Текст книги "Лесные сторожа (Повесть и рассказы)"

Автор книги: Борис Сергуненков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Опилки

Каких только неприятностей не приключится с тобой, если ты в лесу новичок, если не сможешь отличить ольхи от осины, а поганый гриб от белого гриба! Тут и насмеешься и наплачешься вволю.

Пилили мы с дедом дрова. День был ветреный. Резкие порывы ветра раскачивали верхушки сосен, гнули голые ветви берез. Лес шумел неодобрительно.

Ветер дул в мою сторону и порошил опилками. Я щурился, защищался рукой, но легкие кусочки дерева так и норовили попасть мне в глаз.

– Проклятые опилки, – сказал я. – Нет такой пилы, чтобы пилила без этой дряни.

– Где пила, там и опилки, – многозначительно сказал дед. – Чужая пила в лес – жди беды.

Это был мой первый месяц работы лесником. Мне только и казалось, что лес полон браконьеров, рубящих и пилящих деревья. Целыми днями я вышагивал по обходу, прислушиваясь: не стучит ли топор, не визжит ли пила.

Вот и теперь; хоть и вечер и непогода, я отправился в дозор. Да и слова деда меня подхлестнули: а вдруг он видел в моем квартале порубку и промолчал? Надо проверить.

Иду я по неглубокому снегу, слушаю, как шумит ветер в соснах. Глядь – что это? Под небольшой березкой лежат на снегу опилки и так явственно выделяются, белые, свежие. Я к другой березе – опять опилки, к третьей… Что за черт!

Следов человеческих не видать, пней тоже нет, а опилки набросаны под всеми березами.

Прибежал я на кордон. Растолкал деда:

– Вставай, беда. У меня опилки под каждым деревом. А пней нет.

– Не торопись, – отвечает дед спросонья. – «Опилки, опилки». Взойдет солнышко – все узнаем.

Насилу уговорил меня дед дождаться утра. Всю ночь гудел не переставая ветер и скрипела под его напором наша маленькая избушка.

Всю ночь снились мне топоры, пилы, вороватые браконьеры и сгубленные березы.

Чуть свет отправились мы в лес.

Подошли к березам. Стоят они в снегу, отливая розовым, словно утренний мороз подрумянил им щеки.

– Вот, – говорю я и показываю на опилки.

Дед наклонился, взял пальцем щепотку снега. Пальцы у деда толстые; снег сразу растаял, а на пальцах остались какие-то маленькие белые соринки.

– Действительно, – ехидно сказал дед, – откуда могли взяться эти опилки?

И поднес соринки к моим глазам.

– А ну, погляди.

Это были обыкновенные березовые семена. Сильный ветер теребил березовые шишечки и рассыпал семена на снегу. А я-то принял их за опилки.

– Где пила, там и опилки, – сказал дед, – а где упало семя, – быть лесу.

Находка

У нас в лесу такой закон: нашел оброненную вещь – верни хозяину. Хозяин всегда найдется и отблагодарит.

А тут случилась досадная история.

Как-то поздней осенью пришел дед с обхода и заявляет мне, что увидел в лесу находку, но возвращать хозяину не собирается.

– Как тебе не стыдно! – напустился я на деда. – Кто-то потерял свою вещь, ищет ее. Может, она дорога ему как память, а ты не хочешь возвращать. А если бы ты потерял свое ружье, а я нашел и не отдал?

Совестил я деда долго, и в конце концов он согласился вернуть находку хозяину.

Это было в дальнем квартале, и нам пришлось идти просекой, а потом дорогой. Снег был неглубокий, – под ним земля, бугристая, твердая. Сапоги натыкались на бугры и стучали, как о деревянный настил.

Мы вошли в ельник. На снегу лежал лосиный рог, огромный, с девятью отростками. Широкая, похожая на ладонь пластина была коричневого цвета, а отростки чуть светлее. Видно, лось потерял рог недавно: на свежем отломе кости не исчезло расплывшееся пятнышко крови.

С трудом я поднял рог с земли. Он был тяжелый.

– Как же лось без рога будет? – спросил я. – Теперь он пропадет.

– Без рога не без зубов, – ответил дед. – Рога у него каждый год новые вырастают.

Мы взяли находку и пошли домой. Стали выходить из ельника, – дед дергает меня за рукав и шепчет: «Гляди!» – и показывает рукой на кусты. Я долго приглядывался и не мог понять, что там заприметил дед. Я видел на снегу две белые березки; они стояли неподвижно и вдруг затанцевали. «Что за штука, – подумал я, – березки и вдруг танцуют!»

Я стал вглядываться зорче. Да это не березки, это ноги лося! Вот и сам лось стоит, сливаясь с темным кустарником. Теперь я вижу его низкое туловище, огромную голову, глаз, даже волосики усов.

Но что это? На голове у лося один-единственный рог, а другой точно такой же я держал в руке. Та же коричневая пластина и девять отростков, сглаженных на концах. Свою ношу я еле удерживал в руке, а лось нес ее, как пушинку. Он тихонько покачивал рогом, и голова его при этом слегка перевешивала в одну сторону.

Однорогого лося я видел впервые.

Лось подошел к толстой ели и стал тереться рогом о ствол дерева. Мне было видно, как на уровне его головы на коре появились заметные царапины. Я встречал их и раньше. Я громко сказал деду:

– Видишь, дед, лось пришел за твоей находкой. Э-ге-ге, единорог, забирай свою пропажу.

Лось встрепенулся, две березки пришли в движение и затерялись в кустарнике.

– Видишь, дед, лось пришел за пропажей, – повторил я.

– Бестолочь, – сказал дед. – Он хотел подарить тебе второй рог, да увидел, что парень ты никудышный, и унес другим людям.

Елки купаются

У нас лето бывает летом. А к елкам оно приходит зимой.

В июльский полдень у речки разденутся под елкой счастливые мальчишки и ну барахтаться в реке. А порыжевшая елка стоит в это время у раскаленного обрыва и с завистью глядит на них.

Но вот зима – и елки веселеют. Иголки у них становятся зелеными, зелеными, зелеными.

Ночью пойдет снег, а утром встанешь – кругом бело. Елки протянули свои ладошки, и в каждой ладошке до краев снежных брызг.

Отяжелевшие молчаливые елки с замиранием ждут какого-то важного события день, другой.

В сумерках открывается утро. Заявится ветер и начнет прохаживаться по лесу. Выскочит из редкого осинника, дунет слева, дунет справа и вдруг как пыхнет на ладошки: пых! пых! – за снежным облаком не увидишь ни взъерошенных иголок, ни смоляных капель на стволе. Все потонуло в белой пурге.

Елка вздрогнет и давай взмахивать руками, поводить плечами, ежиться под холодными струйками снега.

До чего приятно купаться на морозе!

Ветер горячится, рвется из осинника все порывистее, сильнее – пых! пых! Ладошки раскачиваются из стороны в сторону. Снег глыбами плюхается на землю.

Толкнет ветер в спины озябших мальчишек. Крикнет:

– Что, завидно?

– Ничего, мы летом…

Тетерки в кармане

Это был веселый случай, и, если б не мое любопытство, я бы о нем ничего не узнал.

Всю зиму дед возбуждал во мне зависть. Как ни придет с обхода, обязательно вытащит из обширных карманов своей шубы одну-две тетерки и снисходительно скажет:

– А твое дело – перья выдергивать да сковородкой на плите вертеть!

Дед ходил в обход без ружья, и я удивлялся, как он мог раздобыть тетеревов. Их с ружьем не всегда добудешь.

– Как ты, дед, тетеревов ловишь? – допытывался я у него. – Не голыми же руками?

– Зачем руками! – невозмутимо отвечал дед. – Руки хорошо, а глаз еще лучше. У меня глаз такой, заворожительный. Как гляну на тетерку, так она сама ко мне в карман сигает.

Конечно, разговор о дедовом «заворожительном глазе» принять всерьез я не мог, но узнать, как без ружья он охотится на птицу, очень хотелось. Любопытство так разбирало меня, что я решил подглядеть.

Утром отправился дед в обход, а я за ним. Прячусь за кусты да за стволы деревьев, чтобы он не увидел.

Вышли на просеку. Эта просека появилась недавно, когда проводили высоковольтную линию. Поставили на ней высокие мачты, между ними повесили толстые провода. Узкая тропинка вьется прямо под проводами и уходит в глубь леса. Провода висят низко, иней сыплется с них и искрится в морозном воздухе.

«Чего бы деду под проводами ходить, – думаю я, – никогда еще раньше такого не было».

Дед по тропинке идет медленно и все по сторонам поглядывает. Заметил что-то, сошел с тропинки, подобрал на снегу какой-то темный комочек, сунул в карман – и дальше. И, снова по тропинке топ-топ, только снежок под его валенками похрустывает.

Что подбирал дед на просеке, я узнал сразу. Но под проводами, оказывается, разгуливал не только он. Я стоял тихо, и метрах в ста от меня юркнула рыжая лиса – почуяла, голубушка, добычу и пожаловала на завтрак.

Зимой тетерки табунятся. Табунком они летают над лесом низко. Деревья, ветви они различают, а провода – нет. Полет у них быстрый, стремительный. Ударятся на лету о толстую проволоку, что натянута между столбами, и падают на землю. Мне рассказывал один охотник, что на севере, где электрифицировали железную дорогу, жители местных сел подбирали убитых тетерок у полотна корзинами.

Вот и Лиса Патрикеевна почуяла любимую пищу. Но сегодня она заспалась, дед ее опередил. А завтра? А послезавтра?

Декабрь принес долгие черные ночи; они наступали внезапно, словно кто-то закрывал тяжелые ворота и приоткрывал их утром, при бледном угрюмом рассвете. Снегом завеяло дороги, наш двор; темень колола глаза; лес, небо, земля – все терялось в черноте. В такую пору, набродив пустых следов, исцарапав лицо о мерзлые ветки, чувствуешь себя затерянной снежинкой в поле.

Вначале дед уходил с рассветом, а потом все раньше и раньше.

Чтобы оправдать столь ранние прогулки, он много говорил о бдительности и обязанностях лесника. Но неизменно возвращался теперь с пустыми карманами.

Как-то в обед, похлебывая постный суп, я сказал ему будто невзначай:

– Как бы, дед, тетеревятины поесть? Тебе просто. Ты ее глазом – и в карман!

Дед подозрительно глянул на меня и, словно не расслышав, стал жаловаться на врачей, не могущих выписать ему подходящих очков.

Но мне было ясно. Глаза у Лисы Патрикеевны были зорче дедовых. И нюх острее, и ноги легче, и нрав у нее был особый. Одно слово – лиса.

Лунки у дома

День искристый. Мартовское солнце подъело снег, и оттого на чистом поле легкая рябь, как на воде от ветерка. Но рябь неподвижна, неподвижен и лес – ни звука, ни шороха, лишь искры слепят глаза и стволы сосен, обращенные на юг, сочатся водой. Тонкие карандаши осинок зеленые, точно свежевыкрашенные, не притрагивайся к ним – испачкаешься.

Лыжи скользят отлично – сами идут. Поднимаясь на косогор, я гляжу в небо. Хорошо бы так идти с легкой поклажей, с веселым сердцем, идти, не возвращаясь назад. А как спать ночью? Наверняка замерзнешь на холоде. Для того люди и строят дома, чтобы уберечь себя от непогоды.

У меня тоже есть дом – лесной кордон. По вечерам в нем трещат дрова в печке, шипят кастрюли, буря стучится в стены, в окна, но дом стоит крепко. В нем тепло и уютно.

По-иному устроились на ночлег лоси. На прогалине в чистом снегу глубокие лунки. Солнце заглядывает в них, освещая продолговатые катышки, рыжие ворсинки шерсти, застывшие капли крови.

Это лосиный дом. Вечером лось пришел сюда. За долгий день он устал от ходьбы по глыбам. Он поглодал кору на осине, послушал лесные шорохи и улегся на мягкий снег.

Ночь спокойна. В небе светят зеленые звезды. Но если налетит пурга, лосю она не страшна. Нет-нет, да и поднимет лось голову, прислушивается к ветру: не крадется ли враг – и снова засыпает.

Проснется на рассвете. «Хороша постель», но такая постель была вчера и позавчера. Лось поднимается – пора и завтракать. Он ломает тонкую ветку осины в знак того, что он здесь был и ему понравилось, и уходит.

Хороша ночь, хорош дом, но сюда он больше не вернется – в любом месте зима приготовила ему свежую постель.

Ветер-друг

Наш домик стоит на сорок седьмом километре к северу от Ленинграда. Это на 60-м градусе северной широты, но весна у нас бывает почти круглый год.

Весну нам приносит не май, а ветер.

Пока зеленая красавица добирается до белых сугробов, до замерзших речек и скованных луж, пока она выжидает своего часа, ветер тут как тут – явился и сделал свое дело.

Он приходит из далеких южных стран. Я выбегаю на улицу. Мягкий, теплый, движется он с Финского залива, принося с собой запах морских водорослей, полуденного зноя. Я слышу незнакомый говор, портовую суету, вижу черные глаза, черные волосы, черную кожу, улыбки.

Он шумел в джунглях, терся о песчаные отмели Золотого Берега, пересекал экватор.

Он пришел к нам и за два дня расправился с зимой.

По дорогам потекли ручьи, влажный снег осел и засочился водой. На дворе запестрели лужи, а шоссе вновь зачернело мокрым асфальтом. Деревья сбросили с веток снег, радуясь приходу весны.

Я тоже рад приходу доброго друга.

У него неторопливая морская походка. Когда он прохаживается вокруг нашего дома, тонкие стены поскрипывают, а в щели пробираются холодные струйки. Во рту он держит трубку, и потому на улице то ли дым, то ли туман.

Я вижу, как он спускается по трапу, идет по ленинградскому порту, по Невскому. Он подходит к окошечку справочного бюро и спрашивает:

– Девушка, скажите, пожалуйста, как мне проехать к моему другу леснику? Он служил у нас на флоте.

Девушка поднимает удивленные глаза и говорит:

– Простите, но мы не знаем такого лесника.

– Как не знаете? – говорит мой друг. – Он очень известный лесник. Я побывал во всех странах мира, и о его лесах знают все люди: англичане и китайцы, французы и португальцы. Ну-ка, поглядите-ка лучше в свою книжицу.

Его ведет ко мне ветер Гольфстрима и наша крепкая дружба. Это мой друг боцман Кулебяка или Клим; они спешат ко мне, только из города не так легко сюда добраться.

Он будет хлопать меня по плечу, Осторожно заглядывать в глаза: не сдал ли я, не струсил, не собираюсь ли плакаться.

И убедившись, что ничего этого нет, что я такой же, как и прежде, станет рассказывать мне истории о людях, о городах, о странах.

Мы разожжем старую печь и, вдыхая смоляной запах дров, будем сидеть до утра.

Художники

Один раз в году мы с дедом становимся художниками. Топоры и пилы – наш обычный инвентарь, послушный нам и привычный, – мы откладываем в дальний угол и беремся за кисти.

В темной сырой боковушке, где хранятся продукты, старые ведра, черенки от лопат, поржавевшая рама велосипеда, нашлось место и для красок. Они лежат на самой верхней полке вместе с гвоздями и плотницким инструментом. Ярко-оранжевая охра, смолянисто-черная сурьма, красный кармин, застоявшись в банках, никак не дождутся часа, чтобы выплеснуться наружу.

Нашей мастерской становится дедова комната. Окна у нее повернуты на юг; она светлая, солнечная и веселая, как летний день.

Превратить комнату в мастерскую недолго. Мебель в ней самая необходимая: кровать, стол, скамейка. На столе – кастрюлька с вареной картошкой в «мундире» – любимая еда деда, – наждачный брусок, тетрадь с записями лесных работ. В углу у двери стоит ружье.

Дед надевает женскую кофту с огромной черной пуговицей на средней петельке; свой естественный цвет кофта давно потеряла, но за многие годы она впитала в себя такое богатство красок, что напоминает палитру. Я надеваю приготовленную на этот случай латаную тельняшку, и мы погружаемся в дело.

Удивительные люди художники – искатели на земле прекрасного! Расходятся они по дорогам, плывут на плотах, трясутся в машинах, вооружаясь кистями и красками. Одни рисуют закаты, рассветы, тихие русские речки, оттепель на проселочной дороге. Другие предпочитают заводской цех или колхозный ток; из-под их кисти выходит иная красота. Красота человеческого лица и тела – на мой взгляд – самое дорогое на свете.

Мы с дедом не великие художники. Таланта к этому делу у нас нет. Заниматься рисованием с детства ни ему, ни мне не довелось. Правда, в семнадцатом году, когда дед работал на станции Витебск кочегаром, он нарисовал плакат, призывающий свергнуть царский режим. Но критики – местный пристав и судебные исполнители – посадили его за это в тюрьму.

Мы не преувеличиваем своих достоинств и можем сказать каждому: да, мы – ремесленники, но хранить в себе тайное пристрастие к живописи не хотим – пусть его видят люди.

Нас заставляет браться за кисть лес.

Лес начинается прямо от завалинки нашего дома совсем юной сосной. Эта сосна стоит у нашего крыльца больше пятидесяти лет. Сейчас трудно сказать, что привело ее сюда. Во всяком случае, место для себя она нашла отличное. Когда с Финского залива приходит ветер, она долго шумит и мирно покачивает ветками.

Метрах в двадцати, сразу за изгородью, растут сосны вековые. Вначале они стоят редко, на светлой поляне, где в июльский полдень разгуливают жаркие сквозняки.

Чуть поодаль заросли малины, а еще дальше у сырого оврага, ива-бредуница, черемуха, колючие непролазные кусты можжевельника.

Здесь рядом с лосиной тропой и моя. По ней я хожу в обход.

Обход у меня невелик, но каждый день мне надо пройти не меньше двадцати километров. И не просто шататься праздным гулякой, засунув руки в карманы, а слушать чутким ухом и смотреть добрым глазом.

За ремнем на одном боку у меня топор, на другом (если мне приходится работать целый день) болтается закопченный чайник.

До обеда играешь топором, острым и звонким, чистишь заросшую быстрым молодняком просеку.

Просвеченные солнцем зеленые листья прикасаются к твоим рукам, к лицу, и это прикосновение как ласка. А потом пьешь чай; он отдает дымом и болотной прелью.

Если человек каждый день проходит по лесу двадцать километров, он кое-что видит.

Он сможет различить запах весенней поросли и осеннего листопада. Он может по ветру, залетевшему в форточку, узнать, что в лесу появился первый подснежник. Приходите к моему деду, и он вас отведет на то место, где глянул в мир именно тот подснежник, который опередил всех своих собратьев.

В лесу познаешь смысл красок. Если скажут: выбирай, какому цвету отдать предпочтение? Да только зеленому! Цвету обыкновенной травинки, растущей на любом уголке планеты. Зелень пронизывает существо земли. Зелень говорит. Она дышит, цветет и умирает.

Из леса она переходит на наш луг. Он невелик, длиной с километр. Узкая пыльная дорога, пересекая его, бежит вниз, под уклон. Если идешь домой по этой дороге, луг кажется выпуклым, а нашего дома не видать, словно он где-то на краю земли. Своей лысой гривкой луг упирается в небо.

На лугу синие колокольчики, белые с желтым теменем ромашки, одуванчики с пушистыми хохолками, сладковатые на вкус цветы клевера; возле дома лиловатый иван-чай встал стеной – как войско выросло из-под земли.

В полдень, в сенокос, когда мокрая от пота рубашка прилипает к телу, когда вжикает отточенная коса у тебя и у деда, идущего рядом, сочные зеленые запахи ударяют в лицо. Хочется идти по теплой земле, косить траву, глядеть в небо, слушая плач чибисов, и идти, и идти, и радоваться жизни.

Мала ли она, твоя доля, или огромна, как мир?

День, когда мы с дедом превращаемся в художников, приходит ранней весной. Снег в лесу занастил, а на солнечных прогалинах открываются тропинки. Скоро по ним пойдут ленинградцы: ягодники, грибники, охотники.

В нашем лесу им видеть черные с мучнистым налетом ягоды черники, царственные шляпки белого гриба, похожие на загорелые спины мальчишек, гроздья брусники, подрумяненной с одного бока в жаркой духовке леса, папоротник, отблескивающий на встречном солнце, темно-зеленые, мглистые иглы елок, цветы вереска, рябины.

Шоссе уже чисто. На нем устраивают гонки велосипедисты из спортивных обществ города. Выйдешь на дорогу – ослепят тебя яркие рамы гоночных машин.

Мы вносим в свою мастерскую листы фанеры, что заменяют нам холсты, и распиливаем их по нужному размеру.

Дед красит листы какой-нибудь краской, обычно желтой, а я, после того как фанера обсохнет, пишу на ней слова; мы их пишем по инструкции, привезенной из конторы. Если они не исчерпывают полностью наших мыслей и чувств, мы добавляем к ним что-нибудь свое.

«Лес – богатство Родины. Береги лес от пожара. Не бросай горящих окурков в лесу (и спичек)», – это добавляет дед. «Не ломайте деревья. (Будьте в лесу как дома)», – это добавляю я.

Мы пишем до позднего вечера и, как ни долог день, заканчиваем свою работу при керосиновой лампе.

Как и у всех художников, у нас есть выставка.

На следующий день мы связываем картины веревками, перекидываем их через плечо и отправляемся в лес.

Мы снимаем со столбов старые, выцветшие картины и прибиваем новые. Рассматриваем издали.

Деду нравится наша работа.

– Ну как, ладно? – спрашивает он и сам отвечает: – В самую точку угодили. Красуется тебе, как в кино.

У приезжих охотников, видимо, другая точка зрения. Свое мнение по поводу нашей живописи они выражают очень бурно, расстреливая картины заячьей дробью в упор.

Капли

Кто слышал, как упала в лесу первая капля весны? Кто видел, как открылся первый зеленый глазок? Кто первый вдохнул воздух марта? Кто ждал весны и кто ее не ждал, проплелся мимо, не различая, где снег, где трава?

Кто ждал весну, к тому она приходит раньше всех.

С крыши падают капли. На завалинке они выбили лунки. Всю ночь в комнате я подставлял под капли ведра и тазы. Крыша у дома старая, дранка местами прогнила, и я не найду лист железа – ее починить.

Всю ночь я прислушиваюсь к нетерпеливому бульканью воды в ведре. Когда воды набирается с краями, я беру ведро и выхожу на крыльцо.

«Надо обязательно отремонтировать крышу, – думаю я, – иначе на меня найдет бессонница».

День мокрый. Все кругом сыро. В прошлогодних колеях полно воды со льдом. Белобокая сорока ходит по завалинке и хватает на лету капли с крыши. Раскроет рот: глоп! – глотнет каплю, глоп – глотнет другую.

Кажется ли ей, что это жуки, которые летят сверху в рот? А может, птичий врач прописал ей глотать успокоительные капли, чтобы не разорвалось сорочье сердце от ожидания весны?