Текст книги "Когда поют сверчки"

Автор книги: Чарльз (Чарлз) Мартин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 26

Благодаря появлению новых и новейших лекарственных средств к моменту нашего поступления в колледж состояние Эммы немного стабилизировалось. Правда, закончить его она бы вряд ли смогла, однако она и не собиралась этого делать. Ее учеба заключалась в том, что она просто посещала все литературные лекции и семинары, какие только были в расписании, да еще рисовала – рисовала без конца. Теперь, оглядываясь назад, я часто думаю, что это время было, наверное, самым счастливым в ее жизни – время, когда ей не нужно было бороться за каждый вдох. Что касалось меня, то кроме занятий по программе бакалавриата, я поступил на подготовительные медицинские курсы, однако несмотря на то, что времени катастрофически не хватало, я тоже чувствовал себя счастливым. Мне казалось, моя мечта начала осуществляться.

Чтобы не раздражать родителей, первые два года нашей учебы мы просто встречались, а еще через год – как только я написал тест для поступления в медицинский колледж[51]51
  В США выпускник школы, желающий стать врачом, должен сначала получить степень бакалавра по любой, предпочтительно – естественно-научной, дисциплине. Продолжительность обучения на бакалавриате составляет, как правило, 3–4 года. Одновременно с получением степени бакалавра студент дополнительно к основной программе записывается на подготовительные курсы при высшем учебном заведении медицинского профиля. Получив степень бакалавра и закончив подготовительные курсы по программе Пре-мед, будущий врач должен сдать специальный письменный тест-экзамен, по результатам которого он и будет зачислен в медицинский колледж.


[Закрыть] – поженились. Наша свадьба была очень скромной: официальный прием нам заменил пикник на заднем дворе в доме ее родителей, а первую брачную ночь мы провели на одеялах в старой хижине, затерянной в Дымных горах.

Я часто вспоминаю нежность и открытость этих часов, которые мы провели в объятиях друг друга. Нам ничто не мешало, мы не старались ничего доказать и ничего не скрывали. Горы, лес, хижина и двое детей, которые выросли и поженились – таковы были первые дни нашей жизни вдвоем.

Затем был Нью-Йорк – две с лишним недели мы здесь катались на старинных поездах, ночуя в уютных мотелях и скромных частных пансионах, разбросанных по обширной территории между Нью-Йорком и канадской границей. Ни до, ни после этой поездки я не видел Эмму такой взволнованной и радостной, такой беззаботной, свободной от прошлого и от воспоминаний о своей болезни. Казалось, с каждой милей рельсового пути, ложившегося под огромные красные колеса нашего пыхтящего локомотива, ее узкие плечи разворачиваются все шире, улыбка становится все лучезарнее.

Когда мы вернулись домой, я получил официальный ответ с результатами вступительного теста. Я набрал сорок пять баллов – это означало, что я могу подавать документы практически в любой медицинский колледж или университет. Довольно скоро на мой адрес стали приходить письма, начинавшиеся стандартной фразой «Уважаемый-мистер-Риз-мы-рады-сообщить-вам…», – они были из самых известных медицинских учебных заведений юго-восточных штатов. Большинство предлагали полную стипендию, обещали места в престижных исследовательских институтах, но все, что не относилось к области моих интересов, абсолютно меня не трогало. Меня по-прежнему интересовало только одно, поэтому на каждом собеседовании я заявлял: «Я хочу изучать человеческое сердце. Чему вы можете меня научить?»

Этот мой вопрос раз за разом ставил в тупик приемные комиссии и университетские советы, в которых заседали маститые доктора в светлых пиджаках и клетчатых бабочках. Они либо начинали что-то мямлить, либо возмущались, что какой-то желторотый юнец осмеливается задавать им столь странный вопрос. Поймите меня правильно – во мне говорила отнюдь не гордыня. У меня просто была цель, и я хотел прийти к ней кратчайшим путем, поскольку ждать, пока кто-то догадается, что́ именно мне нужно, у меня не было времени. С самого начала я должен был сосредоточиться на том единственном, что было для меня важнее всего, отбросив второстепенное и не слишком важное.

Только в Гарварде, где я был одним из трех претендентов на стипендию для особо одаренных студентов, все прошло совершенно иначе. Я сидел перед комиссией из восьми врачей, которые долго расспрашивали меня обо всем на свете, а под конец предложили задать им вопросы, если они у меня имеются.

– У меня только один вопрос, – сказал я твердо.

Члены комиссии сосредоточенно насторожились, кое-кто удивленно приподнял брови.

– Меня интересует сердце человека, – начал я. – Можете ли вы сформулировать в одном предложении, чему вы будете меня учить?

И тогда доктор Эзра Трейнер – твидовый пиджак, седая бородка, лазерная указка и полные карманы шоколадных конфет эм-энд-эмс, которые он по одной оправлял в рот, – сдвинул очки на кончик носа, поднял вверх палец и сказал нечто такое, отчего я чуть не свалился со стула.

– В одном предложении, юноша?.. Что ж, я отвечу. В первую очередь мы попробуем научить вас беречь сердце, потому оно – источник жизни. Именно так, и никак иначе!

Глава 27

Первое занятие по анатомии доктор Трейнер начал с трех простых правил.

– Во-первых, – сказал он, – пейте как можно больше несладкого холодного чая. Танин очень полезен для ваших сердец – так же, как и отсутствие очищенного сахара. Во-вторых, принимайте каждый день по таблетке аспирина. Он сделает ваши артерии и вены более гладкими и, следовательно, уменьшит опасность тромбоза. Ну и наконец, никогда не пользуйтесь лифтом, если рядом есть лестница.

Тут он похлопал ладонью по стоящей перед ним коробке эм-энд-эмс и добавил:

– И еще одно: держите в узде ваши вредные привычки.

Даже весьма сложные вещи часто оказываются довольно простыми.

Занятие доктор Трейнер закончил следующими словами:

– Запомните хорошенько, леди и джентльмены: в университете вас обучат множеству самых изощренных профессиональных приемов и методик, но лучший инструмент, который когда-либо будет в вашем распоряжении, находится между дужками вашего стетоскопа.

Когда смех, вызванный его словами, затих, доктор Трейнер поднял палец и добавил негромко:

– И имейте в виду: лучшее – враг хорошего.

Но это я уже знал, потому что читал Вольтера[52]52
  Впервые в мировой литературе эта мысль встречается в комментарии итальянского автора М. Джиованни к «Декамерону» Боккаччо (1574), но крылатым это выражение стало после выхода в свет романа «Недотрога» Вольтера. Позже Вольтер вновь использовал это выражение в своем «Философском словаре», поэтому Вольтера и принято считать автором данного афоризма.


[Закрыть].

В первый день занятий по анатомии мы познакомились и с первыми «нашими» трупами. Группе, в которую меня зачислили, достались три мертвых тела – сморщенные, синие тела людей, скончавшихся довольно давно. С ними нам предстояло работать весь первый семестр. В других группах мертвецов называли по номерам или присваивали им буквы греческого алфавита – например, Альфа, Бета и Дельта, но своих кадавров мы окрестили человеческими именами.

Нам, разумеется, было известно, что в процессе учебы нам предстоит вскрыть и досконально исследовать все части этих мертвых тел, начиная с больших пальцев ног и заканчивая продолговатым мозгом, однако доктор Трейнер, стремясь уменьшить наш пыл, не уставал повторять:

– Помните, что эти мертвые тела когда-то были живыми людьми, которые ходили, разговаривали, смеялись и грустили. Соответственно этому мы и должны с ними обращаться – и неважно, что они умерли.

Первым из наших трупов был восьмидесятидевятилетний старик, который, судя по всему, вогнал себя в гроб курением. Мы назвали его Сэром Уинстоном в честь Черчилля, который, как известно, не расставался с сигарой. Кстати, это абсолютная правда, когда говорят, что легкие курильщика пропитываются смолой как губка. Легкие нашего Сэра Уинстона выглядели как подробная дорожная карта с нанесенными на нее извилистыми линиями гудронных шоссе.

Вторым нашим «пациентом» оказалась азиатка лет сорока, которая, как мы установили месяца два спустя, умерла от сердечного приступа. Ее мы назвали Кэти, поскольку внешностью она напомнила одному из членов нашей группы его покойную тетку.

Третье тело принадлежало мужчине лет шестидесяти, который скончался от обширного инфаркта прямо на поле для гольфа (на то, что он был гольфистом, указывали характерные мозоли на ладонях). Мы назвали его Скотти, ибо нам казалось, что при жизни он выглядел бы весьма импозантно в колористических сочетаниях какого-нибудь из шотландских кланов. Через два месяца после начала занятий, когда мы вскрыли его сонную артерию – ту самую, по которой кровь попадает от сердца к мозгу, – мы узнали, что тромбы и впрямь прилепляются к стенкам сосудов, словно липучка «Велкро», как нам и говорили на лекциях. Сонная артерия Скотти оказалась забита тромбами на 99 процентов.

Тем же вечером – в день первого занятия в анатомическом театре – я привел Эмму в морг, где стояло шестьдесят столов-каталок с трупами, и приподнял простыни. При взгляде на мертвое тело большинство людей видят только посиневшую кожу, перекошенные губы, сморщенные, бледные члены, в которых больше не течет живительная кровь. Одним словом, мертвецы есть мертвецы. Но Эмма была не такой, как все; для нее человеческое тело всегда было образом и подобием Божиим, поэтому, шагая по рядам металлических столов, она сказала только:

– Они мертвы, значит, жизнь делает нас, живых, особенными!

И пока я наполнял наш дом учебниками, журналами и таблицами с твердым намерением узнать о человеческом сердце все, что только возможно, Эмма рисовала, как одержимая. Она, можно сказать, изливала душу на полотна и клочки бумаги, наполняя нашу жизнь красками и экспрессией.

Так шли дни и недели. Кроме Эммы, которая знала обо мне все, ни один человек на свете не был в курсе моих планов. Но помалкивал я не потому, что считал необходимым что-то скрывать, просто мне всегда казалось, что слова – это просто звуки, колебания воздуха. Говорить можно что угодно, но имеют значение только дела. И все же несмотря на то, что я никому ничего не говорил, в день, когда мы вскрывали грудную клетку Сэра Уинстона, собираясь добраться до его сердца, мои одногруппники единогласно отдали скальпель мне.

Собственно говоря, действовал я не скальпелем, а маятниковой пилой «Страйкер». После того как был сделан пропил, я взял стальной реберный расширитель. Крак – и грудина раскрыта. Под перикардом – околосердечной сумкой – находился «источник жизни» Уинстона, даже с виду болезненный, ослабленный многолетним курением. Я оглянулся на товарищей. Они вразнобой закивали, и я рукой в перчатке взялся за сердце, которое оказалось холодным и твердым на ощупь.

«Именно за этим ты здесь, Риз. Это начало. Смотри. Смотри, запоминай, учись. Узнай о сердце все, и тогда ты сможешь выполнить то, что задумал».

* * *

Незадолго до окончания первого курса доктор Трейнер вызвал меня к себе в кабинет и, усадив за стол напротив себя, ткнул в мою сторону чубуком незажженной трубки.

– Вот что я тебе скажу, Риз… – начал он. – Даже дураку ясно, что ты сильно отличаешься от большинства наших студентов. – Он показал куда-то в пространство за моей спиной. Я обернулся, но позади была стена. – Я считаюсь твоим советником-куратором, – продолжал Трейнер. – Рано или поздно тебе все равно придется выбирать, в каком направлении ты собираешься двигаться, но я решил дать тебе возможность сделать выбор как можно раньше. Грубо говоря, вариантов у тебя всего три…

Я знал, что выбирать придется. И Трейнер знал, что я это знаю, как знал и то, что я знаю, что он знает, но ни один из нас не стал заострять на этом внимания. Мы оба понимали, что наш сегодняшний разговор – не просто беседа преподавателя со студентом, а нечто большее.

Трейнер тем временем включил свою лазерную указку и показал на висевшую на стене схему.

– Ты мог бы стать электрофизиологом. Эти парни – электрики сердца. – Он хмыкнул несколько саркастически. – Они вставляют людям кардиостимуляторы, а сами ходят в клуб по субботам, режутся в джин-рамми, отправляют детей в престижные школы, ездят на иностранных машинах и каждую зиму катаются в Юте на горных лыжах.

Алое пятнышко его указки переместилось на правую половину схемы.

– Инвазивная кардиология[53]53
  Инвазивная (эндоваскулярная) кардиология – отрасль медицины, которая осуществляет диагностические и лечебные процедуры инвазивным методом, то есть без открытой операции.


[Закрыть] – твой второй вариант. Специалистов в этой области я бы назвал сердечными сантехниками. Они вставляют в сердце человека одноразовый зонд и идут играть в гольф с теми электрофизиологами, которым по какой-то причине не нравится джин-рамми. Их жены возят детей в школы в очередь с женами электриков, – указка снова прыгнула на левую половину схемы, – а сами регулярно покупают двухнедельный таймшер на Багамах, куда они летом летают на рыбалку.

Доктор Трейнер направил указку на центральную часть схемы – так сказать, на ствол изображенного там дерева – и несколько раз обвел ее светящимся кружком.

– И последний вариант – кардиоторакальная хирургия. – Он произнес эти слова медленно и внушительно, чуть не с благоговением. – Мы – плотники, строители. Мы ставим шунты, пересаживаем сердца и делаем другие вещи, о которых картежники, рыбаки, лыжники и гольфисты могут только мечтать. Мы много работаем, редко катаемся на лыжах, в день получки получаем чеки с не слишком большой суммой, к тому же большинство из нас – записные циники и желчные ублюдки. Ну а если говорить серьезно, то мы – последняя остановка перед райскими вратами или кипящей серой.

Он перебросил указку мне.

– Выбирай.

Я думал недолго. Точнее, совсем не думал. Я знал, какое место на этой схеме я должен занять еще с тех пор, когда давал обещание матери Эммы. Быть может, тогда я не знал, что это называется «кардиоторакальной хирургией», но насчет того, чем я хочу заниматься, сомнений у меня не было. И, слегка отклонившись назад, я уверенно показал указкой на «ствол» дерева.

– Мое место здесь, – сказал я. – Всегда было.

Я выключил указку и аккуратно положил перед ним на стол.

Доктор Трейнер откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Пружины сиденья тихонько скрипнули в такт его энергичному кивку. Он сунул трубку в рот, немного подумал и кивнул еще раз.

– Хорошо. Это хорошо. – Доктор Трейнер потер щеку и, прищурившись, посмотрел на меня. – Тогда… Тогда ты с самого начала должен знать…

– Что?

– Сердце – поразительный орган. Оно – подлинный император среди прочих органов, но, к сожалению, отнюдь не все сердца начинают биться после того, как ты их остановил. – Отвернувшись от меня, доктор Трейнер несколько мгновений смотрел куда-то за окно, словно вглядываясь в далекое, затянутое туманом прошлое.

– Не забывай об этом, Риз.

* * *

У доктора Трейнера было одно любопытное правило, сделавшее его своеобразной легендой медицинского факультета Гарварда. Каждый раз, когда студенты проходили больничную практику, он предлагал некоторым из них ассистировать ему во время вечерней операции аортокоронарного шунтирования. На протяжении недель перед началом практики студенты в коридорах и аудиториях спрашивали друг у друга только одно: «Что ты ответишь, если старик Трейнер предложит тебе ему ассистировать?»

И вот как-то раз в конце второго года обучения Трейнер неожиданно повернулся ко мне:

– Скажите, коллега, вы свободны сегодня во второй половине дня?

Он внимательно наблюдал за моей реакцией, но я, как говорится, и глазом не моргнул. Ведь этого момента я ждал всю свою жизнь.

После обеда я тщательно вымыл руки, переоделся и присоединился к учителю в операционной, где он осторожно извлекал маммарную артерию из груди некоего Джимбо – сорокапятилетнего строителя, который имел девяносто фунтов лишнего веса и которому оставалось полшага до «финишной прямой», как врачи иногда называют появившуюся на кардиографе прямую линию, указывающую на остановку сердца. В операционной я стоял напротив доктора Трейнера, рядом с его помощником Дэном, который, орудуя электрокоагулятором, извлекал из ноги Джимбо еще одну артерию для второго и третьего шунтов.

Вот доктор Трейнер подшил первый шунт и посмотрел на меня. В его глазах промелькнуло какое-то странное выражение, смысл которого я расшифровать не успел, ибо мгновением позже лицо врача внезапно побагровело, глаза закатились. Еще секунда – и доктор Трейнер без сознания рухнул на кафельный пол.

Не могу описать, что я чувствовал в эти мгновения. Наверное, первое, что я ощутил, была паника. Только представьте – оперирующий хирург валяется без чувств под столом, и неизвестно, что с ним – обморок или обширный инфаркт, который может привести к смерти, если не принять немедленных мер. Меж тем на столе пациент: грудная клетка вскрыта, сердце остановлено, и только аппарат искусственного кровообращения по-прежнему гоняет кровь по его забитым бляшками сосудам. И я, похоже, был не единственным, кто поддался панике. Дэн выронил электрокоагулятор и, хватая ртом воздух, инстинктивно рванулся куда-то, опрокидывая стерильные столики для инструментов со скальпелями, зажимами, пинцетами… Старшая операционная сестра едва успела убрать с его пути сестринский столик и, схватив телефонную трубку, стала звонить на пейджер постоянному ассистенту доктора Трейнера Джеку Метцу, но тот в тридцати милях от больницы застрял в пробке. Увы, Джимбо не мог ждать, пока доктор Метц выберется из затора и минует центр Бостона со всеми его светофорами.

Старшая медсестра, опустившись на корточки рядом с неподвижным телом доктора Трейнера, визгливо звала его, пытаясь привести в чувство, Дэн что-то невнятно бормотал, обращаясь к сестрам и техперсоналу, так что я бросил вопросительный взгляд на анестезиолога – он поднял вверх руки и, посмотрев на меня и на перфузионистку[54]54
  Специалист по работе с аппаратом искусственного кровообращения и искусственными желудочками.


[Закрыть], отрицательно покачал головой.

– Нестерильно, – сказал он.

Мы с перфузионисткой снова переглянулись. Она тоже показала мне руки в обычных, не стерильных перчатках. Только взгляд у нее был стерильным – то есть ничего не выражающим.

И тут во мне как будто что-то щелкнуло. Повернувшись к старшей операционной сестре, я произнес каким-то не своим голосом:

– Иглодержатель.

Она посмотрела на пол, на пациента, на меня… и вложила мне в руку иглу с заправленным в нее шовным материалом.

Я сто раз видел, как это делается; я провел несколько десятков «успешных» операций коронарного шунтирования на трупах; я тысячу раз читал об этой методике и мечтал о ней постоянно на протяжении последних двух десятков лет. Я помнил каждый шов, знал, что нужно делать в следующую секунду и какой инструмент мне понадобится. И я больше не колебался.

Для начала я попросил анестезиолога немного поднять стол, поскольку я был выше доктора Трейнера. Затем погрузил руки в раскрытую грудь Джимбо и начал делать то, для чего, кажется, был рожден. Я оперировал человеческое сердце, снова делал его здоровым.

Заканчивая установку второго шунта, я на секунду опустил взгляд и посмотрел на доктора Трейнера, который, к счастью, только притворялся мертвым: чуть-чуть приподняв веки, он одним глазом следил за мной, а другим косил в сторону кардиомонитора. Поняв, что разоблачен, доктор Трейнер подмигнул мне. И только тут до меня дошло, что все происшедшее было спланировано и отработано заранее и что в курсе были все, кроме меня и бедняги Джимбо.

Но это было уже неважно. За двадцать минут я установил три обходных шунта, использовав для этого фрагмент внутренней грудной и два фрагмента бедренной артерии. Затем «снял пациента с насоса», то есть отключил аппарат искусственного кровообращения и несколько секунд наблюдал, как сердце, наполняясь кровью, становится темно-красным. Как только все его полости оказались заполнены, я снова обхватил неподвижное сердце ладонью и слегка сжал.

Сердце в моей руке забилось. И продолжало биться. Это означало, что Джимбо не умрет – во всяком случае, не сегодня.

Остальное было совсем просто. Я зашил перикард, вынул из брюшной стенки три дренажные трубки, соединил рассеченные кости, зашил грудину, наложил швы на кожу и отступил от стола.

– Готово.

Дэн рассмеялся и затряс головой.

– Семнадцать раз мы проделывали подобную штуку, но ты – единственный, кому мы дали закончить. Обычно доктору Трейнеру приходится «воскресать» через минуту-другую, пока студент не обгадил кальсоны или пока не запорол сердце. Ну и… – Он хмыкнул. – Послушай, парень, ты не сделал ни одной ошибки. Отличная работа, Риз! Никто на твоем месте не справился бы лучше, кроме разве что него…

Дэн показал куда-то мне за спину, и я обернулся. Доктор Трейнер разглядывал пациента поверх моего плеча и жевал свои неизменные эм-энд-эмс, которые по одной подавала ему сестра. Увидев, что я смотрю на него, он улыбнулся.

– Может быть, – сказал Трейнер и повторил, когда я стащил перчатки и снял фартук: – Очень может быть.

Глава 28

Единственным предметом мебели, который стоял еще на рыболовной базе и который я сохранил в нашем новом доме, была огромная чугунная ванна на четырех львиных лапах. Чарли сказал, что она весит фунтов триста. Ванна была мне почти по пояс глубиной и выглядела так, словно когда-то служила частью обстановки борделя, но Эмма в нее буквально влюбилась. Она пускала в ванну струю теплой, но не горячей воды и, пока та наполнялась, выщипывала брови или удаляла волоски в носу, глядя на себя в зеркало над раковиной. Прочихавшись после очередной косметической процедуры, Эмма погружалась в ванну и долго сидела в ней, читая и периодически подливая горячей воды. Я думаю, так она прочла не меньше сотни книг, причем не самых тонких. Горячая вода, сложенное под головой полотенце, ноги на дальнем бортике – в ванне Эмма чувствовала себя на редкость уютно.

Иногда я заглядывал к ней и спрашивал, не нужна ли ей компания. И довольно часто Эмма смотрела на меня поверх книги, переносила закладку на новое место и кивала. Тогда я тоже забирался в ванну и откидывался на бортик рядом с ней, а Эмма читала мне вслух, а я массировал ей икры. Из ванны мы обычно выбирались красные и сморщенные, как изюм.

Теперь ванна была дорога мне и как память, к тому же, если бы я вдруг захотел от нее избавиться, мне пришлось бы разобрать половину дома. Эта штука и впрямь была настолько тяжелой, что нам с Чарли пришлось дополнительно укреплять пол в ванной комнате, чтобы он мог выдержать ее чудовищный вес плюс вес воды и того, кто в ней купается. Чтобы затащить ее на второй этаж, мне понадобилось нанять двух крепких парней, да и то пришлось им помогать. Ванну мы поставили у дальней стены – рядом с окном, которое выходило на озеро.

Когда все было готово, Чарли, принимавший в подъеме живое участие, покачал головой:

– Дело, конечно, твое, но я, честное говоря, не пойму, зачем ты решил водрузить здесь это старье.

* * *

Я включил воду – такую горячую, что едва можно было терпеть, – и влез в ванну. Луна освещала неподвижную поверхность озера словно прожектор, за стеной легкий ветерок шелестел листвой деревьев. Я приоткрыл окно, погасил верхний свет и стал ждать.

Прошло какое-то время, и над озером пролилась, зазвенела песня сверчков. Она убаюкала меня очень быстро, и я заснул, а когда проснулся, сверчки уже закончили свои ночные серенады. Время перевалило за полночь, вода остыла, и, выбравшись на пол, я увидел, что моя кожа побелела и сморщилась.

Не знаю, сколько раз мы с Эммой сидели в этой ванне вместе. До сих пор я во всех подробностях помнил, как она выходила из нее – волосы собраны на макушке, вода капает с мочек ушей, с кончиков пальцев, собирается в лужицы под босыми ногами… Этот образ хранится в моем сердце, и я не продал бы его Термиту ни за весь чай Китая, ни тем более за все журналы в мире.