Текст книги "Рассказы о потерянном друге"

Автор книги: Борис Рябинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц)

Ох, и обед, одни слезы! Мать наполняет поварешкой тарелку сына, Вовка наливает плошку жиденького картофельного супа (и где только матери удалось раздобыть настоящую картошку, чудо!) и ставит перед Чапой. Несколько шлепков языком, и плошка суха, Чапа переводит просящий взгляд с хозяина на хозяйку и обратно. В зрачках у собаки горит жадный блеск. Да-а, у нее небось теперь тоже частенько поют в брюхе куры с петухами…

Да это еще не самое худшее: она не знает, что хозяйка втайне от мальчугана давно уже решает мучительный вопрос, как отделаться от собаки. Жаль. Когда-то мать сама учила Вовку любить животных, не обижать их; но здоровье сына важнее, на счету буквально каждый грамм…

У матери, как и у Вовки, такие же зеленоватые глаза и в легких веснушках лицо с озабоченной складкой меж бровей. Четкие морщинки прорезались на нем с тех пор, как стало трудно жить. У матери забот за всех: с тревогой ждет писем с передовой каждый день, тянется кверху мальчишка – надо его кормить, одевать, обувать. А на нем как горит все; день-деньской по крышам да чердакам – там зацепится за гвоздь, там съедет на пузе по перилам…

После обеда Вовка вспомнил, что нужно навестить больного приятеля, который жил в соседнем квартале. Чапа, конечно, с ним. И вправду Санчо Панса. Тот тоже не отставал от рыцаря печального образа. А почему печального? Вовка – не печальный.

– Ну, чапай, чапай! – говорил Вовка, оглядываясь на Чапу. Это значило: «Давай быстрей, что ли!»

Но Чапу не проведешь, зря не прибавит шагу. Если серьезных дел нет – зачем торопиться? (Опять как толстяк Санчо.).

Вовка только хотел, сказать еще что-то насчет хитрости Чапы (он любил разговаривать с собакой, к этому его приучило долгое сидение на крыше), как вдруг оглушительный разрыв… Собственно, Вовка даже не слышал его; уши мгновенно будто заложило ватой; неведомая сила оторвала его от земли, приподняла, как перышко; стена дома внезапно прыгнула на него. С угрожающей ясностью он увидел около своего лица щербины в штукатурке, оставленные осколками, вмятину на водосточной трубе, вероятно след прежнего обстрела, и… потерял сознание. Боли он почувствовать не успел.

Когда он пришел в себя, Чапа лежала на нем и тихонько поскуливала. Он явственно ощутил тепло ее тела. И еще почувствовал, что под ним мокро. Вовка пошевелился, Чапа радостно задышала, выставив язык, и в этот миг новый взрыв потряс воздух, осколки с визгом пронеслись над головой, посыпалась штукатурка, битое стекло… Вовка опять погрузился во мрак.

Очнулся он, когда его клали на носилки.

– А где Чапа? – проговорил он, с трудом ворочая непослушным, тяжелым языком, который, казалось, присох к гортани. И не узнал своего голоса. Похоже было, что говорил кто-то другой.

– Лежи, лежи, – успокоительно сказали ему.

– Где Чапа? – повторил Вовка.

– Говори ей спасибо, она тебя собой закрыла…

– Чапа, Чапа! – повторял мальчик уже в полузабытьи.

Носилки покачивались, и Вовке казалось, что он летит на самолете. Потом все провалилось опять.

Вовка пролежал в больнице две недели. У него было сильное сотрясение и ушибы, от которых все тело представляло сплошной синяк. Но тело было молодое, и вот пришел день, когда врачи заявили, что мать может забрать мальчика домой.

Это была большая радость. Второй радостью было узнать, что Чапа тоже поправляется.

Чапа расплатилась с Вовкой сполна и, как говорится, той же монетой. Ведь если бы не она в тот день, когда разрыв немецкого снаряда крупного калибра швырнул Вовку наземь, кто знает, остался ли бы он жив. Собака лежала на хозяине, и ее мохнатое тело приняло осколки, которые предназначались Вовке. Его унесли в больницу, а Чапу тоже не бросили. Ее подобрал один дружинник. Он и выходил собаку. А потом, когда Чапа начала ходить, она сама прибежала домой…

Только теперь Чапа на всю жизнь осталась хромой.

Чапа была худущая-прехудущая, кожа да кости! Но все равно спасибо тому дружиннику, без него не видать бы Вовке больше своей Чапы…

Дружинник этот приходил, навещал Чапу. Раз даже принес какие-то объедки, завернутые в бумажку, и сунул Вовке:

– На. Потом дашь…

Вскоре подоспело новое событие, то ли радостное, то ли печальное, пожалуй, больше печальное, чем радостное: Вовка с матерью получили извещение, что их тоже эвакуируют в глубокий тыл, на Большую землю. Прощай Ленинград-герой, прощай Адмиралтейская игла, прощай Вовкины крыша и чердак!..

Предстояло лететь самолетом.

– А как же Чапа? Чапа тоже полетит?

Чуяло Вовкино привязчивое сердце, что быть несчастью. Недаром мама все эти дни как-то странно поглядывала на Чапу, как бы жалеючи, уделяла ей лишние скудные крохи.

– Собаку придется оставить, – тоном категорического приказа, не терпящего никаких возражений, заявил на эвакопункте ответственный товарищ, распоряжавшийся эвакуацией. – Людей не успеваем возить…

Вовка плакал, просил, умолял – все было напрасно.

Просила и мама: «Она сына спасла…» – «Не можем», и все тут!

И вот настал грустный-прегрустный день. Опять Чапе предстояло остаться одной, горемыкой-сиротой. У Вовки сердце разрывалось от горя и отчаяния. На дворе уже была поздняя ленинградская осень, с моря дул холодный мозглый ветер, моросил мелкий надоедливый дождь.

Плакали стекла окон. Весь Ленинград был грустный, затянутый влажным туманом.

Вовка плохо помнил, как целовал Чапу прямо в мокрый нос, как мать закрывала комнату, где осталась Чапа, и отдала ключ соседке с наказом, чтоб та потом выпустила собаку; плохо помнил долгий путь в грузовом автофургоне к аэродрому. В мозгу стучало: Чапа, Чапа… Даже армейский фургон, казалось, повторял, потрясываясь: чапа-чапа, чапа-чапа… Уткнувшись в материн рукав, боевой дежурный, которого не испугали немецкие «зажигалки», принялся громко реветь, мать тихонько гладила его по голове. У нее тоже катились слезы из глаз. Она стряхивала их и опять гладила Вовку. И ей тоже было жаль Чапу и непереносимо больно расставаться с Ленинградом, которому предстояло еще долго отбиваться от врагов.

Но когда они приехали на аэродром, Чапа оказалась там. Вовка глазам своим не поверил, когда увидел рыжую, кудлатую и неимоверно грязную (она была заляпана-переляпана до ушей) собаку около грузовика. Может, то двойник Чапы? Есть же ведь еще эрдели? И потом, Чапа никогда не была такой грязнулей…

Но когда она с радостным визгом бросилась ему на грудь, отпечатав на пальтишке свои лапы и облобызав лицо, всякие сомнения пропали. Это была действительно она, Чапа. Как она тут очутилась?

Оказывается, она всю дорогу бежала за автомобилем. После соседка написала: едва они отъехали, Чапа завизжала, разбила окно, порезав лапу, выпрыгнула со второго этажа (как уж она не убилась, просто чудо какое-то, ведь собаки не кошки и не умеют прыгать ловко с высоты! Хорошо, что первый этаж был низкий, полуподвальный) и устремилась в погоню за грузовиком, увозившим дорогих для нее людей.

Куда же теперь с нею? Право, лучше бы уж не прибегала… Второй раз расставаться еще труднее!

Пора было начинать посадку. Вовка с матерью с узелком и баулами – на летное поле; и Чапа с ними. Прижимается к ногам, юлит, заглядывает в глаза…

Летчик в шлеме и унтах, стоявший около самолета, видимо командир корабля, окинул их взглядом и строго спросил:

– Чья собака? Твоя?

– Моя, – понурившись, отвечал Вовка.

– Зачем привел? Что, порядка не знаешь?

– Дяденька, товарищ летчик то есть… я ее не при водил, она сама… Можно мне ее… с собой, а? Товарищ летчик!..

– Без разговоров! Полезай! Видишь, задерживаешь!

Чапа отчаянно завизжала, как будто поняла разговор.

Мать была уже в самолете. Вовка, боясь оглянуться на собаку, опустил голову, с горькими всхлипываниями полез за матерью. Плач Чапы сделался нестерпимым. Там, в самолетном брюхе, уже было много людей. Они копошились, как пчелы в улье, устраиваясь на вещах.

– Кусается? – неожиданно спросил летчик, когда Вовка уже был наверху, готовый нырнуть вслед за всеми.

– Нет, нет!

Должно быть, убитый Вовкин вид и горе Чапы подействовали так на летчика или просто он был хороший человек… Крепкой мускулистой рукой он ухватил собаку за шиворот. Чапа брыкнула в воздухе всеми четырьмя лапами и очутилась в темном самолетном нутре вместе со всеми. Дверца захлопнулась, самолет зарычал, затрясся, тряска становилась все сильнее, сильнее, потом враз прекратилась. Прижимая собаку к себе, Вовка заглянул в оконце: внизу в тумане медленно таял Ленинград…

* * *

Такова история хромой Чапы из Ленинграда и ее друга Вовки Клягина, бесстрашного защитника города-героя на Неве и опытного тушильщика немецких зажигательных бомб – «зажигалок». Его и сейчас еще помнят многие у Пяти Углов.

Чапу мне не довелось повидать: к тому времени, когда мне стала известна эта история, ее уже не было в живых и у Вовки была другая – маленькая Чапа, вылитая прежняя. А Вовку я видел. Впрочем, он уже давно не Вовка – а Владимир Лукич Клягин, солидный, уважаемый человек. Но к Чапе – той, старшей, Чапе – он хранит привязанность по сей день. Ведь если бы не она, не было бы на одном крупном заводе всеми признанного талантливого инженера-конструктора, не было бы и этого рассказа!

Маленькая и Большая

Раненый очнулся. Он лежал один.

Сражение кончилось, по крайней мере для него. Война прогрохотала по этим местам, оглушила, обожгла и унеслась дальше. Ушли его боевые товарищи. А он остался.

Он очнулся оттого, что кто-то теплой влажной тряпкой обтирал его лицо, смывал кровь.

Раненый застонал и открыл глаза.

Прямо перед собой он увидел приветливую собачью морду с живыми черными глазами, внимательно смотревшими на него.

Небольшая рыженькая дворняжечка участливо-заботливо облизывала его, старалась привести в чувство. Увидав, что веки лежащего дрогнули и поднялись, она радостно заюлила, завиляла хвостом, затем, сев, прижалась к нему теплым боком. Она словно старалась отогреть его.

«Умная…» – подумал раненый и заметил на ошейнике бинтик и пузырек-бочечку с прозрачной жидкостью.

Потянув к себе собаку за ошейник, он вытащил пробку и, припав губами, сделал из бочонка глоток. Точно огонь прокатился по пустым кишкам. Во рту и в горле палило, но после этого он сразу почувствовал себя лучше, окончательно прояснилось сознание.

Сделанное усилие утомило его, и он, откинувшись на спину, вынужден был полежать неподвижно, перевести дух.

По небу плыли облака, где-то перекликались птицы.

Занятый своими ощущениями, постепенным возвращением к жизни, он не заметил, как собака исчезла.

Он даже загоревал. Опять один! Откуда она взялась? И почему так быстро убежала?

И вдруг она снова явилась. И не одна: ее сопровождал большой кудлатый пес, запряженный в носилки-волокуши.

Большой тоже помахал хвостом. Остановившись рядом, он как бы приглашал: «Ну, давай, смелее…»

Раненый с трудом перевалился в носилки. Маленькая в это время суетилась около него, ободряла. Большой пес терпеливо ждал.

Потом в том же порядке они потащили его. Вернее, тащил один большой пес, а рыжая дворняжечка семенила впереди, как бы разведывая путь и подбадривая большого.

Раненый был тяжелый – крупный, рослый мужчина, из тех, о каких в старину говорили – богатырь. Носилки цеплялись за кусты, за корни, застревали в колдобинах. Упряжной пес тащил с натугой, вынужден был часто останавливаться, делать передышки. Останавливался он – останавливалась и она, рыженькая. Оба дышали учащенно, громко, раскрыв пасти и вывалив розовые дергающиеся языки. Можно было подумать, что маленькая тоже везла и ей тоже было тяжело.

Знакомый грохот рванул внезапно воздух и разнесся над лугами и перелесками. Нет, война не ушла. Снова начинался обстрел. В кого стреляли гитлеровцы? Уж не в них ли? Собаки залегли. Умницы, они понимали все. Полежали за кочкой, подождали, настороженно поводя ушами и учащенно вздымая бока, потом поползли. Так повторялось несколько раз. Носилки подвигались рывками, от кочки к кочке, от одного разрыва до другого.

Еще снаряд или мина… Рыженькая внезапно взвизгнула и, жалобно заскулив, закружилась на месте. Слепой осколок ударил ее, порвав сухожилие на ноге и поранив другую ногу. Рыженькая хотела ползти – не могла. Из ран хлестала кровь, бедная псина легла, беспомощно озираясь. Раненому запомнились ее страдающие, молящие глаза. Ах ты, вот еще несчастье… Дотянувшись через силу, превозмогая собственную боль, раненый положил рыженькую рядом с собой. Большой пес потащил обоих.

Встали, поехали, снова встали… Вот когда большому потребовалась вся его выносливость и сила. Казалось, этот путь никогда не кончится. Казалось – все, больше не повезет, выбился из сил; нет, большой пес опять напрягался, дергал в одну сторону, в другую, потом вперед, и волокуша опять ползла, оставляя за собой в густой траве широкую борозду. Чувство долга у него пересиливало усталость.

У раненого было такое чувство, как будто он сам надрывается, таща непосильный груз. Он словно ощущал каждое усилие пса-труженика, спасавшего обоим жизнь. Помочь бы… Ну, еще! поддай еще, голубчик, умаялся, поди… Если бы собаки умели потеть, большой пес, наверное, был бы весь в мыле, мокрый.

Сознание то оставляло, то возвращалось; в какие-то моменты ему казалось, что он начинает бредить наяву. Сколько их, собак, две, а может, одна? Но – нет, они были слишком разные.

А откуда у них сани-волокуши? Смешные мысли; да люди сделали, специально, чтоб вывозить с поля боя раненых; люди же научили и собак…

К счастью, спасение было уже близко.

Из леса высыпали бойцы в советской форме. На опушке, санитары окружили носилки. Раненого подняли и понесли.

– Сперва ее, – запротестовал он.

– Да не бойся, не бросим и ее.

Военврач быстро осмотрел рыжую; два санитара стали перевязывать ее. Собака благодарно смотрела на людей. Большой пес той порой отдыхал, растянувшись на зеленой лужайке.

– Поправится, – сказал врач. – Вылечим. На собаке быстро заживает. Они у нас уже давно работают так, на пару. Поработают еще…

– Спасибо им, – сказал едва слышно раненый и вместе с разлившейся по телу слабостью ощутил внезапно вспыхнувшую радость оттого, что жизнь и вправду снова вернулась к нему.

Крохотный, не отмеченный ни в каких сводках Совинформбюро эпизод на необозримых грохочущих просторах войны, но для него – вся жизнь.

Потом еще будет госпиталь, долгое лечение, белые халаты и запах йодоформа, операции и, наконец, снова в строй, битва на Одере и Красное знамя над рейхстагом и великое, ни с чем не сравнимое, незабываемое гордое чувство Победы, а в прозрачной коробочке из оргстекла всю жизнь будут храниться вынутые из его тела осколки немецкой мины – той самой, которая свалила его тогда. О чем он всегда сожалел: что никогда не узнает даже кличек своих неожиданных спасительниц. Просто – Маленькая и Большая…

Мы с Акбаром
(Записки бригадмильца)

Было это в Ленинграде, в первые годы после войны.

Если рассказывать по порядку, с чего это началось, то прежде всего надо вспомнить о Лидии Ивановне. Она у нас главный закоперщик, как говорит бабушка, с нее все и началось…

* * *

Лидия Ивановна – общественный инструктор клуба ДОСААФ по служебному собаководству и неутомимая активистка. Она живет с нами по соседству. У нее громадный черный пес Акбар. Каждый вечер Лидия Ивановна водит своего Акбара мимо нашего дома, а утром – обратно. Он охраняет меховой магазин.

В магазине, оставшись один, Акбар ложится на стол и молча глядит на улицу, положив голову на передние вытянутые лапы. Ребята соберутся у витрины, свистят, улюлюкают, чтобы он слаял. А он смотрит на них с пренебрежением: «Дураки вы, что вы тут кривляетесь. Лайте сами, если вам делать нечего…»

Зря никогда не слает. Мудр.

Акбар широкогрудый, сильный, а Лидия Ивановна невысокая, худенькая – но вы бы видели, как он слушает ее!..

Она – лучшая дрессировщица и сама обучила Акбара. Когда наши собаководы едут на Всесоюзные соревнования в Москву, возглавляет делегацию обязательно Лидия Ивановна. И щедро делится со всеми своим опытом.

Любительские собаки на испытаниях не сдадут зачета – потом у Лидии Ивановны очередь: она за месяц может выучить любую на медаль. Она знает всех собак наперечет, и они знают ее. Увидят на выставке – такое ликование! Мальчишки за ней ходят толпами.

Пожалуй, Акбар Лидии Ивановны больше всего и заразил меня желанием завести себе такого же друга.

Лидия Ивановна занимается собаками с раннего детства. А почему мне не попробовать? Сплю и вижу, что у меня такой же Акбар.

Недалеко от нашего дома есть больница. Раз вижу, выходит из калитки старуха сторожиха, горючими слезами уливается, ведет овчарку, в фартуке что-то к себе прижимает.

«Что, – спрашиваю, – случилось, бабуся?»

«Да вот, – отвечает, – велят продавать». Показывает на собаку. «Сколь годов при лазарете жила. Сад караулила. А ноне появился новый главный врач, разрази его нечистый дух. Гонит продавать. При больнице, слышь, собак держать не полагается. Не стерильно».

«А это что?» – спрашиваю. Вижу, в фартуке что-то копошится.

«Щенки это. Вот их тоже на базар…»

«Продай мне одного, бабуся».

«Купи, милый…»

«Почем?»

«А сколь дашь».

У меня было десять рублей – я отдал.

Акбар у Лидии Ивановны черный как сажа. И я взял черного. И кличку дал такую же – Акбар.

Мой Акбар – «искусственник»: пришлось выкармливать соской. Очень маленького отняли от матери. Однако вырос тоже – дай всякому, большой, крепкий. Лидия Ивановна говорит: от ухода.

Лидии Ивановны я сперва стеснялся, робел при встречах. Она мне казалась строгой. Да она и вправду строга – с лентяями, с распустехами, которым что бы ни делать, лишь бы ничего не делать. Как-то встречаюсь, Акбар сзади переваливается. Она меня остановила: «От кого щенок?» Я говорю: «От старухи сторожихи».

Она всегда так: если встретит на улице незнакомую собаку – непременно постарается выяснить: «Чья? Откуда привезли?»

«От родителей каких, – говорит, – спрашиваю?»

А я и что сказать, не знаю. Овчарка из больницы, и все…

«Эх ты, а еще собаковод!..» И пошла дальше. Потом оглянулась: «Приходи ко мне в кружок».

В кружке у нее и взрослые, и подростки. Занимаются при любой погоде. Мямлей да неженок Лидия Ивановна терпеть не может. Ребятня от ее занятий в восторге. Особенно, когда начинается дрессировка на злобу, охотников изображать «преступника» хоть отбавляй. Упрашивают наперебой: «Лидия Ивановна, самых злых – на меня!» А потом хвалятся друг перед другом, у кого халат порван сильнее.

Все, кто в кружке Лидии Ивановны, учатся на «отлично», недисциплинированный делается дисциплинированным, слабый – закаленным. Баловней она просто презирает.

А я, когда мы с ней познакомились, был… ну не то чтобы очень разболтанным, но… В общем, гордиться нечем.

Отец у нас геолог, вечно в разъездах. То на Алтае какую-то руду ищет, то на Кольском полуострове, то в Сибири. Мать – диспетчер треста – круглосуточно на дежурствах. Мы живем с бабушкой, маминой мамой. «Мы» – это я и моя младшая сестренка Танюшка.

Матери некогда, а бабка и недосмотрит. Учился кой-как.

Бабка сперва приняла моего Акбара в штыки: «Сам возись с ним». А после, смотрю, заботится: утром чашка уже полна, с едой, к вечеру – тоже. Мне напоминает, чтоб выгуливать не забывал. Танюшку шпигует, чтобы не лезла лишний раз к собаке, не надоедала.

Стал пропадать на дрессировочной площадке – тоже заворчала было вначале. После видит, что я и про уроки не забываю, даже хвалить принялась. А хвалить-то надо не меня, а Лидию Ивановну.

Не будешь хорошо учиться – из кружка вон! Поневоле перевоспитаешься… Переменил привычки. Прежде кутался – теперь хожу в одном свитере, презираю холод. Родители счастливы: не кашляю, не чихаю, круглый пятерочник.

Соседний двор слыл неспокойным. Все жильцы жаловались: вечно пьяные драки, хулиганство, бьют окна. Снуют какие-то подозрительные личности. Без милиции лучше не соваться.

Пропала детская коляска. А меня давно подмывало попробовать Акбара на серьезном деле. Подговорил сверстников. Решили проявить инициативу, «разгромить бандитов».

Пошли втроем, у всех собаки. Собаки выдрессированные, не просто «тяв-тяв». Овчарка, боксер и дог, точнее – дожиха.

Едва показались из арки ворот – с разных сторон высыпало с десяток парней и подростков в драных штанах. С ходу завязалось «ледовое побоище». Нас забросали каменьями. Я даже не успел спустить Акбара с поводка, как здоровенный булыжник угодил ему прямо в глаз, хорошо, что Акбар мотнул головой и удар пришелся со скользом. А дожиха решила, что это поноски бросают, носилась за ними. Совсем неученая оказалась. Ей кричат «фасс!», а она думает «апорт!». Пришлось ее спасать.

Дураки-то, впрочем, были мы, а не собаки…

В самый разгар сражения появилась Лидия Ивановна. Услышала собачий лай, гвалт – прибежала узнать, что случилось. Ее вмешательство спасло нас от окончательного позора. С ее Акбаром шутки плохи. Как пригрозила, что сию минуту приведет его, сразу все утихомирились. Уняла страсти, затем к нам с вопросом:

– Вы что здесь делаете?

Ну, мы туда-сюда, покрутили-покрутили и признались. Думали, сейчас будет разнос по первое число. И вдруг слышим:

– В принципе, вы это правильно придумали. Не с того конца начали. Ссамовольничали… Хочется работать с собаками?

– Хочется!

– Только смотрите, потом не хныкать, друзья…

А назавтра хлоп! – повестка из милиции. Явиться всем троим. Понятно: за скандал. Заработали голубчики. Пришли – там уже Лидия Ивановна сидит, дожидается. Свидетель.

Нас привели к начальнику отделения.

– Зачисляем вас в бригаду содействия милиции.

– Как в бригаду? Почему?

– Вот те раз – «почему?!» А в чужой двор с собаками зачем ходили? Лидии Ивановне что говорили… Или не хотите, что ли?

– Нет, хотим!

– Так в чем же дело? Идем навстречу вашему желанию.

* * *

…Таким манером мы с Акбаром и стали работать в бригадмиле. Лидия Ивановна все это устроила.

Глядя на нас, начали записываться и другие. Первое время собаководов-бригадмильцев включали («придавали», как выражается Лидия Ивановна) в обычные бригадмильские бригады при участковых уполномоченных. Потом возникли специальные бригады исключительно из собак и их владельцев.

Работа бригадмильской собаки – это, по сути, работа профессиональной милицейской собаки. Для того чтобы патрулировать в ночном городе, задерживать нарушителей общественного порядка и спокойствия, нужна собака смелая и злая.

Наш брат ребята, парни-комсомольцы, как с ума посходили. Осаждают Лидию Ивановну: «Травить, травить!» Хоть на телеграфный столб! Увлечены необычайно. Всегда была учеба, тренировка, а тут впервые настоящая работа!

– Смотрите только, костюмов не рвать! – наказывала всем Лидия Ивановна.

У нее чуть что – первая мысль: «Порвет костюм!..» Ее Акбар на своем веку их столько спустил с разных проходимцев, что, наверное, целой ткацкой фабрике надо год работать. Другой хулиган из-за покуса не шумит. Покус заживет. Собаки у нас вакцинированные, бешенства не бывает. А порвал одежду – плати.

Думаете, все к нам с самого начала относились хорошо?

Как бы не так! Сама же милиция на первых порах постоянно притесняла нас. Постовые милиционеры задерживали ночью. Приведут в отделение, там – списки активистов; проверят по списку – отпустят. Доказывай не доказывай – только список и выручал!

«Вам делать нечего, потому по ночам ходите», – говорили издевательски дворничихи.

Для начала за нами закрепили большой общественный сад. Мы приходим незадолго до закрытия. Надо обойти аллеи, предупредить граждан, что сад закрывается, будут спущены собаки. Собаки – на поводках. После закрытия обходишь еще раз. Теперь собаки не на привязи и по команде «ищи!» прочесывают все кусты. Если найдут кого-либо – не кусают, но облаивают (разумеется, при отсутствии встречных враждебных действий, если противная сторона ведет себя тихо). Это – «профилактическая работа».

Прежде в саду дежурили старушки сторожа. Процветало хулиганство, разная шпана лезла через забор, ломала насаждения, вытаптывала клумбы. После того как мы задержали несколько человек и сдали в милицию, все это быстро прекратилось.

Раз обнаружили большую кипу краденого толя. В темном уголке сада, в павильоне-раковине. Обычно там укрывались парочки, и мы обязательно заглядывали туда. Пришли – мой Акбар учуял новый запах, стал рыть, царапать лапами, и под кучей досок оказалось несколько рулонов толя. Толь был из музея, где шел ремонт.

В другой раз качалку детскую спасли. Ее тоже унес кто-то у зазевавшейся мамаши и припрятал до удобного момента.

* * *

Мне досталось ходить в паре с Попудрипкой.

Года два назад появилась в нашем клубе девица воображулистая. Все замуж старалась выйти. Потому и в клуб поступила: там народу много бывает. Собак боялась дико. Вся в завитых локончиках, в губной помаде. Через каждые полчаса открывает сумочку и пудрится, недаром – Попудрипка. А имя – Идея. Придумают же!

Около той же поры стал похаживать один душка военный в отставке. Дурак беспросветный. Как его в армии держали?! Наверное, оттого и в отставку уволили, что он только пенсию получать может. Говорил одними цитатами из передовиц. Начитается… за последние дни, конечно… и шпарит. На всех собраниях кимарит… засыпает со страшной силой. Только одним глазом поглядывает.

Наша Попудрипка быстренько окрутила его и уволилась.

С полгода ее не было видно. Потом, глядь, появилась опять. Но уже без мужа, без красавца своего. Вместо мужа завела собаку – овчарку Лукрецию. Стала активничать, посещать дрессировочную площадку.

И вот, что вы думаете, когда у нас начали уделять усиленное внимание бригадмильству, выбросили лозунг выдвинуть молодых, она и… выдвинулась. Попросила записать и ее. Между прочим сказала, что она поет. У нее меццо-сопрано.

Кто-то из мужчин усомнился в ее меццо. Она возмутилась.

Когда мне ее предложили в напарники, я хотел отказаться, да Лидия Ивановна остановила: «Может быть, с тобой перевоспитается».

Вот еще забота – Попудрипку перевоспитывать!

Идем по улице, а моя Попудрипка опять заводит:

 
Григорий, ты меня не любишь…
 

Голос пробует. И почему-то все из «Царской невесты».

Я говорю:

– Тише, жуликов распугаете!..

А она:

– Гришенька, ты прелесть. Ты мне нравишься. Только в тебе нет никакой лирики! Ну просто никакошенькой!

Но между прочим, к обязанностям относилась добросовестно. И Лушу – Лукрецию то есть – хорошо выучила.

Раз поздно вечером патрулируем. Она опять свое:

 
Григорий, ты меня не любишь…
 

А я слышу – заливаются тревожные свистки: старухи в саду на помощь зовут. Говорю Идее:

– Скорее!

Прибежали. Там – трое молодых хлыщей с огромными букетами. Наломали сирени. Двое дерутся, а третий кричит:

– Пустите собаку! Пустите собаку! Он его убьет, у него нож…

Оказался подвох, чтобы нас облапошить. Пока мы разнимали дерущихся, третий с сиренью тягу. Я спустил на него Акбара. Тогда эти двое – на меня. А Идея, не будь плоха, сейчас же Лушу с карабина – «фасс!». Та вмиг всех успокоила.

Тут подоспел участковый, забрал всех троих, а сирень повертел-повертел в руках и преподнес Попудрипке. Она была польщена чрезвычайно. Неделю потом говорила об этой сирени.

* * *

Особенно много всяких происшествий под праздник.

Под Первое мая, помню, было. Иду, вижу, двое пьяных с кульками, пакетами. Хорошо одеты, с подарками для жен, а сами еле на ногах держатся. А к ним прилаживается детина, тоже будто пьяный. Я отогнал его: «Уйди!» Он поглядел на меня, на Акбара. Видит, лучше не связываться – отстал.

Один из пьяных брел-брел, упал у забора. Что делать? Оставить – наверняка разденут и подарки унесут. А я один, без Попудрипки. Мы, когда очень много работы было, разделялись.

Привязал около лежащего Акбара, второго отвел к дворнику. Потом за первым вернулся. А этот, детина, уж опять тут. Да к Акбару разве подступишься? Сам останешься без брюк…

* * *

Одно время у нас в городе наблюдалась эпидемия краж ондатровых шапок. В магазины поступила большая партия этих шапок, их раскупили. Ондатра – мех ценный. И началось… Прямо-таки настоящая охота за ондатровыми шапками. Едва кто-либо появится в такой шапке, у него ее с головы – цоп! – и поминай как звали.

Похитителей видели не раз, но задержать никак не удавалось.

Я с Акбаром был в отделении милиции. Вдруг вбежал гражданин: сорвали шапку. А я к тому времени Акбара уже довольно хорошо по розыскной службе отработал. Собаке дали понюхать руки пострадавшего, я вывел Акбара на место происшествия, приказал «иди!», и он повел нас. Сначала – во двор, потом по лестнице на голубятню (позднее выяснилось, что лестница была переставлена, но это не запутало собаку), потом – кругом… Темнят, прохвосты; либо Акбар сбился со следа. Двор был проходной; мы обежали вокруг дома и в другом дворе захватили двух парней. Они хотели бежать, оказали сопротивление, но против овчарки все бесполезно. У одного за пазухой была спрятана шапка. Акбар работал верховым чутьем.

С этого дня кражи шапок на нашем участке прекратились.

* * *

Но все это, в общем, были мелочи, пустяки, в некотором роде подготовка к более крупным мероприятиям.

Район наш, Василеостровский, большой, тянется на много километров. В него входят два кладбища – лютеранское и братское, оставшееся от Великой Отечественной войны. За кладбищами – пустырь, который заканчивается прибрежной песчаной косой. С одной стороны море, с другой – река Смоленка, кричи – никто не услышит. Территория незастроенная, безлюдная и в ночную пору, прямо сказать, жуткая. Чтобы никто не ходил, туда, ее обнесли проволокой, забором.

Что там творилось, за этой проволокой, описать невозможно. Насилия, убийства. Постоянное обиталище картежников. Играли, конечно, по-крупному, раздевали друг друга до последней нитки. В соседнем Выборгском районе совершат кражу, здесь – «хаза», сборное место, делят и прячут добычу.

Жулья этого развелось после войны – дышать нечем. В войну было не до него. Под шумок-то оно и развелось.

Теперь здесь неузнаваемо. Строительство. Скоро будет газгольдерная станция. А тогда прямо-таки страшный район был.

Городские власти решили покончить с этим гнездом преступных элементов. Дали команду милиции, милиция обратилась за содействием к нам. Мы, конечно, с радостью. Разработали план кампании по всем правилам военной стратегии. Ходить только группами, в одиночку ни под каким видом. У каждой группы свой ночной маршрут. Скажем, моя группа идет от улицы Герцена до улицы Желябова. А навстречу нам движется другая, тоже с собаками. На середине мы встречаемся. Если заметим где-либо что-либо подозрительное, вместе окружаем это место, выясняем. Не вырвешься.

Совместно с милицией провели несколько ночных рейдов. Результаты не замедлили.

В первый же рейд мы с Попудрипкой привели троих. Все они оказались ранее судимыми, рецидивистами. На одного даже был объявлен всесоюзный розыск. В ту же ночь обнаружили и улики – награбленное добро.