Текст книги "Юми и укротитель кошмаров"

Автор книги: Брендон Сандерсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 19

Юми была в ужасе.

К такому ее не готовили. Обучать другую йоки-хидзё? Это ей не пристало. Не для этого ее избрали духи.

Ничего не выйдет. Она почувствовала, что ничего не выходит, когда Художник оказался упрямым учеником. Впрочем, она и сама была упряма. Лиюнь постоянно напоминала, какой своевольной Юми была в детстве, как требовала объяснений, прежде чем выполнять указания.

Тем не менее… она вспомнила, как звучал голос духа, обратившегося к ней, прежде чем их с Художником поменяли телами. Что-то не так. Случилась – или вот-вот должна случиться – какая-то беда, и Юми должна ее предотвратить. Вероятно, при помощи Художника.

Духи рассчитывали на нее. Сильнее всего она боялась их подвести.

– Будь внимательнее, – сказала она Художнику, копируя интонации Лиюнь. – Не зевай.

Он вздохнул и выронил камень. Юми его подловила, когда он уставился вдаль, наверняка раздумывая о том, как еще вывести ее из себя.

– Как я должен «почувствовать» камень и «узнать» его, если ты не даешь мне времени подумать?

– Сейчас тебе не нужно раздумывать, – парировала Юми. – Для этого есть медитация.

– Не обязательно соблюдать такие строгие правила, – возразил Художник. – Нельзя разложить по аккуратным коробочкам все аспекты жизни, чтобы они не пересекались. – Он нашел большой валун и опустился на него, игнорируя разумное требование вырабатывать привычку стоять на коленях либо сидеть на корточках.

– Если убрать все ограничения и правила, жизнь превратится в хаос, – назидательно произнесла Юми.

Художник закатил глаза.

– Ты утверждаешь, что это искусство, но не допускаешь никаких творческих экспериментов? – Он поднял камень. – Если бы мне действительно хотелось узнать этот камень, я подумал бы, откуда он взялся и как получил такие выщербины. Я бы посмотрел, какую тень он отбрасывает под солнцем, какие в нем прожилки и так далее.

– Все это не важно, – сказала Юми. – Важно определить вес камня и местонахождение его центра тяжести. Теперь это твое искусство, Художник.

– Это глупо, – сказал он (низким стилем). – Глупее некуда…

Каждая минута занятий казалась часом. Художника постоянно нужно было поправлять. День тянулся, и Юми все сильнее одолевало раздражение. Они ничуть не продвинулись. После всех ее разъяснений Художник так и не смог понять, как должен балансировать тот или иной камень.

В конце концов он отряхнул рукавицы и снял их. Юми хотела заставить его продолжить, но он уже клевал носом. Учитывая, как быстро они теряли силы в первые дни, было удивительно, что он продержался аж восемь часов.

На ритуальную площадку вступила Лиюнь. Почти весь день она провела снаружи, наблюдая. Ее привычно невозмутимое выражение сменилось откровенно тревожным. Она повела Художника и Юми к кибитке.

«Может, попросить Лиюнь провести тренировку?» – задумалась Юми.

Опекунша, безусловно, более опытный учитель.

Вот только… духи обратились не к Лиюнь. Они выбрали Юми. Как бы она ни страшилась ошибок, долг есть долг.

Но что, если Лиюнь сделает нечто непредвиденное? Юми нервничала от одного взгляда на ее озабоченное лицо.

Рассказчики часто говорят, что по нахмуренному лбу или беглой перемене в лице можно прочесть любые эмоции. Это краткое описание реального феномена; на самом деле он гораздо сложнее, чем нам представляется. Чем больше времени вы проводите с другими людьми, тем лучше их узнаете. Вы не только запоминаете, какую еду они любят, но и учитесь распознавать их реакции. Например, то, как они выражают беспокойство.

Некоторые в самом деле хмурят лоб. Другие витают в облаках и отводят взгляд. Но дело не только во взгляде, позе или складках на лбу. Человеческие существа – сгустки эмоций, управляющие своей мимикой и мускулами, как марионетками. Мы выражаем чувства не только телом, но и душой.

Юми понимала, о чем думает Лиюнь, шагая с нею рядом. Та замышляла нечто опасное. Вернуться вместе с Художником к основам сложения камней – не худшая участь. В чрезвычайной ситуации можно и вовсе отстранить йоки-хидзё от обязанностей.

Юми представила, как вновь отчаянно пытается объяснить Лиюнь ситуацию и как опекунша упорно списывает все на разыгравшееся от усталости воображение подопечной. Лиюнь плохо воспринимает фантазии. Тут Художник прав. Она не поверит, что Юми и мужчина с другой планеты поменялись телами. Стоит чуть перегнуть палку, и Лиюнь сочтет необходимым обратиться к вышестоящему начальству и Юми… освободят от обязанностей. Ее заставят призывать духов в тюремных условиях.

Вот бы ей оставаться спокойной и мыслить позитивно, как Художник.

Тот лениво зевнул, когда они достигли кибитки. Но Юми увидела разочарование и даже гнев на лице Лиюнь, когда он вошел внутрь, совершенно измотанный после всего лишь восьми часов бодрствования.

– Умоляю! – воззвала Юми к Лиюнь. – Умоляю, позвольте мне попытаться еще. Не отстраняйте меня! Не посылайте за палачами.

– Гм?.. – промычал Художник, оборачиваясь.

Входя в кибитку, он забыл снять сандалии.

– Ничего, – ответила Юми, когда он опустился на пол.

Служанки тут же подскочили, чтобы его покормить. Но они чересчур замешкались, и секунду спустя…

* * *

…Юми открыла глаза и увидела, что снова лежит среди одеял на полу в квартире Художника. Ощущение было абсурдным, ведь еще секунду назад она стояла возле своей кибитки. Но она чувствовала себя сонной, как будто только что очнулась. Скорее всего, это тело спало, пока Юми с Художником находились на ее планете. Вдобавок при каждом перемещении они теряли время – вероятно, проводили по нескольку часов без сознания.

Художник взъерошил волосы. На вид он был сам не свой: растрепанный, в мятой ворсистой одежде, которую жители этой планеты надевали перед сном. Юми вспомнила, что здесь он ходил в этом наряде целыми днями. И на ней самой сейчас был точно такой же.

– Попробуй другую одежду надеть, вдруг получится, – предложила Юми. – По крайней мене, ее душу.

– Душу одежды? – едва ворочая языком, переспросил Художник.

– Когда я дух, я могу касаться души моей одежды, чтобы снять ее, а потом надеть обратно. У тебя может выйти нечто подобное. – Юми посмотрела на дверь в ванную комнату. Как же удобно, когда вода поступает прямо в дом! – Пойду еще разок испытаю душ.

Юми направилась в ванную, рассчитывая начать день на позитивной ноте. Хватит зря тратить время, как в прошлый раз.

Когда она слишком удалилась, Художник вскрикнул. Юми увлекла его за собой, заставив скатиться с мягкого алтаря и вскочить на ноги. В ответ на ее вопросительный взгляд Художник лишь вяло махнул рукой и пересек комнату. Юми кивнула, закрыла за собой дверь и включила свет.

Пора сосредоточиться.

Какое там! Едва шагнув под горячую воду, хлынувшую в ответ на ее прикосновения к вентилям, она сомлела от удовольствия. Да, это место таит множество опасностей. Юми неохотно покрутила вентили, сделав воду неприятно холодной. Холод пронизал ее до костей, уняв бунтарский жар. Так она мотивировала себя не задерживаться в ванной.

Неуклюже помывшись – служанок ведь рядом не было, – Юми постояла, дрожа, под студеной водой и помолилась.

Наконец она вышла, закуталась в полотенце и расчесала перед зеркалом волосы. И еще сильнее затосковала по служанкам. Чхэюн мастерица распутывать колтуны, не причиняя боли, а Хванчжи за работой всегда напевает успокаивающие песенки. Юми не могла назвать их подругами, ведь ей не полагалось иметь подруг. Более того, если бы они вдруг сдружились, служанок бы заменили. Тем не менее она скучала по ним.

«Удивительно, – подумала девушка, – что они едва прикасаются к волосам Художника, когда готовят его к ритуалам. Они видят вместо него меня, но вместо сотни движений им достаточно провести гребнем несколько раз».

Любопытно. Виньетка не удивилась, что Юми способна заставить тело Художника выглядеть как свое собственное. Юми каким-то образом изменила его фигуру, и в этом наверняка помогло призвание йоки-хидзё. Будь Художник более опытен, может, и ему бы удалось уподобить ее тело своему? Это, конечно, привело бы к катастрофе невероятных масштабов, но вдруг именно таково намерение духов?

Юми не знала. Но собиралась выяснить.

Расчесываясь, она настолько продрогла, что подумала, что уже никогда не согреется. Но долг превыше всего. Она шагнула к двери – и замешкалась. На ней ведь только полотенце. Впрочем… это всего лишь Художник.

Она вышла в комнату, где было еще холоднее, чем в ванной, и по коже мгновенно побежали мурашки. Юми еще отчасти верила, что это страна мертвых замерзших духов.

Художник стоял посреди груд одежды. Ему удалось переодеться – теперь на нем были плотные брюки и простая рубашка. Поверх этой рубашки он набросил еще одну, с длинными рукавами, не заправив и не застегнув на пуговицы. Вид у него был неряшливый… но как будто нарочито неряшливый. Вполне в его стиле.

– Ты была права, – сказал он, подбоченясь. – Сначала не получалось дотрагиваться до вещей, но потом… Не знаю… Я как бы очистил разум и подумал о конкретной вещи. Как только это удалось, я смог взять одежду. Точнее, ее копию.

– Ее душу, – поправила Юми. – Ты медитировал.

– Нет! – возразил Художник. – Я просто думал о том, что хочу надеть.

– Но ты очистил разум от других мыслей! – заметила она. – Ты кое-чему научился!

Он безразлично пожал плечами и отвернулся, заметив, что Юми роется в вещах, купленных для нее Аканэ.

– Сегодня, – сказала Юми, застегивая лифчик, – будешь учить меня рисованию.

– Не уверен, что сто́ит. – Художник сложил руки на груди. – Юми, у меня опасная работа. Особенно когда дело доходит до стабильных кошмаров.

– Все уже решено, – парировала Юми, торопливо натягивая одежду, чтобы согреться. – Скорее всего, духи отправили меня сюда, чтобы остановить этот стабильный кошмар.

– Ничего не решено, – возразил Художник. – Мы только обсудили вероятность. Юми, тебе не справиться со стабильным кошмаром. Тут нужны самые опытные и талантливые художники. До них даже мне далеко, а уж новичку и подавно.

– Но нельзя же позволить кошмару бродить по улицам! Ты сам говорил: пострадают люди.

– Это не наверняка. На вид кошмар был близок к стабильному, но откуда мне знать? Я ведь прежде таких не встречал. Он может окончательно оформиться только через несколько недель, особенно если хитер и осторожен. За этот срок кто-нибудь с ним встретится и экспертов все-таки вызовут.

– А если он успеет кого-то убить? – спросила Юми.

Художник промолчал.

– Я г-готова, – произнесла Юми.

– Хорошо. – Художник обернулся. – Я попробую тебя научить, но только для того, чтобы ты смогла защититься… – Он вдруг нахмурился, заметив, как она ежится в тонком платье и кофте. – У тебя что, зуб на зуб не попадает?

– Эт-то т-так называет-тся? – У Юми от холода дрожала челюсть. – Мне еще ник-когда не б-было т-так холод-дно.

– Никогда? – искренне удивился Художник.

– Да, – дрожа, ответила Юми. – У н-нас, если холод-дно, н-нужно просто лечь. Чем теп-плее п-пол, т-тем лучше.

Пожалуй, ледяной душ был не лучшей идеей. Ее тело плохо справлялось с холодом.

– Вот. – Художник подошел к стене. – Видишь ручку? Покрути, чтобы повысить температуру в комнате.

– Пол подогреется? – с надеждой спросила Юми.

– Э, нет. – Художник указал под потолок. – Это миниатюрный хионный обогреватель. Он нагревает воздух.

Жаль. Но Юми помотала головой – и сделала бы точно так же, даже если бы подогревался пол.

– Обойдусь.

– Обойдешься? Юми, ты вся дрожишь.

– П-прежде я уже п-привыкла к эт-тому месту, – ответила она. – Мне н-не следует злоуп-потреблять уд-добствами твоего мира. Я г-готова к люб-бым испыт-таниям, что п-пошлют мне д-духи.

Художник вытаращился с таким изумлением, будто на Юми выросли листья и она взлетела, как дерево.

– Ну ты и, – сказал он (низким стилем), – чудачка!

Он осмотрел ручку на стене, затем попытался дотронуться до нее пальцем. Вскоре из отверстия раздался тихий гул.

– Ха! – воскликнул Художник. – В прошлый раз удалось включить приемник, и я сейчас подумал, что и с обогревателем справлюсь. Я чувствую хион. Не могу крутить ручку, но могу каким-то образом регулировать линии…

Разговор был прерван стуком в дверь. Юми робко ответила, опасаясь, что снова придется обманывать. Но на этот раз к двери всего лишь приклеили большой конверт.

Юми вернулась в комнату и по просьбе Художника вскрыла конверт. Внутри оказался листок бумаги. Юми редко читала что-либо, кроме молитв, но формальный тон письма показался ей на удивление похожим.

– Дела плохи? – спросила она. – Я не все слова понимаю, но…

– Это уведомление о временном отстранении, – тихо ответил Художник, с непривычной серьезностью глядя на листок. – От бригадира. Меня на месяц отстраняют от работы с удержанием зарплаты за ложную информацию.

– Тут говорится, что он никого не нашел по указанному тобой адресу? Только пустой дом?

Обучение живописи

Художник отвернулся и небрежно махнул рукой:

– Уверен, что он даже в дверь не стучал. Может, вообще кого-то послал вместо себя. Ему уже давно хотелось меня наказать. Он думает, что я ему фальшивые картины подсовываю. Придурок!

– Значит, он действительно не верит в стабильный кошмар, – сказала Юми. – Ты был прав.

– Я ему никогда не нравился. Он считает, что меня не следовало допускать к лотерее рабочих мест сразу после школы, и злится, что мне выпал его район. – Художник закрыл глаза и дотронулся до лба. – По крайней мере месяц не нужно будет оправдываться за прогулы.

– А что будет дальше?

– Это мое первое нарушение, – ответил Художник. – Другим художникам скажут, что я на больничном, так что не придется выслушивать потом их насмешки. – Он сделал паузу. – Если только смогу выйти на работу и отстранение не продлят. Если не смогу, то меня уволят и из квартиры выселят.

– Значит, решим наши проблемы за месяц, – уверенно заявила Юми. – Даже если мне придется самой разбираться с этим стабильным кошмаром.

Девушка посмотрела на Художника с вызовом. Озноб уже не донимал, но Юми не знала, помог ли обогреватель, или она сама постепенно привыкает к климату. Благодаря этому она нашла силы с уверенностью посмотреть в глаза Художнику, когда тот повернулся.

– Я готов тебя учить, – сказал он наконец и подошел к большому сундуку у своего мягкого алтаря. – Но даже не думай сражаться со стабильным кошмаром. Юми, я объясню, как в экстренных случаях давать отпор обычному кошмару. Потом мы пойдем и поищем доказательства существования стабильного. Если получится его выследить, попробуем навести на след другого художника. При наличии новых свидетелей бригадиру придется признать, что я не лгал и кошмар существует. Он будет вынужден вернуть меня на работу и обратиться за помощью к специалистам.

– Отличный план. – Юми кивнула, приближаясь к сундуку.

– Юми, этот кошмар необычный, – тихо сказал Художник. – Когда я его обнаружил, он уже почти сформировался. Да, я сам говорил иначе, но… чутье подсказывает: он способен творить зло. Кошмары, уничтожившие Футиноро, не скрывались. А этот осторожный, хитрый. Прошло уже несколько дней с тех пор, как я его заметил, но пока никаких новостей о нападениях… – Он покачал головой и указал на сундук. – Открывай.

Юми открыла. Внутри оказался набор больших кистей. Некоторые напоминали метлы длиной в человеческий рост, но большинство были короче, около двух футов.

Также в сундуке нашлись склянки с тушью одного темного оттенка и холсты. Художник попросил Юми взять кисть покороче и толстую упаковку бумаги вместо холста. Холсты, по его словам, предназначались исключительно для работы. Для упражнений есть бумага.

Судя по тому, что упаковка была нетронутой, сам Художник не слишком-то много упражнялся. Разложив принадлежности для рисования, Юми углядела на дне сундука еще кое-что, малоприметное в сумраке. Широкую черную папку, перевязанную бечевкой. И потянулась за ней.

– Не трогай! – воскликнул Художник, хватая ее за руку.

Холод помчался прочь из тела Юми под воздействием сверхъестественного тепла; гусиная кожа мгновенно разгладилась, как покрывало при натягивании. Юми ахнула, затем слабо вздохнула, когда тепло заполнило ее целиком.

На этот раз Художник не спешил отдернуть руку. Он посмотрел на свои пальцы, тщетно пытавшиеся схватить запястье Юми. Вместо этого их кисти слились, и пульсирующий жар разогнал все мысли и чувства.

Наконец Художник убрал руку.

– Прости, – произнес он. – Но эту папку не трогай. Никогда.

– Почему?

– Потому что я так сказал! – рявкнул он. – Мой мир, мои правила. Не смей трогать. Ясно?

Юми кивнула.

– Хорошо. – Художник отступил. – Сегодня я научу тебя рисовать бамбук.

– Постой. – Юми нахмурилась. – На вашей планете растет бамбук?

– Конечно, – ответил Художник. – У вас он, что ли, тоже есть? Он ведь… не летает?

Юми помотала головой:

– Он растет там, где нет камней, а только земля. В холодных пустошах за границами обжигающего камня. Туда никогда не приходит тепло, поэтому лишь немногие отваживаются там жить. Но я видела бамбук и у холодных источников. – Она наморщила лоб. – А как ваши растения выживают без солнечного света?

– А зачем им солнечный свет? – недоуменно спросил Художник.

– Благодаря ему они… растут.

– Правда? – удивился он. – Значит, вот как вы существуете без хионных линий. В наших окрашенных городах есть большие поля, над которыми крест-накрест протянуты хионные линии; благодаря им растения развиваются.

Юми попробовала это представить. Значит, кроме Килахито есть и другие города? Как туда попасть? Казалось, город окружен непроницаемой тьмой.

Размышления Юми оставила на потом. Художник начал излагать тонкости рисования бамбука. Она по-прежнему не понимала, какое отношение имеет живопись к кошмарам. Неужели кошмары… боятся искусства?

Она не стала спрашивать. Если Художник захочет, сам объяснит. Пока что Юми решила стать прилежной ученицей и подать ему пример, как нужно себя вести. Не вставая с колен, она выполняла все его указания, выводила прямые линии кистью на бумаге, не перебивала и не задавала вопросов.

(Во многих культурных средах такое обучение считается самым лучшим. Меня это бесит. Оно максимально удобное для наставников, как будто учебный процесс служит исключительно их интересам.)

– Нужно почувствовать, как течет тушь, – объяснял Художник. – Смотри: сначала она черная, но чем дальше ты ведешь линию, тем светлее она становится и в конце концов вообще исчезает. Когда рисуешь, ты не просто воплощаешь на бумаге воображаемое тобой. Нужно видеть, чем тушь хочет стать. Ты…

Он сбился, и Юми вопросительно посмотрела на него.

– Не обращай внимания, – сказал он. – Сейчас покажу, как рисовать бамбук.

Художник несколько раз щелкнул пальцами рядом с одной из кистей и наконец смог получить ее копию. Не без труда он добыл души из бумаги и краски, уселся рядом с Юми и продемонстрировал свою особую технику рисования бамбука. Он весьма находчиво использовал естественные свойства туши, рисуя макушки стеблей более темными, середину – светлее, а внизу оставлял пятно, задерживая кисть на некоторое время. В его манере было нечто весьма органичное: как будто он не просто рисовал, а выращивал бамбук.

Художник повторил.

Затем еще.

И еще.

– Бамбук изобразить легко, – объяснил он. – И удобно, потому что можно просто запомнить принцип и рисовать достойные картины с минимальными усилиями.

– Поняла, – кивнула Юми. – Мне нравится, как все систематизировано. Но…

– Что? – спросил он.

– Ничего. – Юми потупила взгляд. – Я не должна задавать вопросов.

– Как я пойму, усвоен ли урок, если ты не будешь задавать вопросов?

Это было неправильно… но сейчас они находились в его мире. Следовали его правилам.

– На ритуальной площадке ты говорил, что в искусстве главное – эмоции, – сказала Юми. – Я не согласилась, и мне близка твоя манера рисования бамбука. Просто кажется странным, что ты говоришь о следовании принципам и рисовании без усилий. Наверное… я ожидала чего-то иного.

Художник посмотрел на душу листа, лежавшего перед ним. Вдруг она растворилась в воздухе, втянулась обратно в бумажное тело. Очевидно, он не мог удерживать души предметов долго. К счастью, хотя бы его одежда оставалась на месте… Юми прикрыла покрасневшее лицо.

– Не думай об этом, – сказал Художник, поднимаясь. – Просто повторяй то, что я тебе показал. Нарисуй бамбук тысячу раз, пока не сможешь делать это не задумываясь.

Юми кивнула и приступила к тренировке, но ее первые мазки оказались постыдно непропорциональными. Как у Художника получается так легко управляться с кистью?

Что ж, сделать тысячу рисунков она могла. На ее взгляд, это был лучший способ научиться. Она вжилась в роль прилежной ученицы, гордясь тем, что показывает хороший пример. Рисовала без возражений, пока не заболело запястье и не заныли колени. Но Юми молчала, не просила о перерыве. Ждала, когда Художник сам предложит.

Он не предлагал. Он с отсутствующим видом сидел на своем алтаре. Неужели не знает, что ему полагается контролировать ее работу?

Наконец их прервал очередной стук в дверь. Художник вышел из транса, посмотрел на Юми и заметил, что она буквально завалена бумажными листами.

– Юми, – сказал он (низким стилем), – ты еще рисуешь?

– Ты сказал нарисовать тысячу. У меня пока триста шестьдесят три.

Художник озадаченно приложил ладонь ко лбу. Снова постучали в дверь, и он жестом попросил Юми открыть. Та сочла это разрешением прервать занятие и подошла к двери. Чуть приотворила ее, чтобы гость не увидел, чем она занимается.

– Привет! – сказала Аканэ. – Ужинать пойдешь?

– Ох, – вырвалось у Юми.

В животе заурчало. Но в этот день она твердо решила обойтись рисовыми хлебцами и сухой лапшой. Художник показал, где хранились его запасы.

– Нет, спасибо.

– Юми, – Аканэ сложила руки и наклонилась, – ты весь день дома просидела?

– Ну… – промямлила Юми.

– Кто приезжает в Килахито, чтобы дома сидеть?! – воскликнула Аканэ. – Я такого не позволю!

Художник застонал.

– У нее привычка опекать, – тихо произнес он. – Гм… Скорее скажи ей, что у тебя учеба.

– Учеба? – переспросила Юми.

– А, ты еще не в старшей школе? Сильно младше Никаро? – спросила Аканэ.

– Скажи, что на три года. Но в текущий набор не прошла по возрасту.

– На три года, – ответила Юми, будучи уверенной, что не выглядит настолько младше. – Но в текущий набор не прошла по возрасту.

– Значит, у тебя экзамены через несколько месяцев, – сделала вывод Аканэ. – Это пустяки, кто бы что ни говорил. – Она поерзала. – Принесу тебе лапши. Только смотри не перетрудись, ладно?

Юми низко поклонилась, довольная, что отвязалась от Аканэ.

– В чем сейчас заключалась моя ложь? – спросила она, закрыв дверь.

– Среднюю школу оканчивают в шестнадцать-семнадцать лет, – объяснил Художник, – и сдают экзамены, чтобы поступить в старшую для профессионального обучения. Тут это считается очень важным. Несколько месяцев перед экзаменами подростки учатся по многу часов в день. Это хорошее оправдание, чтобы Аканэ не начала тебя повсюду таскать.

Юми понимающе кивнула, но все равно мысленно поблагодарила Аканэ за предложение принести нормальной еды. Затем вновь опустилась на колени и взялась за кисть.

– Юми, – одернул ее Художник, – ты не хочешь отдохнуть?

– Только если ты предложишь, мастер. – Она отвесила земной поклон.

Художник едва не расхохотался.

– Мастер? Я что, похож на мастера?

– Ты выполняешь эту роль, – не поднимая головы, ответила Юми.

– Подожди, – сказал он. – Если бы я не предложил отдохнуть, ты бы так и рисовала дальше? До каких пор? До потери сознания?

– Если бы того требовало мое обучение.

– И… ты бы выполнила все, о чем я попросил?

– Если это поможет мне натренироваться.

– Совсем запамятовал, – как бы спохватился он. – Чтобы освоить процесс рисования, обязательно нужно упражняться, стоя на голове.

Юми приподняла голову и увидела, что он уселся обратно на свой алтарь.

– Засунув палец в левую ноздрю. Неплохо бы сейчас потренироваться. Приступай.

Она едва не послушалась. Едва не попыталась встать на голову (будучи при этом в юбке), чтобы проверить, действительно ли ему хочется, чтобы она попусту тратила время, рискуя вдобавок получить травму. Если бы такое случилось, Художнику было бы поделом.

Но она решила не создавать прецедент, позволив себе баловство. Вместо этого уселась на колени и посмотрела Художнику в глаза, испытывая раздражение, которое обычно могла контролировать.

– Ты относишься к своей должности без уважения, – сказала Юми.

– Мой мир, – бросил он, – мои правила.

– Твой мир, – парировала девушка, – совершенно (низким стилем) нелепый. Мне нужно передохнуть.

Она подошла к окну, повозилась с защелкой и открыла раму. Хотелось свежего воздуха, пусть и холодного. Как Художник умудряется вывести ее из себя? Ее терпению можно позавидовать – все благодаря наставлениям Лиюнь. Почему же теперь она огрызается на этого мальчишку из-за каких-то дурацких шуток?

Воздух с улицы был прохладным по сравнению с нагретым воздухом комнаты. В нем витал странный запах, бодрящий и манящий. Похожий на аромат свежевыстиранной одежды. Улица была… мокрой. Юми посмотрела на небо, и ветер бросил ей в лицо капли. Дождь. Дождь разливается по земле, не испаряясь при соприкосновении с ней. Как удивительно! Почему же весь город не затопило?

А запах… Неужели так пахнет дождь, разливаясь в лужи? Юми не любила холод, но в этих запахах и в самом городском пейзаже было нечто притягательное. Экзотическое, чарующее. Вода, покрывающая землю… дождь, который можно понюхать… и улица, озаренная сиреневым и голубым светом.

Она посмотрела на улицу, на прохожих с яркими зонтиками. Одежда на людях была настолько разнообразной, что Юми задалась вопросом: как они решают, что надеть? Может, именно поэтому некоторые женщины даже в холодную погоду носят неприлично короткие, до середины бедра, юбки? Когда выбор слишком широк, мозг перестает соображать. Дело не в том, что эти женщины аморальны; просто у них проблемы с принятием решений.

Подворотня напротив дома привлекла ее взгляд. Юми даже не поняла почему. В этой густой тьме разглядеть что-либо невозможно. Да и нет там ничего, кроме теней…

Тут Юми окутал ночной холод. Ветер хлестнул ее, словно принял за точильный камень. Вдруг проголодавшийся дождь начал кусаться. Она закрыла окно и возобновила занятие – оставалось нарисовать бамбук еще шестьсот тридцать семь раз.

Если бы она присмотрелась или позвала Художника, быть может, они разглядели бы в подворотне живую тьму – ту, что оставляла следы на кирпичах и темный дымок, как от недавно погашенной свечи, вьющийся вверх, несмотря на дождь.