, а структуру металла в этих рапирах, – зло сказал он, – и тогда можно было бы установить, откуда взялась чужая заточенная рапира. А сейчас, чтобы найти, откуда она попала в театр, нужно будет проверить все клубы фехтовальщиков.

– В десятимиллионном городе, – уточнил Вейдеманис. – Ты же знаешь, что это просто невозможно.

– Пожалуй, невозможно. Именно поэтому наша задача кажется мне такой трудной, – признался Дронго. – Нужно не только вычислить организатора этого убийства, но и найти доказательства его вины, что практически очень сложно.

Они подъехали к театру. Дронго вышел из машины.

– Я поставлю машину на стоянку и подойду, – сообщил Вейдеманис.

Дронго согласно кивнул и направился к служебному входу, чтобы войти в театр. И неожиданно перед ним выросли сразу три незнакомых человека. Они вышли из припаркованного рядом «шестисотого» «Мерседеса». Трое мужчин. Один был чуть выше среднего роста, рыжеватый, с вытянутым носом, толстыми губами и светло-голубыми глазами. Он был одет в дорогой серый костюм в полоску и светло-голубую рубашку. Двое других были похожи на обычных телохранителей, одетых в темные костюмы и темные рубашки.

– Это ты Дронго? – спросил рыжий. Судя по его голосу, ничего хорошего от него нельзя было ожидать. Тем более если ночью к вам обращаются на «ты». Двое других надвигались с разных сторон. Дронго оглянулся по сторонам, отступая к стене, чтобы иметь защищенный тыл.

– В чем дело? – спросил он.

– Это тебя называют Дронго? – снова напористо спросил рыжий, сделав шаг к нему.