Текст книги "Голгофа XX века. Том 1"

Автор книги: Борис Сопельняк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

А формально все вроде бы правильно: и революционная бдительность соблюдена, и большевистская гуманность налицо – что такое год концлагеря, если и не таких, как этот старик, расстреливали сотнями.

В принципе судьба Константина Эдуардовича была предрешена – он должен был погибнуть. Но… служили в ЧК и другие люди, не такие, как Ачкасов. Одним из них был начальник Особого отдела МЧК Ефим Георгиевич Евдокимов. Не знаю, что он сделал с Ачкасовым, но всю его подлую работу Ефим Георгиевич перечеркнул своей собственной резолюцией, к тому же написанной красными чернилами: «Освободить и дело прекратить. Е. Евдокимов. 1.12.19».

И – все! Циолковский оказался на свободе. В тот же день произошел довольно любопытный казус: Константин Эдуардович не смог сесть на поезд, растерялся и не знал, где переночевать. Он не придумал ничего лучшего, как вернуться в тюрьму и попросить ночлега там. И что вы думаете, в нарушение всех правил, его пустили в камеру, а утром отправили в Калугу.

Это-то и дало ему основание написать в одном из писем: «Заведующий Чрезвычайкой очень мне понравился, потому что отнесся ко мне без предубеждения и внимательно». Некоторые исследователи решили, что речь идет о Дзержинском. Нет, с Дзержинским Константин Эдуардович не встречался – это точно, иначе в деле № 1096 непременно была бы его резолюция.

А вот Ефим Георгиевич Евдокимов оказался самым настоящим ангелом-хранителем и спасителем Циолковского. К сожалению, судьба самого Евдокимова не столь благополучна: будучи кавалером ордена Ленина и пяти орденов Красного Знамени, в 1940-м он был репрессирован и лишь в 1956-м посмертно реабилитирован.

* * *

Недавно я побывал в Калуге и встретился с правнучкой Константина Эдуардовича Еленой Алексеевной Тимошенковой. Она работает в Доме-музее прадеда и бережно хранит все семейные реликвии. Вместе с ней я поднимался в «светелку» – ту самую комнату, где его арестовали, сидел в его кресле, держал в руках слуховые трубки, прикасался к рукояткам станков, на которых работал великий старец.

Говорят, что дом Циолковского хранит ауру его духа, что присутствие Посланца Космоса ощущается здесь до сих пор, что время от времени над домом появляются весьма загадочные облака – то в форме креста, то напоминающие очертания букв «Ч», «А» и «У» – так бывало и при жизни Константина Эдуардовича. А многие видели, как в этом доме начинают дрожать от возбуждения экстрасенсы – они уверяют, что здесь какая-то особая энергетика.

Не знаю, так ли это или не так, но вот то, что, находясь в доме Циолковского, ощущаешь небывалый подъем, если хотите, просветление ума – это точно, испытал на себе. Подтверждаю и другое: пообщавшись с Циолковским, очищаешься от скверны, сбрасываешь с души всяческую шелуху, устремляешь глаза к небу и думаешь не а ценах и скандалах в Думе, а о том, ради чего явился на этот свет – о Вечном, Прекрасном, о Душе и Боге.

Мы очень мало знаем о Циолковском, а если и знаем, то лишь как о человеке, указавшем дорогу в космос. А вот зачем он ее указал, ответ в его философии. Почитайте его «Очерки о Вселенной», «Горе и гений», «Причину Космоса», «Ум и страсти», «Монизм Вселенной», и вы откроете для себя целый мир, вы найдете ответы на многие волнующие человечество вопросы, в том числе и на такие, как что делать и кто виноват…

По свидетельству современников, пребывание на Лубянке Циолковского потрясло, во всяком случае, когда он добрался до дома я постучал в дверь, жена его не узнала. Но вот что поразительно: он не затаил обиды ни на чекистов, ни на виновника его злоключений А. Я. Федорова. Больше того, после освобождения Киева от деникинцев Константин Эдуардович возобновил с ним переписку и даже обсуждал вопрос о переезде на постоянное место жительства в Киев. Еле-еле уговорили его калужане не покидать их город.

Определенную роль сыграло в этом то, что советская власть признала наконец в Циолковском ученого, составляющего национальную гордость. В 1921 году появился весьма красноречивый по тем временам документ, подписанный Лениным.

«Постановление Совета Народных Комиссаров в заседании от 9 ноября 1921 г.

Рассмотрев вопрос о назначении тов. К. Э. Циолковскому пожизненной усиленной пенсии, постановили:

Ввиду особых заслуг ученого-изобретателя, специалиста по авиации, назначить К. Э. Циолковскому пожизненную пенсию в размере 500 (пятьсот) тысяч рублей в месяц с распространением на этот оклад всех последующих повышений тарифных ставок».

Калужское начальство тут же помчалось к знаменитому земляку с предложением услуг: чем, мол, можем быть полезны, не нужно ли чем-либо помочь? И, знаете, чего попросил Константин Эдуардович?

«Я очень люблю гречневую кашу, – сказал он, – а в магазинах нет гречневой крупы». Само собой, этой крупой его обеспечили на всю оставшуюся жизнь.

Впереди был самый плодотворный и самый счастливый период жизни Циолковского: работа над новыми моделями дирижаблей и аэропланов, статьи о полете в космос, книги на философские темы, награждение орденом Трудового Красного Знамени, прогремевшее на всю страну празднование 75-летнего юбилея, признание его заслуг учеными всего мира… Страшно подумать, что всего этого могло бы не быть, что все могло оборваться холодным декабрьским утром 1919-го, что один из величайших людей России мог сгинуть в подвалах Лубянки…

Заговор любителей собак

Среди сотен террористических актов, успешно предотвращенных доблестными советскими чекистами, среди тысяч «врагов народа», мечтавших отправить на тот свет горячо любимого вождя народов, среди многих и многих дел, прогремевших в тридцатые годы, как-то незаметно и без лишнего шума прошел процесс контрреволюционной группы, свившей себе гнездо в Московской окружной школе военного собаководства.

По делу проходило семь человек, трое из них были расстреляны, а остальные получили довольно солидные сроки. Так что речь шла не о неправильной дрессировке собак и не о том, что их учили лаять по-немецки, речь шла о намерении организовать покушение на Сталина и о попытке организации вооруженного восстания.

Ликвидировать вождя с помощью должным образом обученных собак невозможно, захватить с их помощью Кремль – тем более. Так на что же рассчитывали дрессировщики, инструкторы и врачи этой школы? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к делу № 1810, которое было завершено в январе 1933 года.

Сталина надо убрать!

Все началось с того, что в школе военного собаководства появился врач-одногодичник, то есть призванный в армию на один год, Николай Зинин. Человек он был компанейский, много читал, любил порассуждать о политике, но друзей пока что не было, а с собаками не очень-то разговоришься. И Николай завел дневник. Первое время его записи носят весьма нейтральный характер, во всяком случае о политике – ни слова.

«10.10.1932 г.

Говорят, что весь контингент призванных в этом году врачей хотят оставить в кадрах. Единственной хорошей стороной этой неприятной истории является то, что я смогу снабжать жену продуктами. Армия – это единственная часть в социалистической стране, где государство еще считает нужным обувать, одевать и хоть как-то сносно кормить людей. Впрочем, это вполне понятно: в случае чего, вся надежда на хорошо откормленную армию.

Я получаю на руки красноармейский паек, который выглядит довольно внушительно. В месяц мне полагается: 7,5 кг мяса, 10 кг картофеля, 13 кг черной муки, 1 кг сахара, 100 г чая, 700 г сала, 1 кг подсолнечного масла и 8 кг белой муки. На рынке это представляет огромную, прямо-таки баснословную ценность».

Но буквально через два дня тональность записей резко меняется. Николаю сообщают о болезни матери, он просит увольнительную, но его не отпускают. И тогда он пишет: «Будь они прокляты, властители наших судеб». Пока что непонятно, о ком идет речь – о старших командирах, руководстве школы или о тех, кто призвал его в армию. Все прояснилось буквально на следующий. день.

«14.10.1932 г.

Расстроенный, я не мог должным образом отметить выдающегося события нашей жизни – постановления ЦК ВКП(б) об исключении из партии 24-х видных коммунистов, в том числе Зиновьева, Каменева, Петровского и других. Сейчас они, вероятно, во внутренней тюрьма ОГПУ. За что? В «Правде» пишут, что эти «враги» не раз говорили, что сталинский ЦК завел страну в тупик. И это называют клеветой?! Какая же это клевета!

Старая гвардия исчезает: часть вымерла, а часть изгнана из партии узурпатором из Закавказья».

Теперь, когда объект критики определен и почти что назван по имени, Николай окончательно осмелел.

«Ha днях из Смоленска приезжала жена нашего инструктора Ивана Самойлова. Мы слушали ее рассказы с содроганием: там страшный голод, служащим дают по 150 г хлеба в сутки – и все.

Как оказалось, такая же ситуация в Самаре, Нижнем Новгороде и даже в благодатном Ростове-на-Дону. Везде и всюду голод, рвань, разруха, а также суды и расстрелы. Так дальше продолжаться не может! Выход, хоть какой-то, должен быть найден. Иначе – катастрофа!

Как только свергнут этого идиота с усами и трубкой, как только изменится курс партии, я подам заявление о вступлении в ее ряды, чтобы бороться за правильный курс, ведущий к социализму, чтобы Россия стала поистине Великой. Все преобразования возможны и имеют смысл только через Великую Россию. И никак иначе!»

Если бы Николай только вел дневник и втихомолку его перечитывал, как знать, может быть, и не было ни арестов, ни расстрелов, но он начал говорить, а это в стране всеобщего благоденствия и единства было смертельно опасно. К тому же уши были не только у людей и собак, они были и у той нелюди, которая своей профессией выбрала стукачество. Не исключено, что одного из таких стукачей до глубины его пролетарской души обидела запись в дневнике Зинина, которую он и не скрывал.

«15.10.1932 г.

Армия вырабатывает особый тип людей. Редко-редко встретишь культурного, более или менее развитого командира с запросами интеллигента хотя бы средней руки. Обычно это люди абсолютно ничем не интересующиеся. Даже на свою непосредственную работу они смотрят с отвращением.

В библиотеку, которой я временно заведую, они не ходят и ничего не читают. В театре бывают только тогда, когда присылают бесплатные билеты. Язык у них такой, каким был в деревнях и городках: «итить», «давеча», «вчерась», «евонный», «ихний» и пр. и т. п. Но даже эти слова они не могут связать без мата. Самое поразительное, нормальных слов в их речи все меньше, а матерщины все больше – и они прекрасно понимают друг друга.

Правда, говорят, что в высшем комсоставе есть весьма даровитые люди, но они, как правило, из «бывших», которых почему-то не тронули.

А как же наши красные офицеры пьют! Пьют все и, что самое интересное, втихомолку, чуть ли не под одеялом – видимо, боятся друг друга».

Ничего удивительного, что о дневнике Зинина и его разговорах очень скоро узнали в Особом отделе. Когда его вызвали для беседы, то дали понять, что максимум, что ему грозит, это гауптвахта. Но когда сделали обыск и нашли не только дневник, но и проект программы русского фашизма, Зинина пришлось арестовать.

Поразительно, но ни запираться, ни отнекиваться Николай не стал, создается впечатление, что он не понимал, чем ему это грозит, и даже бравировал своей оппозиционностью.

– Мои антисоветские и антисталинские убеждения сформировались еще в студенческие годы, – заявил он на первом же допросе. – Я считаю, что ЦК ведет неверную политику в деревне, что коллективизация это чистой воды вредительства, что большим преступлением является исключение из партии Зиновьева, Каменева, Петровского и других. Я убежден, что среди рядовых членов партии зреет глубокое недовольство, а так называемое единство держится на сталинской диктатуре. Такая политика губительна для страны!

Прибыв по мобилизации в ряды Красной Армии, я увидел, что она в ужасном состоянии, а красные офицеры поражают своим дремучим невежеством.

– Вели ли вы на эти темы разговоры с кем-нибудь из сослуживцев? – поинтересовался особист.

– Вел. Чаще всего с инструктором Хаковым, лекпомом Аброшиным и врачем Струтсовым.

Надо ли говорить, что в тот же день вое трое были арестованы… Первым на допрос вызвали Михаила Аброшина.

– Что вас побудило стать на антисоветский путь и войти в контрреволюционную группировку? – спросил следователь.

– Вы же и побудили! – рубанул Михаил. – Отца раскулачили и сделали нищим, брата отправили в ссылку, а свояка вообще расстреляли.

– А как вас втянул в свою группу Зинин?

– Случайно… Я вешал в библиотеке портрет Сталина, а тут вошел Зинин и со смехом сказал: «Зачем вы его вешаете? У Ленина хоть лицо благородное, а у Сталина рожа как у чистильщика сапог!» Мы посмеялись вместе, а потом поговорили… Я понял, что он ищет политических единомышленников. Меня устраивало, что он ненавидит советскую власть и жаждет свержения Сталина. Устраивало даже то, что в отношении Сталина он хотел применить террористический акт, а потом организовать вооруженное восстание.

Затем взялись за Алексея Хакова.

– Как же вы, красноармеец Хаков, дошли до жизни такой?! – начал с укора следователь. – Ведь вы же из крестьян-бедняков, в Красной Армии более двенадцати лет, стали одним из лучших инструкторов-дрессировщиков, отмечены командованием – и вдруг, член антисоветской, контрреволюционной группировки! Зинин вас сбил с истинного пути, да?

– Почему же, Зинин? – не заметил подсказки Хаки». – Я и сам не слепой, сам вижу, что забрались совсем не в ту степь, что народ, голодает, вымирает целым» деревнями, а партийные секретари жируют. Раньше не с кем было об этом поговорить, а когда, появился Зинин и стал открыто называть Сталина сволочью, узурпатором и идиотом, я понял, что мы с ним единомышленники.

– А о терроре вы говорили?

– Говорили. Зинин, например, не раз заявлял, что готов собственными руками убить Сталина. Пусть, мол, при этой погибнет и он, зато войдет в историю как выдающаяся личность.

– И вы с этим соглашались?

– Да. Я тоже считал, что Сталина надо убрать!

Потам допрашивали, инструктора дрессировки Ивана Самойлова, ветеринарного врача Серафима Струкова, добрались и до квартирного соседа Хакова священника Новогиреевской церкви Александра Модестова и дьяка Ивана Смирнова. Само собой разумеется, всех их вынудили признать себя членами антисоветской группы Зинина, планировавшей «переход на путь открытой вооруженной борьбы с советской властью и организацию покушения на товарища Сталина».

Попала в эту мясорубку и жена Зинина – Антонина. В декабре 1932-го ей дали отпуск в. поликлинике, где она работала фельдшером, и даже помогли с путевкой: так она оказалась в Пятигорском санатории ОГПУ. Народу в декабре мало, погода скверная, поэтому Антонина много читала и каждый день строчила мужу письма. Одно из них подшито в дело и потому сохранилось.

«Дорогой мой Кольчик!

Скучаю без тебя страшно, вот и строчу уже четверное письме. Моя жизнь течет тихо и спокойно.: сплю, читаю и без конца ем. Здесь такая чудесная библиотека, такие книги, много запрещенных – я стараюсь читать в библиотеке ОГПУ именно запрещенные книги. Вчера взяла мемуары Краснова, Деникина, Юденича и. Врангеля – и читаю их запоем.

Целую крепко! Твоя Антонина».

Сколько было вокруг этого письма закрытой переписки и всякого рода запросов! Кто разрешил выдавать эти книги, почему они хранятся не под замком, а в библиотеке и пр. и т. п.

Николай на письма жены отвечал регулярно, как всегда, был несдержан, восторгался не только белыми генералами, но даже батькой Махно, считая его «лучшим знатоком крестьянства и решительным человеком – только такие, как он, могут свергнуть Сталина».

Как бы то ни было, у Антонины накопилась целая пачка писем от мужа, которые она бережно хранила. Вернувшись в Москву, Антонина узнала, что муж арестован, а на квартире был обыск. И знаете, что она сделала с письмами? Никогда не догадаетесь! Прекрасно понимая, что письма могут служить серьезной уликой, она… Думаете, рвет на мелкие кусочки или сжигает? Нет, ей это и в голову не приходит: уничтожить письма любимого человека – это не просто кощунство, это страшный грех. И она бежит к ближайшей подруге, которая к тому же еще и родственница, и просит спрятать письма мужа до лучших времен. Та вроде бы колеблется, то соглашается, то не соглашается, а тем временем шепнула мужу, чтобы тот сбегал в ближайшее отделение ОГПУ. Тот не заставил себя уговаривать – и вскоре вернулся с оперативниками.

Такие вот были времена, такие нравы… Высочайшей пробы благородство преспокойно уживалось с высочайшей пробы подлостью. К счастью, для Антонины Зининой пребывание в Бутырке было недолгим: в деле есть постановление об освобождении ее из-под стражи «в связи с установленной непричастностью к делу № 1810». Напомню, что это был сравнительно мягкий по приговорам 1932 год. В 1937-м жены «врагов народа» получали не менее семи-восьми лет, а то и «вышку».

Нас спасет русский фашизм!

Не удивляйтесь, но именно такой лозунг выдвинул в своей программе переустройства жизни в Советском Союзе Николай Зинин. Не забывайте, что Гитлер еще не пришел к власти, что о войне никто не думал, концлагерей не было, евреев не уничтожали, а славян не считали низшей расой. Фашизм тогда воспринимался как национал-социализм, то есть то, за что боролись большевики, но с национальной окраской. В понимании русского это было не что иное, как борьба за создание Великой России. Когда на одном из допросов у Зинина спросили, сам ли он составлял программу или ему кто-то помогал, то ответил он довольно своеобразно.

– Сгусток программы мой, а идею позаимствовал у Дайдера.

– У Дайдера^? Кто такой Дайдер? – встрепенулся следователь. – Иностранец? Где служит? В каком звании?

– Да нигде он не служит, – улыбнулся Зинин. – Его вообще нет на этом свете.

– Умер? Расстрелян?

– Он даже не рождался Но никогда не умрет, потому что расстрелять его невозможно.

– Невозможно?¹ – изумился следователь. – Кому вы это говорите!

– Дайдера невозможно расстрелять, потому что он живет вот здесь, – постучал Зинин по своей голове. – Дайдер – литературный герой. Его придумал писатель Анов и вывел этого белогвардейца в рассказе «Пыль».

– Ах, вот оно что, – усмехнулся следователь, – литературный герой… Но расстрелять его можно… если бабахнуть по той голове, в которой он живет.

– Таких голов много, – сразу помрачнел Зинин.

– Ничего, патронов у нас хватит, – зловеще ухмыльнулся следователь. – Так поведайте нам, бывший красноармеец Зинин, что вы взяли у этой белогвардейской сволочи Дайдера, а что придумали сами.

– Дайдер обозначил цель – свержение советской власти, и метод – ставка на взрыв изнутри. Интервенция уже не пройдет – это ясно. Все остальное – мое. Я убежден, что нашей опорой должно быть раскулаченное крестьянство – таких людей миллионы, а также казачество и исключенные из партии оппозиционеры. Нельзя забывать и о молодежи, которую не принимают в вузы из-за непролетарского происхождения. Короче говоря, недовольных в нашей стране – легионы. Если их объединить и дать хорошие лозунги – большевикам несдобровать. Но чтобы их объединить, нужна партия, такая, как у Муссолини. Ведь итальянских фашистов было ничтожно мало, а теперь их больше, чем у нас коммунистов.

– Значит, партия должна быть фашистской? – уточнил следователь.

– Именно фашистской. Но в то же время русской по духу. Русский национал-социализм! Это будет протестом гнилому еврейскому интернационализму. Со временем за нами пойдут и многие коммунисты, особенно пролетарского и крестьянского происхождения: они сохранили русское лицо и у них в крови неприязнь к еврейскому интернационализму. И вообще, я глубоко убежден, что национальные струны – самые чувствительные, важно умело их тронуть – и люди пойдут за нами, не рассуждая.

– А террору в вашей программе место есть?

– В принципе, я против террора, так как он ничего не решает. Эсерка Каплан помогла отправиться на тот свет Ленину – его место занял Сталин, если убрать Сталина – в его кресло сядет Каганович. Ну и что? Линия-то останется прежней… Но Сталин – случай особый. Он заслуживает того, чтобы его убрали. Никто не причинил России столько бед, сколько он, а за это надо платить – платить своей жизнью.

– И как вы намеревались это сделать?

– Как – это второй вопрос. Я бы придумал, как с ним рассчитаться. Главное, я пришел к выводу, что это необходимо сделать.

– И вы этого не скрывали?

– От своих друзей – нет. И, должен упредить ваш следующий вопрос, они меня в этом поддерживали.

Трудно понять, чем руководствовался Николай, так откровенно беседуя со следователем, скорее всего он решил, что терять ему уже нечего, так пусть хоть в протоколах допросов и он, и его взгляды выглядят достойно.

А 27 января 1933 года состоялось заседание печально известной «тройки» ОГПУ. Николая Зинина, Алексея Хакова и Михаила Аброшина приговорили к расстрелу, Ивану Самойлову и Александру Модестову дали по пять лет, Ивана Смирнова сослали на три года, а Серафим Струков получил три года условно.

* * *

Странные испытываешь чувства, закрывая папку с делом № 1810. С одной стороны, нам никогда не понять, на что рассчитывали бунтовщики той поры – до Сталина им не добраться, крестьянство не поднять, казаков к вооруженному выступлению не подтолкнуть. А с другой – так и хочется воскликнуть словами поэта: «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя!» В наше – это, самой собой разумеется, не в нынешнее, а в то, которое стало далекой историей.

Был страшный репрессивный аппарат, была нелюдь, готовая за похлебку пытать и стрелять, были партийные бонзы, сметающие ради власти все и вся на своем пути, но были честные и чистые люди, понимающие, что страна превращается в огромный концлагерь, что идеалы революции давным-давно попраны, что Россию нужно спасать. Как? Этого они зачастую не знали, но в том, что нужно бороться, были уверены. И платили за это самым дорогим, что есть у человека, – своей жизнью.