Текст книги "Уцелевший"

Автор книги: Чак Паланик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

30

Я уже запарился говорить полиции все утро, что я оставил соц.работницу живой, что она отчищала кирпичи вокруг камина в рабочем кабинете. Проблема в том, что дымоход не открывается, как надо, и дым идет внутрь помещения. Люди, на которых я работаю, жгут сырую древесину. Я говорю полиции, что я невиновен.

Я никого не убивал.

Согласно ежедневнику, вчера я должен был вычистить кирпичи.

Вот так и прошел весь этот день.

Сначала полиция наезжала на меня, почему я убил свою соц.работницу. Затем позвонил агент, чтобы пообещать мне весь мир. Фертилити, Фертилити, Фертилити в этой картине нет места. Скажем прямо, я не в восторге от того, как она зарабатывает на жизнь. Плюс, я не знаю, какие именно страдания ожидают меня в будущем.

Поэтому я запираюсь в ванной и пытаюсь понять, что вообще происходит. Это зеленая ванная на первом этаже.

Как следует из показаний, данных мною полиции, я обнаружил соц.работницу мертвой, лежащей вниз лицом на кирпичах перед камином в рабочем кабинете, на ней все еще были черные вонючие брюки, сползшие на задницу, когда она падала. Ее белая рубашка была выпущена, а рукава закатаны до локтя. В комнате было не продохнуть из-за смертельного хлоргаза, а губка была все еще зажата в ее мертвой белой руке.

Перед этим я вылез через подвальное окно, которое мы оставляли открытым, чтобы я мог приходить и уходить незаметно для телевизионщиков, гоняющихся за мной с камерами, бумажными стаканчиками с кофе и профессиональным сочувствием, как будто им платят достаточно, чтобы они по-настоящему заботились. Как будто они не освещают подобные истории каждые два дня.

Поэтому я заперся в ванной, а ко мне уже стучится полиция, чтобы узнать, не кончаю ли я с собой, и сказать, что человек, на которого я работаю, орет на них по спикерфону, требуя объяснить, как есть салат.

Полиция спрашивает: мы с соц.работницей боролись?

Посмотрите в моем ежедневнике вчерашний день, говорю я им. У нас не было на это времени.

От начала работы и до восьми часов утра я должен был конопатить окна. Ежедневник лежит раскрытым на кухонном столе рядом со спикерфоном. Я должен был красить архитрав.

С восьми до десяти я должен был счищать пятна масла с подъездной дорожки. С десяти и до обеда – подстригать живую изгородь. С обеда и до трех – подметать крыльцо. С трех до пяти – менять воду у всех цветочных композиций. С пяти до семи – чистить каминные кирпичи.

Каждая минута моей жизни была расписана заранее, и я смертельно устал от этого.

Ощущение такое, что я всего лишь очередное задание в ежедневнике Бога: итальянский Ренессанс вписан туда сразу после Темных Веков.

Всему свое время.

Для любой тенденции, причуды, стадии. Листаем, листаем, листаем.

Екклесиаст, Глава Третья, Стихи с какого-то по какой-то.

Информационный Век запланирован сразу после Индустриальной Революции. Затем – Эра Постмодерна, затем – Четыре Всадника Апокалипсиса. Голод. Сделано. Мор. Сделано. Война. Сделано. Смерть. Сделано. И все это среди больших событий, землетрясений, чередования приливов и отливов. Бог выделил мне эпизодическую роль. Затем, может через тридцать лет, а может через год, в ежедневнике Бога запланирован мой конец.

Через дверь ванной полицейские спрашивают меня, бил ли я ее? Соц.работницу. Крал ли я когда-нибудь ее папки регистрации происшествий и ДСП? Все ее папки исчезли.

Она пила – вот что я говорю им. Она принимала психотропные препараты. Она мешала хлорную известь с аммиаком в закрытых непроветриваемых помещениях. Я не знаю, как она проводила свободное время, но она говорила о свиданиях с самыми разнообразными подонками.

И эти папки у нее вчера были с собой.

Последнее, что я ей сказал, было то, что невозможно вычистить кирпич без песка, но она была абсолютно уверена, что соляная кислота с этим справится. Один из ее бойфрендов клялся ей в этом.

Когда я влез через подвальное окно сегодня утром, она лежала мертвой на полу, чувствовался запах хлоргаза, а соляная кислота была на половине кирпичной стены, и все осталось таким же грязным, как и всегда, только теперь соц.работница стала частью этого беспорядка.

Под черными вонючими брюками, маленькими белыми носками и красными туфлями, ее икры гладкие и белые. Все, что было у ней красным, стало синим: губы, кожица у основания ногтей, края глаз.

Правда в том, что я не убивал соц.работницу, но я рад, что кто-то это сделал.

Она была единственным, что связывало меня с прошедшими десятью годами. Она была последней вещью, удерживающей меня в прошлом.

Правда в том, что ты можешь становиться сиротой снова и снова и снова.

Правда в том, что так и происходит.

А секрет в том, что с каждым разом ты будешь чувствовать боль все меньше и меньше, до тех пор, пока не потеряешь способность что-либо чувствовать.

Поверь мне.

Когда я увидел, что она лежит там мертвая, после десяти лет наших еженедельных задушевных разговоров, моя первая мысль была такая: вот еще одна вещь, которую надо убрать.

Полиция спрашивает через дверь ванной, почему я сделал клубничный дайкири, прежде чем позвонил им?

Потому что у нас кончилась малина.

Потому что, разве не понятно, для меня это не имело значения. Время к делу не относится.

Думай об этом как о важном обучении без отрыва от работы. Думай о своей жизни, как о глупой шутке.

Как ты назовешь соц.работницу, которая ненавидит свою работу и потеряла всех клиентов?

Мертвячка.

Как ты назовешь полицейского, упаковывающего ее в большой резиновый мешок?

Мертвец.

Как ты назовешь тележурналиста с камерой во дворе?

Мертвец.

Это не имеет значения. Шутка в том, что у нас у всех один и тот же конец.

Агент ждет на первой линии, чтобы предложить то, что только кажется полностью новым будущим.

Человек, на которого я работаю, кричит по спикерфону, что он на бизнес-ланче в каком-то ресторане и что он звонит из туалета по мобильнику, потому что не знает, как есть сердечки из пальмового салата. Как будто это действительно важно.

Эй, кричу я в ответ. Я тоже.

Скрываюсь в туалете, я имею в виду.

Это ужасная черная шутка, когда единственный человек, который знал все твои секреты, наконец-то мертв. Твои родители. Твой врач. Твой терапевт. Твоя социальная работница. За окном ванной светит солнце, пытаясь показать нам, что все мы глупы. Все, что тебе надо делать, это смотреть по сторонам.

В церковном семейном округе нас учили не желать ничего. Сохранять умеренность и спокойствие. Вести скромный образ жизни и быть скромным в поведении. Говорить простым и тихим голосом.

И посмотрите, чем обернулась их философия.

Они мертвы. Я жив. Соц.работница мертва. Все мертвы.

Я спокойно воспринимаю то, что происходит.

У меня здесь в ванной есть лезвия для бритвы. Есть йод, который можно выпить. Есть таблетки снотворного, которые можно проглотить. У тебя есть выбор. Жить или умереть.

Каждый вдох – это выбор.

Каждая минута – это выбор.

Быть или не быть.

Каждый раз, когда ты не падаешь с лестницы, это твой выбор. Каждый раз, когда ты не разбиваешь свою машину, ты подтверждаешь свое желание жить дальше.

Если я позволю агенту сделать меня знаменитым, это ведь не изменит ничего важного.

Как ты назовешь Правоверца, который получает свое собственное ток-шоу?

Мертвец.

Как ты назовешь Правоверца, который ездит в лимузине и ест бифштекс?

Мертвец.

В каком бы направлении я ни пошел, мне действительно нечего терять.

В соответствии с ежедневником, я должен жечь цинк в камине, чтобы прочистить дымоход от сажи.

За окном ванной солнце глядит за тем, как полицейские вместе с соц.работницей, упакованной в резиновый мешок и привязанной к каталке, едут по подъездной дорожке в больницу с выключенными мигалками.

После того, как я обнаружил ее, я еще долго стоял над ее телом, пил клубничный дайкири и просто смотрел на нее, синюю, лежащую вниз лицом. Не надо быть Фертилити Холлис, чтобы предсказать это задолго до того, как оно случилось. Ее черные волосы вылезали из-под красной банданы, повязанной на голове. Слюни капали с уголка ее мертвого рта на кирпичи. Все ее тело казалось покрытым мертвой кожей.

С самого начала можно было предсказать, чем все закончится. Когда-нибудь это случится с каждым из нас.

Я не собирался больше работать и вел себя соответственно. Настало время создавать проблемы.

Поэтому я смешал еще один блендер дайкири, позвонил в полицию и сказал, чтобы они не спешили, никто отсюда никуда не денется.

Затем я позвонил агенту. Правда в том, что всегда был кто-то, кто говорил, что мне надо делать. Церковь. Люди, на которых я работал. Соц.работница. И я не могу смириться с одиночеством. Для меня невыносима мысль о свободе.

Агент сказал мне держаться и дать показания полиции. В ту секунду, когда я смогу уехать, он пришлет машину. Лимузин.

Мои черно-белые объявления по всему городу все еще говорят людям.

Дай Себе, Своей Жизни, Еще Один Шанс. Позвони, И Мы Поможем. Далее – мой номер телефона.

Что ж, все эти отчаявшиеся люди должны теперь полагаться на себя.

Лимузин отвезет меня в аэропорт, сказал агент. Я отправлюсь самолетом в Нью-Йорк. Команда людей, которых я никогда не встречал, люди из Нью-Йорка, которые ничего обо мне не знали, уже писали мою автобиографию. Агент сказал, что первые шесть глав он перешлет мне по факсу в лимузин, чтобы я запечатлел свое детство в памяти, прежде чем давать интервью.

Я сказал агенту, что уже знаю свое детство.

Он мне ответил по телефону: «Эта версия лучше».

Версия?

«У нас есть еще более убойный вариант для фильма». Агент спрашивает: «Ну и кем бы ты хотел быть?»

Я хочу быть собой.

«Я имею в виду в фильме».

Я прошу его подождать. Известность превращалась в ограничение свободы и еще большую предопределенность жизни: задание, следующее задание, следующее задание. Ощущение не очень приятное, но оно мне знакомо.

Затем полицейские подъехали ко входной двери, зашли в кабинет, где лежала мертвая соц.работница, сделали снимки под разными углами и попросили оторваться от напитка, чтобы они могли задать вопросы о прошедшей ночи.

А после этого я заперся в ванной, испытывая, как сказали бы учебники по психологии, непродолжительный экзистенциальный кризис.

Человек, на которого я работаю, звонит из ресторанного туалета по поводу сердечек в пальмовом салате, и кажется, что мой день завершен.

Жить или умереть?

Я выхожу из ванной, прохожу мимо полиции и иду прямо к телефону. Я говорю человеку, на которого работаю, чтобы он взял вилку для салатов. Подцепил сердечко. Зубцы вниз. Поднял сердечко ко рту и высосал сок. Затем положил его в нагрудный карман своего двубортного Брукс-Бразерского пиджака в тонкую полоску.

Он сказал: «Понял». И моя работа в этом доме закончена.

Одной рукой я держу телефон, а другой показываю полицейским, чтобы они налили побольше рома в следующую порцию дайкири.

Агент говорит, чтобы я не заботился о багаже. В Нью-Йорке есть стилист, который уже готовит гардероб годных для продажи, хлопчатобумажных, стилизованных под мешковину религиозных спортивных костюмов, которые они хотят, чтобы я рекламировал.

Багаж напоминает мне о гостиницах напоминает мне о люстрах напоминает мне о происшествиях напоминает мне о Фертилити Холлис. Она – единственная, кого я теряю. Только Фертилити знает обо мне всё, даже если она знает немногое. Может, она знает мое будущее, но она не знает моего прошлого. Теперь никто не знает моего прошлого.

Кроме, может быть, Адама.

Вдвоем они знают о моей жизни больше, чем я сам.

Согласно моему плану маршрута, говорит агент, машина прибудет через пять минут.

Время продолжать жить.

Время подтверждать свое желание жить дальше.

В лимузине должны быть черные очки. Должно быть очевидно, что я путешествую инкогнито. Мне нужны сидения из черной кожи и затемненные окна, говорю я агенту. Мне нужны толпы в аэропорту, скандирующие мое имя. Мне нужно больше алкогольных коктейлей. Мне нужен личный фитнесс-тренер. Я хочу сбросить пять килограммов. Я хочу, чтобы мои волосы были гуще. Я хочу, чтобы мой нос выглядел меньше. Идеальные зубы. Подбородок с ямочкой. Высокие скулы. Мне нужен маникюр, и мне нужен загар.

Я пытаюсь вспомнить все, что Фертилити не нравилось в моей внешности.

29

Где-то над Небраской я вспоминаю, что забыл свою рыбку.

И она должна быть голодна.

Такова правоверческая традиция, что даже у трудовых миссионеров должен быть кто-то: кошка, собака, рыбка, чтобы было о ком заботиться. В большинстве случаев это была рыбка. Просто кто-то, кому нужно, чтобы ты проводил ночи дома. Кто-то, кто спасает тебя от одиночества.

Рыбка – это что-то, что заставляет жить на одном месте. Согласно доктрине церковной колонии, именно поэтому мужчина берет в жены женщину, а женщина рожает детей. Это что-то, вокруг чего должна вращаться твоя жизнь.

Это сумасшествие, но ты отдаешь все свои эмоции этой крошечной золотой рыбке, даже после шестисот сорока золотых рыбок, и ты не можешь просто так позволить этой малявке умереть голодной смертью.

Я говорю стюардессе, что мне надо вернуться, а она отбивается от моей руки, держащей ее за локоть.

В самолете так много рядов людей, сидящих и летящих в одном направлении высоко над землей. Летящих в Нью-Йорк, который, по моим представлениям, должен быть чем-то вроде Рая.

Слишком поздно, говорит стюардесса. Сэр. Самолет нельзя остановить. Сэр. Может, когда мы приземлимся, говорит она, может, я смогу кому-то позвонить. Сэр.

Но там нет никого.

Никто не поймет.

Ни домовладелец.

Ни полиция.

Стюардесса вырывает свой локоть. Она бросает на меня взгляд и движется дальше по проходу.

Все, кому я мог бы позвонить, мертвы.

Поэтому я звоню единственному человеку, который может мне помочь. Я звоню последнему человеку, с которым хочу поговорить, и она берет трубку после первого гудка.

Оператор спрашивает, возьмет ли она на себя расходы, и где-то в сотнях миль позади меня Фертилити говорит да.

Я сказал привет, и она сказала привет. В ее голосе не было ни капли удивления.

Она спросила: «Почему ты не пришел сегодня к склепу Тревора? У нас должно было быть свидание».

Я забыл, говорю я. Вся моя жизнь – это сплошная забывчивость. Это мое самое ценное профессиональное умение.

Моя рыбка, говорю я. Она умрет, если никто ее не покормит. Может, она посчитает, что это неважно, но эта рыбка для меня – весь мир. Сейчас рыбка – единственная, о ком я забочусь, и Фертилити должна пойти туда и покормить ее, или, еще лучше, взять ее к себе домой.

«Да, – говорит она. – Конечно. Твоя рыбка».

Да. И ее нужно кормить каждый день. Пища, которую она больше всего любит, находится за аквариумом на холодильнике, и я даю ей адрес.

Она говорит: «Наслаждайся превращением в большого международного духовного лидера».

Мы разговариваем, а самолет уносит меня все дальше и дальше на восток. Примерные главы моей автобиографии лежат на сидении рядом со мной, и это сплошной шок.

Я спрашиваю: откуда она узнала?

Она говорит: «Я знаю значительно больше, чем ты сообщаешь мне».

Что, например? Я спрашиваю, что еще она знает?

Фертилити говорит: «Чего ты боишься, чтобы я узнала?»

Стюардесса заходит за занавеску и говорит: «Он беспокоится о золотой рыбке». Какие-то женщины за занавеской смеются, и одна говорит: «Он что, умственно отсталый?»

Как для экипажа самолета, так и для Фертилити, я говорю: Так случилось, что я последний уцелевший из почти полностью исчезнувшего религиозного культа.

Фертилити говорит: «Ну и отлично».

Я говорю: И я больше никогда ее не увижу.

«Да, да, да».

Я говорю: Люди ждут меня в Нью-Йорке завтра. Они планируют что-то большое.

А Фертилити говорит: «Ну конечно планируют».

Я говорю: Мне жаль, что я не смогу больше с ней танцевать.

А Фертилити говорит: «Сможешь».

Ну, раз она знает так много, спрашиваю я у нее, как зовут мою рыбку?

«Номер шестьсот сорок один».

Это чудо из чудес, она права.

«Даже не пытайся держать что-то в секрете, – говорит она. – После того, что я вижу в снах каждую ночь, меня очень трудно удивить».

28

После первых пятидесяти пролетов лестницы я уже не могу подолгу задерживать дыхание. Мои ступни летают вслед за мной. Сердце стучит по ребрам изнутри грудной клетки. Ротовая полость и язык распухли и склеились высохшей слюной.

Сейчас я на одном из тех лестничных тренажеров, которые установил агент. Ты поднимаешься, поднимаешься до бесконечности и никогда не отрываешься от земли. Ты заперт в гостиничном номере. Это потный мистический опыт нашего времени, единственная разновидность индийских духовных исканий, которую мы можем запланировать в ежедневнике.

Наша СуперЛестница в Рай.

Около шестидесятого этажа футболка от пота растягивается до самых коленей. Такое чувство, что мои легкие – это нейлоновые чулки, в которые пихают лестницу: натяжение, выступ, разрыв. В моих легких. Разрыв. Шина перед взрывом, вот какое ощущение в моих легких. Запах такой же, как от электрообогревателя или фена, сжигающего слой пыли, вот такие у меня сейчас горячие уши.

Я занимаюсь этим, потому что агент говорит, что во мне лишних десять килограммов, и с ними он не сможет сделать меня знаменитым.

Если твое тело – это храм, ты можешь набрать очень много лишнего веса. Если твое тело – это храм, то мое было настоящим объектом для устранения недостатков.

Так или иначе, я должен был это предвидеть.

Поскольку каждое поколение заново открывает для себя Христа, агент создает мне соответствующий образ. Агент говорит, что никто не станет поклоняться человеку с отвислым животом. В наши дни люди не станут заполнять стадионы, чтобы слушать проповеди некрасивого человека.

Поэтому я иду в никуда со скоростью семьсот калорий в час.

На восьмидесятом этаже мой мочевой пузырь ощущается где-то между ногами. Когда ты снимаешь пластиковую обертку с чего-то, разогретого в микроволновке, пар тут же обжигает тебе пальцы – сейчас у меня такое же горячее дыхание.

Ты идешь вверх и вверх и вверх и не приходишь никуда. Это иллюзия прогресса. Хочется думать о своем спасении.

Люди забывают о том, что путь в никуда тоже начинается с первого шага.

Это не похоже на приход духа великого койота, но на восемьдесят первом этаже эти случайные мысли из воздуха просто возникают у тебя в голове. Глупости, которые агент говорил мне, теперь они обретают смысл. Чувство такое, как будто ты чистишь что-то парами аммиака, а сразу после этого счищаешь кожицу с цыпленка, приготовленного на гриле, все глупости этого мира, кофе без кофеина, безалкогольное пиво, СуперЛестница, производит хорошее впечатление, не потому, что ты становишься умнее, а потому что маленькая часть твоего мозга ушла в отпуск. Это разновидность ложной мудрости. Разновидность просветления от китайской еды, когда ты знаешь, что через десять минут после того, как твоя голова очистится, ты забудешь все это.

Те пластиковые пакетики в самолете с одной порцией медовых орешков вместо настоящей еды – такими маленькими мне сейчас кажутся мои легкие. После восьмидесяти пяти этажей воздух кажется таким разреженным. Твои руки болтаются от усталости, твои ноги с каждым шагом ступают все тяжелее. В этот момент все твои мысли очень глубоки.

Как пузыри в кастрюле, перед тем как вода начнет кипеть, эти новые озарения просто возникают.

На девяностом этаже каждая мысль – это прозрение.

Парадигмы разлетаются направо и налево.

Всё обыденное превращается в мощные метафоры.

Глубинное значение всего написано у тебя на лице.

И всё это так многозначительно.

Все это так глубоко.

Так реально.

Все, что агент говорил мне, обретает совершенный смысл. Например, если бы Иисус Христос умер в тюрьме, и никто бы его не видел, не оплакивал и не пытал, были бы мы спасены?

Со всем должным уважением.

Согласно словам агента, важнейший фактор, влияющий на твою святость, это количество публикаций в прессе.

На сотом этаже все становится ясно, вся вселенная, и это не просто действие эндорфинов. А после сотого этажа ты попадаешь в мистическое царство.

Так же, как дерево, падающее в лесу, когда никто не слышит этого. Ты понимаешь, что если бы никто не засвидетельствовал агонию Христа, разве были бы мы спасены?

Ключ к спасению в том, как много внимания ты к себе привлекаешь. Насколько возвышенный образ ты создаешь. Твоя работа на публику. Твоя подверженность внешним воздействиям. Узнаваемость твоего имени. Твоя свита из журналистов.

Звонок.

К сотому этажу твои волосы полностью намокают от пота. Скучная механика твоего тела теперь абсолютно ясна: твои легкие засасывают воздух, чтобы наполнить им кровь, твое сердце качает кровь к мышцам, твои подколенные сухожилия укорачиваются, чтобы тянуть ноги за тобой, твои квадрицепсы сжимаются, чтобы поднимать колени перед тобой. Кровь доставляет воздух и пищу для сожжения внутри мито-чего-то в центре каждой клетки твоих мышц.

Скелет – это всего лишь приспособление, удерживающее твои ткани над полом. Твой пот – это всего лишь способ охлаждения.

Откровения приходят к тебе со всех сторон.

К сто пятому этажу ты не можешь поверить, что ты раб этого тела, этого большого ребенка. Ты должен держать его накормленным, и укладывать в кровать, и вести его в ванную. Ты не можешь поверить, что мы не изобрели ничего лучше. Что-нибудь не такое убогое. Не отнимающее так много времени.

Ты осознаешь, что люди принимают наркотики, потому что это единственное настоящее личное приключение, оставленное им их ограниченным-по-времени, законно-упорядоченным, имущественно-разделенным миром.

Только наркотики и смерть позволяют увидеть что-то новое, причем смерть чрезмерно контролируется.

Ты осознаешь, что нет смысла делать что-то, если никто не смотрит.

Тебе интересно: если бы люди, производившие распятие, устроили забастовку, им бы изменили график работы?

Ты осознаешь, что агент был прав. Ты никогда не видел распятия, где Иисус не был бы почти полностью голым. Ты никогда не видел толстого Иисуса. Или Иисуса с волосатым телом. На всех распятиях, которые ты видел, у Иисуса не было ни рубашки, ни джинсов от известного дизайнера, ни мужского одеколона.

Жизнь идет так, как сказал агент. Ты осознаешь, что если никто не смотрит, ты бы мог остаться дома. Поиграть с собой. Посмотреть телевизор.

Возле сто десятого этажа ты осознаешь, что если тебя нет на видеокассете, или еще лучше в прямом эфире по спутниковому каналу на глазах у всего мира, то ты не существуешь.

Ты то самое дерево, падающее в лесу, которое всем похую.

Не важно, делаешь ли ты что-то. Если никто не замечает, твоя жизнь равна одному большому нулю. Ноль. Ничто.

Хочешь верь, хочешь не верь, но это те самые большие истины, которые роятся внутри тебя.

Ты осознаешь, что из-за неуверенности в будущем сложно порвать с прошлым. Мы не можем порвать с нашим представлением о том, кто мы есть. Все те взрослые, играющие в археологов на дворовых распродажах, разыскивающих артефакты детства, настольные игры, Мир Сладостей, Головоломка, они напуганы. Мусор становится священными реликвиями. День Чудес, Хула-Хуп. Мы тоскуем о том, что просто выкинули на помойку, потому что мы боимся развиваться. Вырастать, меняться, терять вес, открывать себя заново. Приспосабливаться.

Это как раз то, что агент говорил мне, когда я шел по ЧудоЛестнице. Он кричал на меня: «Приспосабливайся!»

Все ускоряется, кроме меня и моего потного тела с его испражнениями и волосами. Мои родинки и желтые ногти на ногах. И я осознаю, что увяз в этом теле, а оно уже начало разрушаться. Мой позвоночник кажется выкованным из раскаленного железа. Мои тонкие и мокрые руки болтаются с двух сторон.

Поскольку изменения происходят постоянно, тебе интересны люди, которые жаждут смерти, ведь это единственный способ избавиться от чего-то по-настоящему до конца.

Агент кричит: не важно, как здорово ты выглядишь, твое тело – это всего лишь предмет одежды, который ты носишь, чтобы получить Большой Приз.

Твоя рука должна суметь удержать Нобелевскую Премию.

Твои губы нужны лишь для того, чтобы ты мог посылать воздушные поцелуи аудитории своих ток-шоу.

И поэтому ты должен отлично выглядеть.

Где-то возле сто пятнадцатого этажа тебя распирает смех. Ты все равно собираешься от него избавиться. От своего тела. Ты уже от него избавляешься. Время быть уверенным во всем.

Поэтому, когда агент приносит тебе анаболические стероиды, ты говоришь да. Ты говоришь да сеансам загорания спина-к-спине. Электролиз? Да. Протезирование зубов? Да. Абразивное удаление дефектов кожи? Да. Химическое отшелушивание? Да. По словам агента, чтобы стать знаменитым, нужно все время отвечать да.