Текст книги "О поэзии Андрея Белого"

Автор книги: Цезарь Вольпе

Дуалистическое понимание природы искусства Белый стремился преодолеть в учении о символическом характере искусства. Для него задача творчества – намекать на некоторую идеальную сущность, находящуюся за пределами логическое постижения («слова нам кивают помимо своего смысла»).

И, строя эстетику символизма именно как систему взглядов, объединяющих все области человеческой культуры, Белый именно в неокантианстве нашел философию, стремящуюся использовать современные положительные науки (и прежде всего естествознание и математику) и методологию современного научного мышления для углубления философского идеализма.

После революции Белому стал отчетливо ясен схоластический характер его философских исканий этой поры. «Ведь по мере того, – писал он в мемуарах, – как мне выяснялось перение против рожна в моей бурной полемике и поднимался звук будущих книг, я… без всякого чувства миссии ходил в философскую говорильню так, как ходят в клуб: сыграть партию в шахматы. Я года присутствовал при съедании схоластиков одной масти схоластиками другой масти».

Но даже и в годы погружения своего в изучение философского идеализма Белый не утрачивал до конца своего критического к нему отношения. Однако эту критику идеалистической философии он производил не с позиций науки и научного миропонимания, а с религиозно-мистической точки зрения.

Теоретические интересы Белого этих лет нашли отражение и в книге его стихов «Урна». От «Пепла» – с его конкретным бытом, с его картинами русской жизни и общественными проблемами, Белый пришел к «Урне» – книге философской, выросшей из занятий новейшей философией. Этот характер лирики «Урны» (отсюда и обильное использование в «Урне» философских понятий) определил и то, что теперь лирика Белого окрашена влияниями наиболее «философских» русских поэтов – Баратынского и Тютчева.

Пессимизм «Пепла» находит себе в «Урне» философскую параллель. Однако философская абстрактность тематики сказалась и на стиле книги – книжностью, отвлеченностью, рационалистической сухостью словаря и образов.

Сам Белый чутьем художника не мог не осознавать отвлеченности этого пути и схоластического характера попыток построить мировоззрение только в философских семинарах. Вот почему в «Урне» отчетливо заметна и ирония Белого по отношению к собственным философским занятиям, которые он не случайно изображает на фоне кладбищенского пейзажа:

 
Уж год таскается за мной
Повсюду марбургский философ,
Мой ум он топит в мгле ночной
Метафизических вопросов.
…«Жизнь, – шепчет он, остановясь
Средь зеленеющих могилок, —
Метафизическая связь
Трансцендентальных предпосылок».
 

Общий характер «Урны» определяет и то, что даже тема личной любовной трагедии, проходящая через этот сборник, приобретает черты «философической грусти» (название отдела в «Урне»):

 
Непоправимое мое
Припоминается былое…
Припоминается ее
Лицо холодное и злое.
 

В предисловии к «Урне» Белый так характеризовал свой сборник: «В „Урне“ я собрал стихотворения, объединенные общностью настроений; лейтмотив книги – раздумье о бренности человеческого естества с его настроениями и порывами, и думаю, что не случайно все стихотворения этого цикла вылились в ямбах, этой наиболее удобной и разнообразной в ритмическом отношении форме. В отделах „Зима“ и „Разуверенья“ изображается разочарованье в земных страстях, и душа погружается в холод философских раздумий… В отделах „Тристии“ и „Думы“ собирается последний пепел: пепел хотя и возвышенного до символизма разочарования в жизни, но всё еще разочарования».

Брюсов в статье об «Урне» очень точно определил место этого сборника в развитии Белого-поэта. «„Урна“, – писал он, – книга стихов чисто лирических… Это непосредственные признания поэта, его исповеди. В предисловии Андрей Белый сам выясняет то настроение, которым проникнута его новая книга. По его толкованию, он в своих юношеских созданиях „до срока“… пытался „постигнуть мир в золоте и лазури“ и горько поплатился за свое дерзновение: он был духовно испепелен той страшной тайной, к которой осмелился приблизиться. „В „Урне“, – пишет А. Белый, – я собираю свой собственный пепел. Мертвое я заключаю в Урну, и другое, живое я пробуждается во мне к истинному“. Может быть, поэт, в своем объяснении, несколько идеализирует [разрядка моя. – Ц. В.] смысл пережитого им, но он прав в том, что стихи „Урны“ – это пепел испепеленной чем-то страшным души. Поэзия „Урны“ – поэзия гибели, страшного отчаяния, смерти… Новым настроениям соответствует и совершенно новая форма стихов Андрея Белого»[7]7
  В. Брюсов. Далекие и близкие, 1912, стр. 126–131.


[Закрыть].

«Урна», действительно, является новым этапом в развитии Белого-поэта. Отойдя от Некрасова и фольклорной поэзии, в этой книге Белый обращается к классическому стиху пушкинской эпохи. Именно в эти годы Белый много работает над вопросами ритмики в русской классической поэзии 20–30-х годов ХIХ века (Пушкин, Баратынский, Тютчев), в частности, особенно тщательно разрабатывая ритмические возможности ямба. Он создает целую систему графического исследования ритма, расположения ударений в стихе и движения ритмических кривых в строфе (его «кривые», «крыши», «корзинки» и т. п. – в книге «Символизм»). Это богатство ритмических возможностей ямба получает применение в его работе над метрикой и ритмикой «Урны». (Напомню замечание Белого, что не случайно большая часть стихов «Урны» получила выражение в ямбах.) Такие характерные формы пиррихиев в стихах, связанных параллелизмом ритма и синтаксической формы, как:

 
Мгновеньями текут века.
Мгновеньями утонут в Лете, —
 

становятся отличительной приметой его стихотворных ритмов. Однако, используя стихотворную технику 20–30-х годов XIX века, Белый делает ее средством для углубления модернистического характера своих стиховых интонаций (короткая фраза, употребление ассонансов и неточных рифм, отрывочность речи, повторение тех же слов и стихов, экспрессионистический ход поэтической мысли и т. п.).

Следует особо отметить в «Урне» стихотворение 1907 года «Кольцо», предсказывающее метрическую форму стихотворения Блока из цикла «На поле Куликовом»:

 
…Как камень, пущенный из роковой пращи,
Браздя юдольный свет,
Покоя ищешь ты. Покоя не ищи.
Покоя нет…
 

Ср. у Блока:

 
Закат в крови! Из сердца кровь струится
Плачь, сердце, плачь…
Покои нет! Степная кобылица
Несется вскачь!
 

Предисловие к «Урне», о котором Брюсов справедливо писал, что оно идеализирует сборник, открывало дорогу к религиозному пониманию искусства. Здесь уже совершенно определилось различие путей Белого и Блока, идущих от одинаковых исходных позиций соловьевства.

22 октября 1910 года Блок писал Белому: «Мне остается только подчеркнуть в данный момент и для тебя то свойство моей породы, что, любя и понимая, может быть, более всего на свете людей, собирающих свой „пепел“ в „урну“, чтобы не заслонить света своему живому „я“ (Ты, Ницше), – сам остаюсь в тени, в пепле, любящим гибель – ведь история моего внутреннего развития „напророчена“ в „Стихах о Прекрасной Даме“».

От «Пепла» Белый пошел в сторону углубления соловьевского мистического мировоззрения, от «Балаганчика» Блок пошел к темам «гибели», к «Страшному миру» и к проблемам исторических судеб России.

5

Эпоха реакции породила широчайший разброд и кризис в различных слоях буржуазно-дворянской интеллигенции. «Поражение революции 1905 года породило распад и разложение в среде попутчиков революции. Особенно усилились разложение и упадочничество в среде интеллигенции»[8]8
  «История ВКПБ. Краткий курс. Под ред. Комиссии ЦК ВКП(б)», 1938, стр. 96.


[Закрыть]. Внутри символизма также усиливаются реакционно-мистические учения. В связи с этим все более резко обнаруживаются противоречия в среде символистов. Уже к 1909 году обнаружились противоречия и в руководстве «Весов». Белый в это время, на путях мистического обоснования эстетики символизма, приходит к проповеди нового религиозного сознания.

Брюсов, став перед фактом, что историческая роль школы сыграна, ликвидировал журнал «Весы» и перешел в «Русскую мысль». Корабль символизма был Брюсовым взорван.

Взамен «Весов» Белый, в сотрудничестве с Вяч. Ивановым, А. Блоком и при редакторстве издателя Э.К. Метнера, создает в 1909 году книгоиздательство «Мусагет» (1909–1912), а с 1912 года – новый журнал «Труды и дни» (1912–1916).

В это время, оторванный от революционных общественных движений эпохи, враждебно относящийся к существу материалистического мировоззрения, Белый увлекается антропософией Р. Штейнера (мистическим учением о самосовершенствовании человека). Таков был естественный итог философских скитаний Белого, подменявшего богостроительской схоластикой поиски действительного выхода из тупиков буржуазной культуры.

«В 1910 году, – пишет Белый в неопубликованной „Автобиографии“, – разочарованный в буржуазной Москве, я прекратил чтение лекций».

26 ноября 1910 года Белый уехал за границу вместе с художницей-офортисткой А.А. Тургеневой («Асей» – изображенной им под именем Нелли в «Путевых заметках» и в «Записках чудака»), взгляды которой способствовали усилению мистической стороны его мировоззрения. Белый поехал в Сицилию, Египет, Тунис, Иерусалим и к лету 1911 года вернулся в Россию.

Первоначально он поселился в семье отчима А.А. Тургеневой – лесничего Кампиони, в Боголюбах, под Луцком. Здесь он провел лето. Его отношения этой поры с А.А. Тургеневой послужили материалом для его стихов, вошедших впоследствии в сборник «Королевна и рыцари».

В течение 1911 года он работал над романом «Петербург», который первоначально задумывал как вторую часть своего романа «Серебряный голубь» (1910) и который вскоре превратился в совершенно самостоятельное произведение. В этих двух романах, – наиболее значительных художественных произведениях Белого, – благодаря тому, что основой пессимизма Белого было неприятие им эпохи реакции, его критика действительности оказалась отмеченной глубокой социальной содержательностью. Обобщающий социальный смысл «Серебряного голубя» и «Петербурга» (особенно «Петербурга») делает их, несмотря на мистическую окраску сатиры Белого, произведениями большого конкретно-исторического содержания, включающего в себя критику общественного строя царской России. И когда Белый представил «Петербург» в редакцию заказавшей его «Русской мысли», Струве, найдя в романе сатиру на тогдашнюю государственность, отказался роман печатать.

В 1912 году Белый снова уехал с А.А. Тургеневой за границу и поселился в Швейцарии, в Дорнахе, около Базеля. Здесь он прожил до 1916 года. Здесь же он в 1915–1916 годах писал «Котика Летаева», первую часть задуманной им многотомной эпопеи «Моя жизнь».

В 1916 году Белый вернулся в Россию. Историю своего возвращения на родину он рассказал в своей двухтомной книге «Записки чудака» (1921–1922). В России первым его впечатлением было ощущение приближения революции. «Все, что случилось потом, – пишет Белый в „Записках чудака“, – не поражало меня; так я был поражен первым днем в Петербурге: шестнадцатый год, месяц август – запомнился; и нем февральская революция осуществила себя». Эти же настроения отразились в его стихах 1916 года. Например:

 
Встань, возликуй, восторжествуй, Россия!
Грянь, как в набат, —
Народная, свободная стихия
Из града в град!
 

(«Декабрь 1916»)

В 1922 году Белый подвел итоги своим идейным блужданиям этих лет. В авторском резюме к «Запискам чудака» он писал: «Записки… повествуют о страшной болезни, которой был болен я в 1913–1916 годах. Но я, пройдя через болезнь, из которой для многих выхода нет, – победил свою „маniа“, изобразив объективно ее… в …сатире на ощущения „самопосвящения“. „Записки чудака“ – сатира на самого, на пережитое лично».

6

Октябрьская революция расколола русских символистов на два резко враждебных лагеря.

Андрей Белый оказался среди тех представителей русского символизма, которые приняли и приветствовали великий Октябрь. В «Автобиографии» Белый пишет: «К моменту Октябрьской революции меня занимали моральные и социальные кризисы буржуазной культуры. Резкое отрицание войны вызвало сочувствие к социальной революции; двойственность политики Временного правительства с мая 1917 года определила сочувствие программе Ленина».

Блок, Брюсов, Белый – вот вожди русского символизма, деятельность которых тесно связана с зарождением советской литературы.

Социальная революция рождает для Белого новую Россию, не ту Россию «смертей и болезней», о которой он писал в «Пепле», но новую, преображенную революцией страну. Конечно, его интерпретация происходящей социалистической революции показывает, что он совершенно чужд правильного понимания смысла революции, но, не понимая его, Белый чувствует размах революции и предугадывает в ней подлинную человеческую правду.

Это его идеалистическое оправдание революции отразилось и в его поэме «Христос воскрес», написанной в апреле 1918 года, вскоре же после «Двенадцати» Блока, как параллель к блоковским «Двенадцати». Сохранилось неопубликованное письмо Белого к Блоку 1918 года, показывающее огромное значение для Белого истолкования смысла революции Блоком. Отдельные стороны поэмы Белого отчетливо перекликаются с поэмою Блока. Например, критика контрреволюционной буржуазной интеллигенции:

 
А из пушечного гула
Сутуло
Просунулась спина
Очкастого расслабленного
Интеллигента.
Видна —
Мохнатая голова,
Произносящая
Негодующие
Слова
О значении
Константинополя
И проливов —
В дующие
Пространства
И в сухие трески
Револьверных взрывов…
 

Здесь нетрудно заметить сходство между фигурой витийствующего о проливах кадетского интеллигента и блоковским «витией» из «Двенадцати».

После Октября Белый работает на фронте культурного строительства.

7

Приветствовав социалистическую революцию, Белый остался, однако, совершенно чужд мировоззрению марксизма. Свидетельством этого могут быть выпущенные им в первые годы революции три его книги, объединенные общим заглавием «На перевале». Это – 1) «Кризис жизни», 2) «Кризис мысли» и 3) «Кризис культуры».

В 1921 году, совместно с А. Блоком и Вяч. Ивановым, он издает журнал «Записки мечтателей». Здесь он печатает свои «Записки чудака». Это свое произведение он рассматривает как пролог к «Эпопее – Я», которая должна раскрыть всю историю развития его внутреннего «я» в целой серии романов. Из этой предполагаемой серии он написал «Котика Полетаева» и затем, в 1920 и 1921 годах, «Крещеного китайца». В этих первых двух томах «Эпопеи» Белый показывает историю развития своего «я» одновременно и как историю развития человечества от первобытного мировосприятия до современной культуры.

В это же время Белый подводит итоги своей работе поэта.

В 1919 году он издает сборник стихов «Королевна и рыцари», в который он включил свои стихи 1909–1915 годов. В 1922 году выходит сборник его стихов «Звезда. Новые стихи» – стихи 1914–1918 годов. В том же году выходит сборник его стихов «Стихи о России», в который он включил отдельные стихотворения из своих старых сборников.

Наконец, в 1922 году Белый объединяет, после сильной переработки, все свои стихи в однотомник «Стихотворения» (изд. Гржебина, 1922) и издает «свой последний при жизни самостоятельный сборник новых стихотворений „После разлуки“ (1922). Тема книги „После разлуки“ – острая горечь интимного личного разочарования»[9]9
  К.Н. Бугаева и А.С. Петровский. Литературный архив Белого, «Литературное наследство», 1937, № 27–28, стр. 596.


[Закрыть].

Самым значительным поэтическим произведением Белого этой поры была его поэма «Первое свидание», написанная и изданная в 1921 году. Наряду со сборниками «Звезда» и «После разлуки», явно ведущими Белого к субъективизму экспрессионизма, «Первое свидание» характеризуется выходом из субъективной замкнутости к классической русской поэме и стремлением к широкому объективному изображению героя на фоне реальной исторической среды.

И, несмотря на то, что в «Первом свидании» Белый идеализирует свои юношеские мистические увлечения, несмотря на то, что поэма показывает, что он не освободился от них и теперь, – самый метод изображения действительности, осуществленный в широком конкретном рассказе, полном бытовых подробностей и наблюдательных иронических характеристик, явился следствием нового понимания задач искусства, внушенного Белому революционной современностью.

«Первое свидание» должно сопоставить с параллельными опытами создания мемуарной поэмы – А. Блока («Возмездие») и Вяч. Иванова («Младенчество»).

Поэму Белого отличает не только наблюдательная ирония, но и искусство стиховой инструментовки, в которой средствами изобразительности звука Белый воссоздает ощущение изображаемого. Вот, для примера, несколько строк из «Первого свидания»:

 
Натянуто пустое дно, —
Долдонит бебень барабана,
Как пузо выпуклого жбана:
И тупо, тупо бьет оно…
 

и т. п.

С 1921 по 1923 год Белый пробыл за границей. Там он напечатал ряд своих книг («Глоссолалия», «О смысле познания», «Поэзия слова», «Записки чудака», сокращенный и переработанный «Петербург» и др.,) и издавал журнал «Эпопея» (1922), в котором напечатал свои воспоминания о Блоке.

За границей Белый выступал перед европейской интеллигенцией прежде всего представителем советской культуры.

О тех изменениях, которые произошли в мировоззрении Белого за годы революции, свидетельствуют, например, строки, написанные им по возвращении в СССР из-за границы в 1923 году, – строки, перекликающиеся со стихами Маяковского «О советском паспорте». «Как только, – пишет Белый, – покажешь ты «красный свой паспорт» чиновнику консульства, так уж замечаешь, что нос его передергивает еле заметная судорога, точно нос сдерживает неудержимо щекочущий насморк, как будто из паспорта дует на нос тот сквозняк, образующий насморк… и [я], схватив чемоданы… стал отправляться, сопровождаемый величием презрительного взгляда безглазого метрдотеля и неподдельным сочувствием номерного служителя, выволакивающего чемоданы; служитель сказал: «И это называется демократической страной!» (Ср. у Вл. Маяковского: «как будто ожогом рот», «господин чиновник берет мою краснокожую паспортину», «моргнул многозначаще глаз носильщика», «вещи снесет задаром вам», «жандарм вопросительно смотрит на сыщика, сыщик на жандарма».)

И хотя Маяковский несомненно знал приведенные строки Белого – здесь нужно говорить не о заимствовании или влиянии, но о сходстве, которое вызывается одинаковым самочувствием советского гражданина за границей, подсказывающим советскому писателю определенный сатирический ракурс при изображении страха чиновников капитализма перед представителями СССР.

Противопоставляя свои впечатления от Европы полученным при возвращении на родину, в СССР, Белый пишет: «Мое первое впечатление от Москвы – впечатление источника жизни; и первый глоток этой жизни есть радость себя ощущать не в унылом, чужом, упадающем городе», а в «творческой лаборатории, может быть, невиданных в мире форм».

От года к году становится все заметнее то глубокое влияние, которое оказывает работа в советской литературе на творчество Белого.

Теперь, опираясь на реалистические элементы своей эстетики, Белый стремится изменить принципиальный смысл своей сатирической критики действительности. Внимание писателя сосредоточивается теперь на критике быта старой высококвалифицированной интеллигенции. Сатирическая сторона дарования Белого теперь, после Октября, выступает в его творчестве на первый план.

Благодаря этому по-новому возвращается Белый к Гоголю, как к мастеру реалистической сатиры. Характерно, что в последние годы жизни Белого творчество Гоголя опять стало усиленно привлекать его внимание. Этот интерес к Гоголю выразился и в специальном исследовании – книге «Мастерство Гоголя», вышедшей уже после смерти Белого, в 1934 году.

Особенно интересна для характеристики эволюции Белого трансформация его замысла «Эпопея – Я», к которому он пришел после «Петербурга». Взамен чисто идеалистического замысла «Эпопеи – Я», как серии романов о «самопосвящении», Белый теперь создает ряд реалистических произведений, раскрывающих историю его жизни – ряд томов романа «Москва» («Московский чудак», «Москва под ударом» и «Маски») и три тома мемуаров («На рубеже двух столетий», «Начало века», «Между двух революций»). И романы и мемуары сатирически раскрывают историю интеллектуальной жизни буржуазно-дворянской интеллигенции России эпохи империализма.

Но мемуары содержат не только материал для истории крушения дворянской и буржуазной культуры России эпохи империализма, не только рассказывают историю жизни Белого – они являются показательным документом, свидетельствующие о сложности и противоречивости пути Белого к социалистической современности, документом, свидетельствующим о стремлении Белого реабилитировать себя и свою позицию в символизме перед лицом советской литературной общественности.

В произведениях, написанных в последние годы жизни, Белый подошел и к постановке вопроса о социальном содержании кризиса дооктябрьской культуры, к вопросу о тех положительных силах русской истории, которые подготовили революцию. Он чувствовал недостаточное знание народной жизни и стремился изучать социалистическую действительность. В частности, в последний год жизни он собирался писать роман о строительстве проектируемой перевальной дороги через Кавказский хребет[10]10
  См.: «Литературное наследство», 1937, № 27–28, с. 609–610.


[Закрыть].

8 января 1934 года Белый умер от артериосклероза.

Итак, работа Белого, и прозаика, и теоретика, и поэта, сыграла значительную роль в истории русской литературной культуры. Без изучения творчества Белого не может быть понята и история русского символистского движения. И хотя в наследии Белого его стихи имеют меньшее значение, чем проза, но они отмечены печатью подлинного искусства, они оказали влияние на поэтов его времени (в том числе прежде всего на Блока и Маяковского), они подготавливали современную культуру русского стиха[11]11
  Так заканчивается вариант этой статьи, опубликованной в сборнике: Вольпе Ц.С. Искусство непохожести. – М.: Советский писатель, 1991. Однако первый вариант статьи, являющийся предисловием к книге: Андрей Белый. Стихотворения. – Л. Советский писатель, 1940, имел продолжение:
  «Настоящий сборник стремится показать развитие Белого-поэта на всем протяжении его литературного пути.
  В 1922 году Белый собрал в однотомник („Стихотворения“, 1923, Берлин, изд. Гржебина) свои стихи, начиная от своего первого сборника „Золото в лазури“. Работая над подготовкой однотомника, А. Белый исходил из проекта издания им своих стихотворений в двух томах 1913–1914 года (для издательства „Сирин“) и проекта 1917 г. (для издательства В. Пашуканиса, однотомник, под заглавием „Зовы времен“).
  Общий принцип конструкции однотомника 1922 года, таким образом, в известной мере оказался определен идейными настроениями Белого 1913–1917 годов. Однако теперь уже Белый рассматривал эти настроения в ретроспективном плане. Стремясь этим однотомником подытожить весь предшествующий период своей поэтической работы, Белый переработал все свои старые сборники в последовательные главы развития некоторых центральных для него, в его идейном пути, тем. Он переменил заглавия многих стихотворений, заново переконструировал отделы сборников, переработал многие циклы в связные поэмы, состоящие из последовательно перенумерованных стихотворений-главок, в отдельных случаях переместил стихи из одних сборников в другие, напечатал под старыми заглавиями некоторые фактически новые стихотворения. Такой переработке подверглись сборники „Золото в лазури“ (1904), „Пепел“ (1909) и „Урна“ (1909). В этом же однотомнике Белый напечатал отрывки из поэмы „Первое свидание“, распределив их по разным отделам. Белый выбрал из поэмы преимущественно те отрывки, в которых содержалась сатирическая характеристика быта московской интеллигенции начала XX века.
  В 1929 году, в Москве, в издательстве „Никитинские субботники“ А. Белый переиздал свой сборник „Пепел“, опять-таки радикально переработав ряд стихотворений, включив в издание некоторые свои старые неизвестные стихи эпохи „Пепла“ и отдельные стихи из „Золота в лазури“ и „Урны“. Отделам книги Белый придал новые заглавия. Это издание, также по видимости являясь перепечаткой, представляет собой переработку „Пепла“ в соответствии с позицией Белого 1928 года.
  В последние годы жизни Белый продолжал работать над подготовкой собрания своих стихотворений.
  Сохранились два плана такого предполагаемого собрания стихотворений Белого: в плане 1925 года Белый писал: „Если бы я умер, то просил бы рассматривать некий умопостигаемый том моих стихов состоящим из следующего материала: – в основу тома берется том избранных стихотворений издания Гржебина со значительными добавлениями…“ План 1931 года объединяет все стихотворное наследие Белого в два тома, из которых он успел приготовить только первый, озаглавленной им „Зовы времен“ и законченный поэмой „Христос воскрес“.
  Второй том, озаглавленный им „Звезда над Урной“, он приготовить к печати не успел. В него также должны были войти переработанные стихотворения всех вышедших сборников, и он должен был заканчиваться поэмой „Первое свидание“. По поводу этого плана второго тома Белый указал, что целый ряд намеченных им для тома старых стихотворений, в случае, если их не переработает, – перепечатываться вообще не должен. Таким образом, второй том, в сущности, остался неосуществленным, и, следовательно, издание на основе плана 1931 года давало бы том 1-й в окончательной редакции, а том 2-й – в редакции условной.
  Печатая стихотворения Белого в малой серии „Библиотеки поэта“, – в серии, ставящей своей задачей показать реальное историческое развитие русской поэзии, – я, естественно, вынужден отказаться от последних авторских редакций и остановиться на решении дать стихи Белого по редакциям первых изданий сборников его стихотворений.
  Последний этап поэтической работы Белого представляют собой поздние редакции переработанных им его ранних стихотворений. Я предпочел представить поэзию Белого последнего периода его работы (1923–1931) некоторыми характерными стихотворениями, написанными им в эти годы жизни.
  При печатании сборников Белого сохранены структурные разделы сборников, имеющие принципиальное значение для понимания смысловой композиции циклов. Там, где сборники никак не построены, стихи расположены, внутри сборников, в хронологической последовательности. Самый анализ циклов произведен во вступительной статье.
  Приношу благодарность К.Н. Бугаевой и Ю.Н. Тынянову за ряд указаний».


[Закрыть].