Текст книги "Крылья огня"

Автор книги: Чарльз Тодд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 10

Ратлидж с трудом заставил себя отвлечься от страшных находок. Ему предстояло многое сделать.

Он начал с письменного стола на изящных, тонких ножках. В нескольких выдвижных ящиках он нашел почтовую бумагу разных размеров с гравировкой, такие же конверты, чернильницы, ножницы, коробку с визитными карточками, на которых стояло имя Розамунды, счетную книгу с записями о покупках в магазинах Боркума и Лондона. Записная книжка в кожаном переплете содержала множество штемпелей и адресов, ни один из которых не представлял особого интереса. Кроме того, в столе лежали перья и карандаши. Единственной по-настоящему личной вещью оказалась вырезанная вручную из дерева подставка для пера в виде чудовищной рыбы. Таких рыб раньше изображали на углах старинных карт: чудовища, разинув пасти, поджидали ничего не ведающие корабли. Внизу, на крошечной рыбьей чешуйке, он заметил инициалы: «Н.М.Ч. – О.А.М.». Николас сделал подарок Оливии. Или, может быть, О. А. Мэннинг?

Нижний ящик с левой стороны оказался пустым.

На туалетном столике, в высоком комоде, бюро и прикроватной тумбочке Ратлидж нашел больше личных вещей: духи, косметику, гребни, щетки, украшения и безделушки, кружевное нижнее белье, шелковые шарфы и чулки, кружевные носовые платки, молитвенник, свечи, спички. Ничего необычного, хотя некоторые предметы туалета выглядели, пожалуй, слишком смелыми, вызывающими.

По словам Рейчел, родственники уже забрали все, что придавало комнате неповторимый вид: картины, фотографии, ценности, которые не собирались продавать вместе с домом. Правда, в комнате Оливии многое оставили на месте – возможно, из уважения к Стивену.

Похоже, Оливия сама позаботилась о том, чтобы не оставлять никаких следов. Кого она боялась – полицейских или будущих биографов, стремящихся лучше понять характер женщины, жившей здесь?

Возможно, вещи, спрятанные в платяном шкафу, пролежали там очень долго; раз до сих пор их никто не нашел, вполне вероятно, не нашли бы еще много-много лет. До тех пор, пока они не утратили бы своего значения, найденные чужаками, поселившимися здесь…

Ратлидж снова подошел к окну и по очереди повертел в руках каждую вещицу.

Если перед ним в самом деле трофеи, то жертв было шесть. Сестра Оливии Анна. Ее отчим Джеймс Чейни. Сводный брат Ричард Чейни. Отчим Брайан Фицхью.

И родная мать Розамунда Тревельян.

И человек, который посвятил ей всю жизнь. Николас Чейни.

Значит, Оливия была совершенно уверена в Николасе. Не сомневалась, что он умрет вместе с ней. Или рассчитывала отправить его в небытие прежде себя.

– Боже правый! – вырвалось у Ратлиджа.

Неожиданно для себя он начал проклинать старшего суперинтендента Боулса за то, что тот прислал его сюда.

Перед тем как выйти, он вернул трофеи, указывающие на убийцу, в тайник. Но забыть о них не мог; мысли о золотых вещицах буквально жгли его. Плотно задвинув шторы, Ратлидж вышел из комнаты Оливии и закрыл за собой дверь. В голове прояснилось, мысли обрели четкость.

В комнате Стивена царил творческий беспорядок – сразу было видно, что здесь жили. В углу стояла крикетная бита, у двери шкафа – сапоги для верховой езды. В самом шкафу беспорядочно висели и валялись костюмы, рубашки и куртки. На столе под окном выстроились книги, главным образом о гольфе и теннисе, Ирландии и лошадях. На блюде, стоявшем посреди туалетного стола, лежали запонки из слоновой кости. Рядом с запонками – рыболовный крючок и струны для теннисной ракетки. Но никаких коробок Ратлидж не нашел, как и папок с бумагами, письмами или контрактами. В своей комнате Стивен хранил осколки детства и то, что обычно оставляют в загородном доме, куда приезжают довольно часто.

В промежутке между смертью Оливии и своей гибелью Стивен вполне мог поместить архив Оливии на хранение в свой банк. Ратлидж выдвинул ящик стола, нашел письмо от управляющего банком Стивена и на всякий случай переписал адрес к себе в блокнот.

Когда он собирался уже задернуть шторы, Хэмиш сказал: «Помню, моя мамаша всегда была страшной чистюлей. Когда на нее находила охота убирать, от ее глаз ничего не укрывалось. Я, бывало, зарывал то, что хотел, в сарай под солому, а после папашиной смерти прятал все под потолком, на балках. Ростом мама была не такая высокая, как папаша».

Ратлидж остановился и задумался над тем, что сказал Хэмиш. Стивен вырос в довольно большой семье. У него были любопытные сестры и братья, которые любили совать нос в чужие дела… Очень может быть, что у него в доме тоже имелся свой тайник. Но не в своей комнате. Будь он, Ратлидж, трижды проклят…

Или все-таки?..

Он еще раз огляделся по сторонам. Нагнулся, отогнул край ковра, заглянул в камин, под кровать…

Опустился на колени, провел рукой по днищу кровати. Он не нашел ничего, кроме тонкого слоя пыли, успевшей нарасти после очередной уборки миссис Трепол.

Остов кровати, рейки, к которым крепятся пружины. Над ними матрас – он немного провис в центре. Постельное белье…

Рейки! Что можно спрятать в деревянной рейке? Может быть, ключ?

Ратлидж лег на спину, заполз под кровать, стараясь не слишком испачкаться и не оцарапаться о пружины. Затем он ухватился обеими руками за боковые рейки и подтянулся. В замкнутом пространстве ему, как всегда, стало нехорошо. Он зажмурился, отгоняя привычную волну страха, и закашлялся. Пыль забивалась в ноздри. Пружины едва не прижимались к его лицу. Они оказались не так высоко, как он думала вначале!

По-прежнему не открывая глаз, он постарался успокоиться. Скоро он задышал ровнее, внушая себе: «То, чего ты не видишь, не упадет на тебя!»

Все еще с закрытыми глазами, он ощупью провел дрожащими пальцами по ближайшей к нему рейке, между пружинами и корпусом кровати, ободрав костяшки пальцев, еще и подцепил несколько заноз. Ничего, только пыль. Всего реек было пять. Он ощупал остальные и начал сначала, осторожно проползая под пружинами. Ничего. Все бесполезно, пора уходить. Осталась последняя…

Он вовремя услышал тихий шорох, но не успел откатиться в сторону, на достаточное расстояние, падающий предмет задел его ухо. Инстинктивно дернувшись, Ратлидж ударился лбом о деревяшку.

Быстро выбравшись из-под кровати, он перевернулся на живот и открыл глаза. Оказалось, что пружины висят не на уровне его лица, а гораздо выше.

На полу лежала раскрытая тонкая книжка корешком вверх – она напоминала перевернутую галочку или букву V. Ратлидж дотянулся до нее, не заползая под кровать.

Молитвенник! Страницы тонкие, напечатаны как будто на рисовой бумаге. Очень мелкий шрифт – старинный, необычный. Вытертая черная кожаная обложка; на уголках страниц – следы позолоты.

На обложке виднелся оттиск. Приглядевшись, Ратлидж узнал фигуру святого Патрика, который занес посох над змеей.

На форзаце он разглядел тонкий, похожий на паутину почерк. Выцветшие чернила… Он прочел: «Патрику Самьюэлу Фицхью в день первого причастия. Июнь 1803 г. От любящей сестры Мэри-Джозеф Клер».

Фицхью, а не Тревельян, Марлоу или Чейни. Фицхью были ирландскими католиками, Тревельяны, Марлоу и Чейни – приверженцами англиканской церкви. Скорее всего, молитвенник спрятали без всякой связи с убийствами. Может быть, в детстве Стивен испытывал склонность к католицизму, но не делился своими религиозными взглядами с родными?

Ратлидж полистал тонкие страницы, разглядывая мелкий шрифт. В самом конце, где оставались пустые страницы, кто-то нарисовал родословное древо семьи Фицхью, которое начиналось с родителей Патрика Самьюэла, его самого и его потомков. Ниже записи делались другими почерками и чернилами. История семьи отражала печальную историю страны. Многие Фицхью умерли раньше времени во время Великого голода 1845–1849 годов и последующих страшных лет. Местами родословное древо казалось гимном не жизни, а смерти. Наверху последней страницы Ратлидж нашел имена Брайана и Кормака Фицхью. Имен Стивена и Сюзанны не было. Как, очевидно, не было в молитвеннике и других тайн, имевших отношение к расследованию убийства.

Сначала Ратлидж убрал находку в ящик прикроватной тумбочки. Снова лезть под кровать ему не хотелось. Потом он все-таки передумал и положил молитвенник туда, откуда взял. На это понадобилось меньше времени, и дыхание он уже не задерживал.

Он встал, отряхнул брюки и куртку и задернул шторы.

Стало так темно, что осматривать другие комнаты можно было лишь поверхностно. Почти отовсюду убрали одежду и личные вещи; опустели шкафы, комоды и ящики столов. Из выдвижных ящиков уже тянуло плесенью. И все же, помня о выдолбленной полке в комнате Оливии, он проверил все платяные шкафы очень тщательно.

Больше он ничего не нашел; ничто не подсказало ему, где Оливия могла оставить свои бумаги – и даже где они хранились при ее жизни. Сюзанна с мужем, Рейчел, Стивен, Кормак, а также миссис Трепол и старуха Сейди целыми днями бродили по Тревельян-Холлу и очищали комнату за комнатой. Ратлидж не удивился, ничего не обнаружив там, где они уже поработали.

Он вернулся в кабинет. Письменный стол у окна оказался таким же пустым, как и стол в комнате Оливии. Он сам не знал, что ищет. Скорее всего, Стивен давно вывез все завещанные ему бумаги. И все же Ратлидж смутно подозревал, что человек, который твердо решил сохранить славу сводной сестры, вряд ли увез ее архив далеко. В конце концов, он ведь настоял на том, чтобы комнату Оливии не трогали.

Хэмиш возразил: «На что тебе бумаги, если ты нашел золотые побрякушки? Или ты и им не веришь?»

Выйдя на мыс, Ратлидж посмотрел на заходящее солнце, которое казалось огромным красным шаром. В лицо ему подул теплый ветерок. Окна Тревельян-Холла у него за спиной словно горели в огне, как и флюгер на церковной колокольне. Как говорится в пословице, «если небо красно вечером, моряку бояться нечего…».

Надо было послушать Хэмиша и вернуться в Лондон еще в субботу утром. Надо было сегодня сказать Рейчел, что нет причин заново расследовать обстоятельства смерти ее родных. Оставить мертвых убийц в покое.

Но он задержался, и его задело за живое. Теперь он должен был докопаться до истины, – в том числе и ради собственного спокойствия. Ради живущего в нем полицейского, который всегда видит в человеке как хорошее, так и плохое и продолжает жить дальше, несмотря на горечь, которая разъедает душу после подобных открытий.

Как О. А. Мэннинг посмела пережить ужасы Оливии Марлоу? Какое она имела право на похвалу и почитание, как смела называться создательницей прекрасных стихов женщина, не знавшая ни пощады, ни сострадания?

Своим литературным душеприказчиком Оливия назначила Стивена Фицхью. Ему предстояло решить, какие из ее бумаг и набросков можно показывать биографам, критикам и читателям. И вот Стивен неожиданно для всех умер. Похоже, ни Рейчел, ни Сюзанна не горят желанием взять на себя ответственность за наследие Оливии. Кормак, по его же признанию, больше склонен уничтожить семейные скелеты, чем выставлять их на всеобщее обозрение. Если он и решится представить широкой публике О. А. Мэннинг, то, скорее всего, представит Оливию Марлоу – тихую отшельницу, которая почти ничего не знала об окружающем ее мире и все же обладала чудесным чутьем человеческого сердца – Божьим даром.

Или дьявольским даром. Все зависит от того, что о ней станет известно.

Даже если он, Ратлидж, утром вернется в Лондон, он будет единственным живым человеком, способным подтвердить, что давнишние подозрения Кормака вполне могут оказаться справедливыми. На него свалилось тяжкое бремя, которое ему придется нести. Не Кормаку, не Сюзанне, не Рейчел, а ему, Ратлиджу.

Угораздило же Стивена Фицхью свалиться с проклятой лестницы!

Если Ратлидж останется в Корнуолле, придется каким-то образом доискиваться до причины, по которой недавно умершая женщина убивала своих родных и близких.

Вот что самое трудное. Оливию Марлоу похоронили. Зато О. А. Мэннинг еще жива, на что она, возможно, не имеет права.

А когда он, Ратлидж, выяснит правду, какого черта ему с ней делать? Намеренно уничтожить автора «Крыльев огня»? Сломать красоту и гениальность вместе с жестокостью и ложью?

«Ты ведь когда-то уже брал на себя роль палача, – напомнил ему Хэмиш. – И не забудешь о ней до конца жизни… Что, не терпится повторить?»

Ратлидж развернулся и зашагал по тропинке, которая вела в деревню.

«Если придется», – с горечью ответил он.

Глава 11

На следующее утро Ратлидж отправил в Лондон тщательно составленную телеграмму:

«Исходных данных мало, но подозрения есть. Пока окончательно не убежден в том, что смерть стала результатом преступления. Если я срочно не нужен, рассчитываю пробыть здесь еще несколько дней».

Ему не хотелось напрасно тревожить Боулса, поэтому он постарался сделать телеграмму вполне нейтральной. В конце этого повторного расследования Ратлидж мог прийти к любому выводу. Кроме того, он подозревал, что начальнику сейчас не очень хочется видеть его в Лондоне.

В понедельник во всех газетах появились сообщения об очередном нападении «Потрошителя из Сити». Боулс не скупился на интервью. Он подробно рассказывал о мерах, предпринимаемых Скотленд-Ярдом, о достижениях современной криминалистики и ее роли в поимке виновных. Боулс предпочитал полагаться на голые факты, а не на интуицию и тщательный анализ личности убийцы. Он не задавался вопросами, почему убийца предпочел напасть на конкретную жертву в конкретное время и в конкретном месте. Ратлидж на собственном опыте убедился в том, что теоретики не всегда бывают лучшими свидетелями на суде; в половине случаев хороший адвокат способен их обойти.

Для начала он решил еще раз обдумать, что ему известно. По словам Кормака, он видел, как Оливия столкнула сестру с яблони. Даже незадолго до смерти Оливии не хватило духу избавиться от своих страшных трофеев. Коллекция, которую он обнаружил в тайнике, равнозначна признанию в шести убийствах, а не только в тех двух, в которых винил Оливию Кормак. Возможно, с возрастом убийца стала хладнокровнее и искуснее.

И все же факты, каждый по отдельности или вместе взятые, не служат достаточным доказательством вины в зале суда. В то время, когда погибла Анна, Кормак был мальчишкой; возможно, память сыграла с ним злую шутку. А коллекция… Хороший адвокат возразит, что Оливия имела законное право хранить у себя золотые вещицы, когда-то принадлежавшие ее родственникам. Они могли сами подарить их ей. Она могла украсть их еще в детстве или выиграть в споре. Сами по себе, лишенные убедительных доказательств, трофеи не могут считаться плодами преступления.

Возможно, признание находится в ее архиве. Пусть и косвенное – скажем, зашифрованное в стихах. Поэтам и писателям позволены литературные вольности. Даже если Ратлидж и найдет в бумагах Оливии нечто подозрительное, обнаруженные улики никто не признает решающими.

Кто из живых способен дать ему требуемые доказательства? Кто станет серьезным, непререкаемым свидетелем в зале суда?

Он отправился на поиски одного из них.

Констебль Долиш заканчивал завтракать в светлой, просторной кухне; он вышел в гостиную. Оказалось, что ему довольно трудно понять, на что намекает Ратлидж.

Проснулся и Хэмиш. Он зловеще предсказал: Ратлидж еще пожалеет, что остался в Корнуолле. Хэмиш проклинал ослиное упрямство Ратлиджа.

– Значит, вас интересует отец мистера Николаса?! – недоверчиво переспросил Долиш. – И отец мистера Стивена? Что вы, сэр, они жили задолго до того, как я надел форму! Джеймс Чейни нечаянно застрелился в собственной оружейной, когда чистил револьвер. Все знали, что он винил себя в пропаже Ричарда… Он очень тяжело все воспринял. Теперь уже никто не скажет, случайно или нарочно он в тот день нажал на спусковой крючок. Коронер вынес вердикт: смерть в результате несчастного случая. И миссис Чейни, сама не своя от горя, поблагодарила его. Думаете, мистера Чейни могли застрелить жена или кто-то из детей? – Долиш покачал головой. – Да я скорее поверю, что моя жена приставит пистолет к моей голове! Вы не знали ее, сэр! Ну а дети… они тогда были еще маленькие и не способны на такое зло. И потом, ни один человек в здравом уме не позволит маленькому ребенку играть с оружием, тем более с заряженным.

– Ну а смерть Брайана Фицхью?

– Он поехал верхом к морю, конь сбросил его. Падая, он ударился головой о камень, упал в море лицом вниз и захлебнулся. Никто из близких не знал, что с ним случилось. Коня тоже пришлось пристрелить; его сломанная нога застряла между камнями. Мистер Кормак рыдал над ним, как младенец, и обнимал его за шею. Потом Уилкинс пристрелил коня из пистолета… Мисс Оливия смотрела на мистера Кормака так, словно он сошел с ума. Но мистер Кормак сам вырастил и воспитал коня; за двенадцать лет в их конюшне не было лучшего трехлетки.

– Откуда вы знаете, что тогда делали Кормак и Оливия?

Констебль бросил на Ратлиджа удивленный взгляд:

– Ну а как же, сэр, ведь мой отец был плотником и работал тогда в конюшне – устраивал там новые денники. Миссис Чейни выделила целое крыло для жеребых кобыл…

– Ваш отец еще жив?

– Нет, сэр. Умер в первый год войны.

Тупик.

– Хорошо… Ну а что говорили об исчезновении маленького Ричарда?

– Пустошь, окруженная болотами, – место опасное. Маленький Ричард, скорее всего, погиб там – кстати, не он первый и не он последний…

– Если он погиб, почему тело не нашли?

– Его искали, сэр. Прочесывали скалы, заболоченные места, спускались в заброшенные шахты, прощупывали зыбучие пески. Его приметы разослали во все ближайшие города и деревни. Допросили всех, кто жил у болот; нашли даже цыганский табор, который кочевал в тех краях. В поисках принимал участие мой отец; я тоже ходил вместе с ним и могу вас заверить, что мы искали очень тщательно.

– Прошу вас снова организовать поисковые отряды. Обыщите всю округу, нарисуйте карту мест, в которых вы искали. Меня интересуют любые находки, даже самые мелкие – пуговицы, клочки материи, кости. Я хочу, чтобы каждую находку нанесли на карту рядом с тем местом, где ее обнаружили. А потом я сам все еще раз проверю.

– Что вы, сэр! – воскликнул ошеломленный Долиш. – В тот раз мальчика искали здешние фермеры и рыбаки, а им нужно работать! Вы хоть представляете, сколько людей придется отрывать от дел? И сколько придется напрасно потратить сил и времени?

– Время и силы сейчас не считаются. Важнее всего найти тело мальчика.

– А если, несмотря на все труды, мы так ничего и не найдем?

– Тогда я удостоверюсь, что найти его невозможно.

Долиш посмотрел на мрачное лицо Ратлиджа, в его умные злые глаза. Ему велели идти навстречу приезжему из Скотленд-Ярда. Выполнять все его приказы и распоряжения, лишь бы незваный гость как можно скорее вернулся в Лондон. Главное, чтобы у него не возникло и тени сомнения в том, что местные стражи порядка ревностно выполняют свой долг.

Долиш со вздохом посмотрел на салфетку, которую держал в руке, затем перевел взгляд на Ратлиджа:

– Хорошо, сэр, я обо всем позабочусь. Предоставьте дело мне. – Долиш подумал, что Скотленд-Ярду стоило бы получше заниматься своими делами. Вот и Ратлиджу лучше вернуться в Лондон и искать Потрошителя, а не валять дурака здесь, в Корнуолле, где ни о каких убийствах и не слышали.

Днем небо заволокли тучи. Вскоре пошел дождь – мелкий, но непрекращающийся. Игроки в кегли, которые собирались у гостиницы, вынуждены были спрятаться под крышей, в баре, где коротали время за долгими, запутанными воспоминаниями. Рассказчики то и дело замирали, путались в мелочах, застревали на одном месте. Ратлидж целых полчаса слушал спор о том, чья лошадь выиграла дерби в 1874 году. Кто-то уверял, что старый Майклсон назвал в честь лошади свою любимую собаку. Даже хозяин гостиницы мистер Траск не мог бы сказать Ратлиджу, кто такой Майклсон.

– Может быть, актер. В Труро как-то зимой приезжала труппа; отец ходил на спектакли, и ему очень понравилось. У одного актера была собачка, которая показывала разные трюки. По-моему, половина из наших тоже понятия не имеет, кто такой Майклсон, хотя они в том ни за что не признаются, хоть вешай их или четвертуй. Вы, сэр, кого-то ждете?

Ратлидж покачал головой. Ему тоже не хотелось кое в чем признаваться. На самом деле он ждал доктора Пенрита. Вошли несколько женщин; они тоже спросили, не здесь ли доктор, но доктора, ушедшего на покой, не оказалось в его привычном уголке. Ратлидж решил, что сегодня Пенрит уже не придет.

В конце концов Ратлидж отправился к доктору Хокинзу. Когда миссис Хокинз осторожно высунула голову за дверь, не желая, чтобы дождь намочил пол в ее прихожей, Ратлидж спросил, где можно найти ее отца.

– Он сидит в малой гостиной у камина, сэр, – удивленно ответила миссис Хокинз. – В такую погоду у него ломит суставы… Сюда, пожалуйста!

Она повела его в жилую часть дома. В малой гостиной жарко пылал камин. После быстрой прогулки под дождем Ратлиджу стало душно. От его пальто пошел пар; по комнате поплыл слабый запах овечьей шерсти.

Миссис Хокинз обещала вскоре принести чай и оставила их. Доктор Пенрит, видимо, очень обрадовался гостю. Он шумно приветствовал Ратлиджа и усадил его в кресло у камина. Осторожно пробираясь к креслу, Ратлидж увидел пожилую спаниелиху, которая лежала у ног хозяина. Собака близоруко уставилась на гостя и ударила хвостом по коврику. Ратлидж, мучаясь от жары и чувствуя себя призраком отца Гамлета, выразил Пенриту сочувствие в связи с его болями. Вскоре разговор перешел на Тревельянов.

Доктор Пенрит заулыбался. Он прекрасно помнил Эйдриана Тревельяна, с которым они вечно пикировались из-за старинных корнуолльских преданий и легенд о короле Артуре. Широко улыбаясь, он заметил:

– Хотя половина историй приходов в Англии написана приходскими священниками и врачами, этот старый дурень, видите ли, учился в Уинчестере и Кембридже и мнил себя большим ученым. Тьфу! Он возводил родословную Артура к римлянам, но король Артур – герой Западного края и к римлянам никакого отношения не имел!

Ратлидж уловил в его голосе теплоту и представил, как два старика спорят, попивая портвейн и подыскивая новые аргументы в защиту своей точки зрения. При их одиночестве словесные баталии, должно быть, доставляли обоим огромную радость.

– Ланселот родом из Франции, – заметил он, ерзая в кресле: он боялся, что его колени вот-вот задымятся. Хэмиш, как всегда чуткий к смене настроений Ратлиджа, что-то проворчал об адском пламени и проклятии.

– Да, очень похоже на француза – перехитрить Гиневру! В наших краях ни о чем подобном не слышали до тех пор, пока лягушатники не переврали все, что могли!

Ратлидж подавил смешок и воспользовался словами своего собеседника как поводом, чтобы сменить направление разговора.

– А что говорили в ваших краях о Тревельян-Холле и о красивой дочери Эйдриана Тревельяна?

– Ничего! – сухо ответил доктор, обернувшись к нему. – Розамунда, как жена Цезаря, всегда была выше подозрений!

– Что случилось с Ричардом Тревельяном?

Старик с грустью покачал головой:

– Кто знает? Если бы его украли цыгане, можно было ожидать, что он вернется домой, если сумеет убежать. Но в последующие годы ни один мальчик… или взрослый мужчина… не явился в Тревельян-Холл и не назвался Ричардом.

– А Розамунда поверила бы, если бы такой мальчик… или мужчина… явился?

– Розамунда была женщиной умной. Она заставила себя поверить, что мальчика украли – или он убежал и потерялся, а затем просто не захотел возвращаться. В ее сердце теплилась надежда. Она уверяла Джеймса, что мальчик рано или поздно вернется. Что он сбежал из дома, чтобы записаться в армию, и какой-нибудь фермер или возчик скоро привезут его назад, усталого и голодного.

– А мисс Оливия?

Доктор Пенрит нахмурился:

– А знаете, странно. Мисс Оливия никогда не плакала. Она ходила искать брата вместе с другими; из-за больной ноги она ездила на пони. Была на пустоши и в тот день, и на следующий. Потом я встретил ее на дороге и отправил домой. Она показалась мне смертельно усталой; я испугался, что она снова заболеет. А она вдруг посмотрела на меня в упор и сказала: «Ричард хотел, чтобы на его могиле стоял ангел… Он сам мне так сказал. Я хочу купить такую статую, только маленькую, чтобы вспоминать его. Как по-вашему, сколько она может стоить?»

– И что вы ей ответили? – спросил заинтригованный Ратлидж.

– Что не принято ставить памятник, пока не найдут тело. На что она довольно серьезно ответила: «Нет, принято! На нашем кладбище есть памятники тем, кто погиб в море». К тому времени, как ее привели домой, у нее началась лихорадка, а потом я больше не слышал от нее разговоров об ангелах и надгробных плитах.

Ратлидж неожиданно для себя вспомнил стихотворение в одной из первых книжек О. А. Мэннинг. Оно начиналось словами:

 
Могилу того, кто в море сгинул в шторм,
Стережет на кладбище ангел.
Моему любимому места нет нигде – ни в земле, ни в воде.
Мне негде оплакать его уход, ощупать землю рукой,
И некуда розы нести – кроваво-красные розы…
 

Он попытался вспомнить последние строчки, но ему это не удалось.

Их вспомнил Хэмиш – и произнес со своим шотландским акцентом:

 
Но хрупкий ангел хранит твой сон,
А в ногах в твою память фиалки растут.
 

Оливия знала, точно знала, где покоится Ричард. Если он найдет то место, он раскроет дело!

Когда принесли чай, Ратлидж спросил своего собеседника о смерти Джеймса Чейни, но доктор Пенрит с грустью покачал головой:

– Я не мог сказать Розамунде правду о его смерти… Хорошо, что ему хотя бы хватило ума приставить дуло к виску, а не вложить его в рот, чтобы все поняли, что он замыслил! Теперь уже никто не сможет понять, была его смерть несчастным случаем или нет. Может быть, мысль о револьвере посетила его внезапно и он просто не успел все как следует обдумать? В барабане оставалась всего одна пуля… Он выстрелил в себя, чтобы покончить с болью. Таково мое предположение.

– Кто в тот день был в доме?

– Все. Оливия. Николас. Розамунда. И Эйдриан, конечно. Все Фицхью тоже были, Брайан привез новых чистокровных кобыл. Ко мне послали Кормака; он умолял меня поспешить, надеялся, что я еще успею. Но я, едва войдя и увидев Джеймса, понял: все бесполезно.

– А мысль об убийстве вам тогда в голову не пришла?

– Да что вы такое говорите! Как будто самоубийства недостаточно… И потом, кто мог убить Джеймса? Он был добрым, хорошим человеком. И семья его много страдала… Не знаю, кому хватило бы черствости усугублять горе Розамунды! В наших краях вы не найдете таких жестоких людей!

От волнения старый доктор расплескал чай, и Ратлидж, опустившись на колени, вытер его салфеткой, повернувшись спиной к пылающему огню.

– Что сказала Оливия, узнав о смерти Джеймса?

– Не помню, – брюзгливо ответил доктор Пенрит. – Джеймс Чейни умер уже давно; тогда меня волновала не столько Оливия, сколько Розамунда и ее отец. После того случая Эйдриан так и не оправился…

Глаза старика подернулись пеленой; он смотрел в прошлое, о котором не хотел вспоминать.

– Я шел за их гробами, – с грустью продолжал он. – Не потому, что они были моими пациентами. Не ради Эйдриана. А потому, что в их доме я находил то, что после не знал ни под одной крышей, даже своей собственной. В Тревельян-Холле жили весело, радостно… и счастливо. Но самое главное – там жила слава. Брайан Фицхью как-то говорил: по его мнению, все дело в самых камнях Тревельян-Холла. Нужные качества передаются по наследству, вместе с фамилией и землями Тревельянов. Конечно, он нес романтическую чушь. Обычное ирландское низкопоклонство! И все же я прекрасно понимал Брайана. Я испытывал примерно те же чувства с тех пор, как впервые увидел ее. Все дело в Розамунде…

Расчувствовавшись, старик ослабел. Начал медленно клевать носом над своей чашкой, пока не уткнулся подбородком в галстук. Ратлидж осторожно убрал блюдце подальше от искривленных пальцев. Положил на поднос мокрую салфетку и тихо вышел в коридор, который, по сравнению с гостиной, показался ему блаженно-прохлад ным.

Миссис Хокинз взяла у него поднос и, словно извиняясь, сказала:

– Он вот так засыпает каждый день. Иногда невольно думаешь… – Она ненадолго замолчала, а потом заговорила о другом: – Спасибо, что пришли и немножко подбодрили его… Вряд ли вы долго пробудете в Боркуме, но я знаю, отец с удовольствием еще повидается с вами до вашего отъезда.

– А вы хорошо знали Оливию Марлоу? – спросил Ратлидж, глядя в окно. Дождь все не прекращался.

– Всякий раз, как мы встречались, она держалась вполне дружелюбно, но… нет, я не могу сказать, что хорошо знала ее. Да ведь она и выходила нечасто. Я очень удивилась, узнав, что она писала стихи. В конце концов, она была инвалидом, верно? И свободного времени у нее было сколько угодно. Иногда по вечерам к нам заходил Николас – он навещал моего отца. Я всегда думала, что Николас женится на Рейчел. – Миссис Хокинз порозовела. – Другого такого человека, как он, я не встречала. В нем чувствовалось дерзание… и большая сила. – Она нагнулась и вынула из фарфоровой подставки у двери старый зонтик. – Вот, возьмите, если хотите. Иначе вам точно придется вызывать врача – заболеете от сырости. – Миссис Хокинз поспешно продолжала: – Николас пытался оградить Оливию от всего. Наверное, ему казалось, что он способен унять ее боль и прогнать мрак, окружавший ее. Он очень старался ей помочь, очень было заметно – во всяком случае, мне… Когда я узнала, как он умер, я подумала, что он по-прежнему боялся за нее, даже в смерти. Как будто он надеялся и дальше защищать и охранять ее…

Ратлидж зашлепал по лужам, не замечая их, назад, в гостиницу. Ноги промокли, к тому, что ноги почти всегда мокрые, он привык на фронте: не одному Стивену Фицхью из-за постоянной сырости отняли ступню. Постепенно все как-то забывали о сырости, пока не появлялся дурной запах и не начиналась гангрена…

Хэмиш что-то пылко говорил у него в подсознании, но Ратлидж его не слушал. Все его мысли были сосредоточены на Оливии Марлоу.

Раз она знала, где похоронен Ричард, значит, его убила она. И раз так, значит, могилу Ричарда можно найти. Мальчика не украли цыгане, он не утонул в зыбучем песке. Его убили, а тело закопали.

«…в ногах в твою память фиалки растут…»

Оливия имела в виду фиалки в переносном смысле? Или в буквальном?

«Да не важно. А если она просто хотела положить на могилу брата букетик фиалок, анютиных глазок, которые к вечеру совсем завяли бы? Даже увидев их, трудно о чем-то догадаться!»

Значит, ангел, хрупкий ангел. Кто он? Сама Оливия? Может быть, Ричард похоронен в таком месте, до которого без труда добиралась Оливия, несмотря на больную ногу?

Иногда Оливия ездила по округе верхом на пони. Круг поисков расширяется… Он был прав, когда приказал констеблю еще раз обыскать болота.