Текст книги "Вокруг Парижа с Борисом Носиком. Том 2. Авторский путеводитель"

Автор книги: Борис Носик

Часть весны и лето 1911 года Ленин жил в тогдашнем прелестном Лонжюмо на даче, снимал помещение в доме № 91 по Большой улице (судя по письмам, Ильич очень любил курорты и дачи и страстно берег свое здоровье как будущего вождя мировой революции – но вот, не уберег). В Лонжюмо Ленину пришла счастливая мысль – совместить приятное с полезным и провести там нечто вроде партийного семинара, тем более что такие семинары провели у себя всякие другие фракции социал-демократов (одна из них с комфортом устроилась на Капри близ Горького). Фракции даже называли свои семинары «школами», так что и ленинцам захотелось устроить такую «школу», собрать кучку наличных большевиков и поучить их ревделу. Но, конечно, на проведение такого мероприятия нужны были деньги. Деньги у Ленина были. Успешно проведенные товарищами Красиным, Камо и Сталиным не вполне бескровные мероприятия по изъятию денег у Саввы Морозова, убитого в Каннах, его племянника Шмита, зарезанного в тюрьме, а также бандитские ограбления банков и почтовых транспортов славно пополнили личный счет В.И. Ульянова-Ленина в банке «Лионский кредит», но тратить свои деньги на сомнительно просветительские цели было, конечно, жалко. Деньги должны были оставаться для поддержания достойного образа жизни тех, кого Ленин называл «ценным партийным имуществом», для поездок на курорты, которые Ильич обожал, на визиты «к дорогим врачам» (которых Ленин вечно рекомендовал товарищам). В общем, с деньгами…

Но тут подвернулась женщина («ищите женщину», говорят практичные французы). Притом влюбленная женщина. Притом богатая женщина. Женщина, у которой был богатый муж. Собственно, с мужем этим она жить не хотела. Жить она хотела с другими, и жила с кем хотела (например, прижила ребенка от юного мужнина брата, да и прочим, без разбора пола и возраста, похоже, ни в чем не отказывала), но тут она страстно захотела Ильича. Таких крупных вождей у нее еще не было. Так что она немедленно написала красавцу мужу, занятому трудами и воспитанием ее детей, чтобы прислал денег на Ильичевы нужды. И муж, конечно, прислал. И состоялся семинар, так поэтично описанный поэтом-диссидентом.

Как вы, наверное, уже поняли, женщину эту звали Инесса Арманд. Она была из богемной, полуголодной парижской семьи, полуангличанка-полуфранцуженка. Но, на ее счастье, она не голодала в детстве, потому что две ее тетушки удачно пристроились учительницами у богатого русского промышленника Арманда, в нынешнем городе Пушкино под Москвой (судя по стихам Маяковского, там летом бывает много солнца). Тетушки забрали девочку в Пушкино, там она выросла, налилась соком и даже вышла замуж за старшего сына Арманда, которому нарожала детей (еще до того, как соблазнила его юного братишку, как стала мотаться по заграничным столицам, знаться с большевиками и приставать к товарищу Ленину). Теперь, когда вы все про даму вспомнили, пора вернуться в Лонжюмо, на большевистский, устроенный Инессой Арманд для Ильича семинар.

Для обучения великому делу революции в семинар пожелало записаться восемь недоученных большевиков и два тайных агента русской полиции: поскольку агенты были тайные, никто им не препятствовал учиться, а лично Ленин даже очень их полюбил, потому что они не вступали в споры и были со всем согласны. Ленин разговаривал с ними вполголоса, соблюдая правила конспирации. Из этих двоих Ленин особенно доверял Роману Малиновскому. Кроме сыщиков были здесь также туповатый Серго, был Зевин, ставший потом одним из 26 бакинских комиссаров, был юный Сафаров, прославившийся позднее убийством царской семьи (с ним у Инессы возник промежуточный любовный роман в стиле «стакан воды»).

С преподаванием дело обстояло сложнее, потому что в наличии были все те же проходимцы большевики. Конечно, был у них Ленин, которому просто полагалось (при всей скудости его образования и вечной занятости борьбой за власть) знать все на свете. Ленин просвещал свой «университет» по самым сложным проблемам, например по экономике и проблемам сельского хозяйства, то есть «по аграрным вопросам» (вот вы и догадались, отчего большевикам за 70 лет правления так и не удалось решить в нашей аграрной стране «продовольственную проблему»).

Инесса тоже что-то преподавала. Она вела практические занятия по экономике (!), Каменев и Зиновьев читали лекции по истории партии, Рязанов – по истории рабочего движения на Западе, а поскольку Горький не приехал, то лекции по истории литературы пришлось читать Луначарскому.

Читателю старшего поколения, помнящему «вечерние университеты марксизма-ленинизма», а также «лекции о международном положении» где-нибудь в доме отдыха или в домоуправлении, представить себе «школу в Лонжюмо» нетрудно. Труднее романтикам, успевшим прочитать лишь знаменитую советскую поэму на эту дефицитную выездную тему.

Крупская с теплотой вспоминала потом, как большевики в Лонжюмо ходили по ночам в поле и пели там свои боевые песни на стогу сена, причем агенты русской полиции пели особенно голосисто и боевито. Ильич иногда ходил с ними, вспоминает Крупская. Иногда, возможно, ходил в поле не с ними, а с Инессой, и тогда женских голосов в хоре не хватало. Впрочем, самые толковые отчеты и подробные описания семинара мы находим, конечно, в тайных донесениях одного из ленинских учеников-отличников, служившего по совместительству в русской полиции. Судя по первому донесению, Инессу сыщик-большевик еще знал плохо, но она ему явно понравилась, так как он скинул ей годов десять, в пять раз убавил количество детей, добавил образования, усомнился в натуральности ее косы, да еще для высшего шику записал бедную англо-француженку в неотразимые роковые еврейки (мода на которых утвердилась в руководящих большевистских кругах позже). Зато вот о профессорстве ее он судил вполне здраво:

«История социалистического движения в Бельгии – 3 лекции; читала их эмигрантка Инесса, оказавшаяся очень слабой лекторшей и ничего не давшая своим слушателям. Инесса (партийный псевдоним, специально присвоенный для преподавания в школе) – интеллигентка с высшим образованием, полученным за границей; хотя и говорит хорошо по-русски, но, должно думать, по национальности еврейка; свободно владеет европейскими языками; ее приметы: около 26–28 лет от роду, среднего роста, худощавая, продолговатое, чистое, белое лицо; темно-русая с рыжеватым оттенком; очень пышная растительность на голове, хотя коса и производит впечатление привязанной; замужняя, имеет сына 7 лет, жила в Лонжюмо в том же доме, где помещалась и школа; обладает весьма интересной наружностью».

Ленин сблизился за эти дни с Инессой, и бедная женщина была счастлива. Она играла в Лонжюмо роль хозяйки. Сняла на присланные мужем деньги дом для «слушателей» и подслушивателей, устроила для них столовую. Позднее Инесса писала Ленину, как прекрасно преображалось его лицо, когда он говорил речи в Лонжюмо перед сочувствующей, уважительной аудиторией. Впрочем, и ему это восхищенное внимание Инессы льстило. В ответ он вдохновенно учил влюбленно внимавшую ему француженку этике и тактике большевизма:

«Тут дать «равенство» поросятам и глупцам – никогда!.. Не хотите – так я вам набью морду и ошельмую вас, как дурачков, перед всем светом. Так и только так надо действовать».

Инесса слушала, и глаза ее туманились… Тайна любви!

Семинар кончился, как кончается все самое прекрасное в жизни. Инесса добилась своего, но Ленин вскоре переехал в Польшу. Инесса писала ему письма, тосковала. Что-то, видно, ее тревожило и помимо тоски. О чем-то она хотела предупредить Ильича, вероятно, заклинала «провериться» у врача. На мысль об этом наводит одно из ответных писем Ленина Инессе:

«Последнее Ваше письмо содержало в конце два раза повторенное слово – я пошел, справился. Ничего. Не знаю уже, что думать, обиделись Вы на что-либо…»

Может, это подводит нас к грустной разгадке ранней смерти жестокого вождя. Впрочем, до этого еще было и их совместное возвращение в Россию за счет немецкого ген-штаба, и назначение Инессы руководителем всей московской промышленности (уж тут-то она накуролесила), и ее нелепая смерть – все это далеко от Лонжюмо и оттого поневоле будет нами опущено.

Но вернемся в Лонжюмо, в старинный замок Нативель, где нынче мэрия и где тоже кипят политические страсти. Конечно, здесь нет ленинского кровопролития, но ведь и размах у здешних политиков пожиже (не во главе мира встать, а только во главе мэрии). Да и лозунги у них, соответственно, по-скромней. Скажем, одним из удачных лозунгов, который помог социалисту Филиппу Шмиту встать во главе древнего Лонжюмо, был лозунг дешевых похорон. Лозунг не хуже всякого другого. Тем более что похороны обходятся во Франции очень дорого. Стремясь снизить стоимость похорон в Лонжюмо, мэр повел борьбу с монополией и способствовал возникновению в городке сразу нескольких похоронных бюро. Возникла конкуренция, и цена на дешевые похороны и впрямь упала чуть не вполовину – до тысячи с небольшим долларов за каждое погребение. Деятельный политик выпустил брошюру с перечнем всех погребальных услуг, всех вариантов и всех разновидностей гробов – причем все с тарифами и прейскурантами. Все это помогло населению сократить свои расходы на погребение близких, а стало быть, повысить свой жизненный уровень – плохо ли? К тому же энергичный Шмит восстановил бесплатные комнаты прощания при больницах. Результат налицо. Филипп Шмит был переизбран, а в городе Лонжюмо жить стало лучше. Может быть, там даже стало жить веселей. Во всяком случае, тем, кто еще жив…

На ближнем западе и юго-западе

Королевские резиденции, замки, дворцы, таинственные дачи в лесу

Монфор-ль’Амори Ле-Менюль • Поншартрен • Рамбуйе • Клерфонтен-ан-Ивлин

Очаровательный городок Монфор-ль’Амори (Montfort-l’Amaury), что лежит в полсотне километров к западу от Парижа, обожали композитор Равель, написавший там свои лучшие произведения, и романтик Виктор Гюго, в чьих стихах можно без труда опознать здешние пейзажи:

 
Когда я в раздумье бреду сквозь высокие травы,
Я к вам добираюсь, развалины мощи и славы!
Я долго гляжу на бойниц этих облик опасный,
На восьмигранную башню и на кирпич ее красный,
И вижу тогда сквозь пробоины башен щербатых,
Как дети играют внизу и как умирают солдаты.
 

Развалины грозного замка XI века и восьмигранная краснокирпично-белокаменная башня Анны Бретонской (сооруженная уже в конце XV века) и сегодня царят над романтическим городком (а может, это деревня – всего-то тысячи две-три жителей), который зовется Монфор-ль’Амори, однако чтобы представить себе гром сражений, пламя и погибель в умилительной красоте здешнего пейзажа, на улочках, петляющих вниз по склону от старинной церкви Святого Петра, – для этого надо иметь воображение Виктора Гюго. Но вот разделить восхищение, которое вызывала здешняя деревушка у этого знаменитого поклонника французского Средневековья, – разделить это восхищение, наверное, и нынче сможет всякий, кто сюда доберется.

Ценитель старого искусства остановится в центре городка на площади, чтоб разглядеть то, что осталось от церкви, построенной на деньги Анны Бретонской ее вторым мужем, королем Людовиком XII: прекрасные скульптурные фигуры Андре де Фуа и его супруги Катрин де Буше, оригинальной формы химеры, а, главное, справа в интерьере – удивительные по цвету ренессансные витражи, представляющие драматические сцены Ветхого и Нового Завета (в том числе Распятие и Снятие с Креста).

Гербы Анны Бретонской и Андре де Фуа в интерьере напоминают о бурном прошлом этой умилительно-красивой деревеньки-городка, и нам не избежать рассказа о некоторых из здешних событий, имевших, впрочем, отнюдь не узко-локальное значение.

БАШНЯ АННЫ БРЕТОНСКОЙ

В Средние века городком этим, лежавшим на пути из Шартра в Париж, и неприступной его крепостью владели французские короли, а позднее – феодалы, которым удалось от королевской опеки освободиться и даже взять под свою руку Удан, Гамбэ, Эпернон и Рошфор. Среди них самый заметный след в истории оставил Симон де Монфор (Симон IV, по матери он происходил из английских Лестеров), возглавивший в 1208 году крестовый поход против альбигойской (название идет от города Альби) или катарской (название, идущее от слова «чистый») ереси, прошедший с огнем и мечом до Лангедока, сея смерть, насаждая власть и обычаи Французского Острова. Завоевав земли графа Тулузского, де Монфор там и погиб, отстаивая свою окситанскую добычу. Сын его Амори, не выдержав натиска непокорных, передал заботу о них французскому королю. Другой сын (его называли Симон V) возглавил бунт баронов против английского короля Генриха III и стал основателем палаты общин. Позднее одна из юных монфорских графинь вышла замуж за герцога Бретонского, и Монфор перешел в его герцогство (это было в 1312 году). В дальнейшем судьба Монфора решалась уже на более высоком уровне, на уровне герцогства Бретань, и, как вы убедитесь, решалась весьма энергично. В 1488 году умер бретонский герцог Франциск II, и наследницей стала его дочь Анна Бретонская. Была она в свои одиннадцать лет, если верить источникам, маленькая, худенькая и вдобавок слегка хроменькая. Зато отличалась живостью характера, грацией, знала латынь и греческий, интересовалась литературой и искусствами. Если учесть при этом оставленное ей в наследство герцогство, то легко будет догадаться, что от женихов у малютки не было отбою. Поначалу она выбрала в женихи Максимилиана Австрийского, будущего императора. Они даже обвенчались (заочно, через специально командированных невестой и женихом уполномоченных, – это было в обычае), но тут возникли большие осложнения. Французский король Карл VIII, фиктивно уже состоявший в браке с дочерью этого самого Максимилиана, решил, что он сам женится на Аннушке-наследнице и приберет к рукам Бретань. В августе 1491 года он осадил город Ренн, довел осажденных до полного изнурения, и голодающие горожане умолили юную герцогиню пойти навстречу пожеланиям жениха-противника. Хотя, как сообщают очевидцы, был он нескладен, коротконог, губаст, белоглаз и вдобавок тугодум, манеры у него были вполне роскошные, и юной невесте он сумел понравиться, так что они здесь же, в Ренне, и обручились. Прежние их обязательства удалось им с помощью римского престола предать забвению, и в декабре 1491 года они сыграли свадьбу на Луаре. Бретань (с Монфором заодно) перешла к Франции, сохранив себе, впрочем, кое-какие местные права и привилегии. Людям торопливым, видимо, не терпится завершить эту семейную историю, но нам из райского Монфор-ль’Амори уходить не хочется, а потому расскажем подробнее о дальнейшем развитии землевладения. Первый брак Анны оказался счастливым, но не слишком долгим: супруг Карл VIII прожил в браке лишь семь лет и умер на 29-м году своей цветущей жизни (спешил на какой-то праздник в неблагоустроенном Амбуазе и стукнулся головой о притолоку). Его кузен и наследник Людовик XII (по прозвищу Отец Народа) немедленно расторг свой прежний брак с дочкой Людовика XI Жанной Валуа и выразил намерение сочетаться новым браком со вдовой своего кузена Анной Бретонской, дабы герцогство ее не досталось чужим людям. Намерение это он осуществил в 1499 году, но пятнадцать лет спустя бедная Анна отправилась вослед первому мужу, так и не произведя на свет ни в одном из браков наследника мужеского пола. В еще остававшийся ему год жизни вдовый Отец Народа успел жениться на совсем молоденькой Марии Английской, но наследника породить так и не успел. Вот и пришлось, похоронив его в 1515 году, выдать дочку Анны Бретонской Клавдию (или Клод) Французскую (ставшую владелицей Бретани) за наследника французского трона Франциска Ангулемского, в результате чего она стала (в том же 1515-м) французской королевой, а Бретань (и с нею Монфор) осталась во Франции… Хлопот, как видите, полон рот, но даже и не побывав в чудной приморской Бретани, которую обожал не один Бальмонт, но и прочие люди со вкусом, а просто стоя тут, в прелестном городке Монфоре, можно, перефразируя короля-гугенота, сказать, что и Монфор стоит еще одной женитьбы (тем более когда невесты такие молоденькие и начитанные)…

Выйдя из церкви Святого Петра и свернув вправо, всякий, кто, подобно мне самому, любит гулять по кладбищам, может по улице Амори очень скоро дойти до роскошных (XV века) ворот здешнего кладбища. Оригинальной его особенностью являются окружающие его старинные (XVI и XVII веков) галереи с часовнями. Сюда переносили бренные останки старожилов, когда появлялась нужда расчистить место для вновь прибывших.

От старинных оборонительных сооружений Монфора (разобранных еще в XIV веке недружественными англичанами) осталось, в сущности, не так уж много. Сохранился кусок стены у ворот Бардуль (XVI век) и еще кое-что по мелочи. Сохранились зато старинные дома на улицах Ла-Трей и Пето-де-Молет. В одном из таких домов XVI века (дом № 9 на улице Ла-Трей) жил Виктор Гюго, посвятивший некоторые свои произведения Монфору (в этом доме живали, впрочем, и другие поэты, в том числе де Эредиа). У подножия здешнего холма стоит странный, несколько «китчевый» дом – «Бельведер», забитый какими-то игрушками, автоматами и безделушками, покрытый смешными росписями. Это здесь с 1921 года до самой своей смерти (в 1937-м) жил (и сам покрывал этот дом росписями) композитор Морис Равель. Здесь он создал все свои лучшие произведения (в том числе и «Болеро», о котором французская пресса время от времени сообщает, что это наиболее часто исполняемый во Франции и за рубежом шедевр французской музыки; для самых взыскательных меломанов сообщают обычно и баснословную сумму гонораров, которые перечисляются на счет наследников композитора). Дом «Бельведер» превращен в музей, и любители Равеля говорят, что музей этот помогает им проникнуть в загадочный внутренний мир композитора…

Зеленые окрестности городка точно созданы для неспешных прогулок. У восточной окраины на берегу пруда стоит не слишком старый (ему всего лет 200) замок де Груссэ, стилизованный под английский замок XVIII века. А еще километрах в трех к юго-востоку от городка Монфора, в живописной долине речки Гюйон, стоит настоящий ренессансный замок, построенный в 1530 году, – с медальонами на фасаде, с порфировыми раковинами в бассейне посреди двора, да еще вдобавок с решеткой из королевского замка Сент-Юбер, что близ Рамбуйе. Место это называется Ле-Менюль (Les Mesnuls). Продлив нашу прогулку к востоку от замка, мы вскоре попадем в деревушку Сен-Реми-л’Оноре (Saint-Rémy-l’Honoré), где сохранилась прекрасная церковь (XIII–XVII вв.), в интерьере которой ценитель скульптуры обнаружит Богоматерь XIV века и резной деревянный триптих XVII века с изображением «Тайной вечери». Еще два замка XVII века любитель старины может увидеть в недалеких отсюда Трамбле-сюр-Модр (le Tremblay-sur-Mauldre) и Поншартрене (Pontchartrain). Одна из живописных долин Модра (неподалеку от Трамбле-сюр-Модр) выводит к очаровательной старинной деревушке Эланкур (Elancourt) с ее церковью XII века, романского стиля колокольней и красивой готической часовней при былом сиротском доме. В августе 1934 года в деревушке этой отдыхала с сыном Марина Цветаева и с восторгом сообщала в письме А. Тесковой, что это «настоящая деревня, – редкому дому меньше 200 лет и возле каждого прудок с утками». После этого сообщения пропущено восемь строк (неизвестно, что тут выбросили пугливые издатели), но дальше идет сообщение, что часть мебели Цветаевой дали местные жители: «местные русские – муж и жена – цветоводы». Цветаева с сыном поселились в верхней части деревни – «на холму». На отдыхе Цветаеву навестила ее подруга Анна Ильинична Андреева, а для чтения она взяла с собой любимую книгу – «Кристин, дочь Лавранса» Сигрид Унсет (читала ее уже в пятый раз). Может, в пропущенной части письма объяснялось, откуда взялись деньги на дачу (муж Цветаевой Сергей Яковлевич тогда начал уже получать скромное жалованье как тайный агент НКВД)…

Километрах в восьми от Эланкура и стоит упомянутый выше замок Поншартрен, построенный в XVIII веке для знатной семьи, близкой ко двору Людовика XV и Людовика XVI. В замке этом любила собираться французская элита, и бывал, в частности, высоко оценивший гостеприимство хозяев знаменитый Сен-Симон (тот самый, что «перепахал» Чернышевского, который, в свою очередь, «перепахал» Ленина, по собственному признанию Ильича). Во второй половине XIX века замок этот купила знаменитая авантюристка, которая называла себя маркизой де Пайва. Теофиль Готье сообщает, что эта знаменитая дама родилась в Москве в результате внебрачной связи великого князя Константина Павловича и некоей таинственной красавицы еврейки. В Москве она еще не была маркизой и звалась попросту Терезой Лахман. Вполне вероятно, что она сама и придумала романтическую легенду о своем происхождении. Более точно установлено, что она вышла замуж в Москве за француза-портного Антуана Виллуанга, бросив которого перебралась в Париж, где и пустилась во все тяжкие. Сняв особняк в Париже, она начала строить себе дворец на Елисейских Полях (дом № 25), купила замок и принимала у себя «весь Париж». Самые знаменитые люди Парижа (в том числе братья Гонкуры) ездили к ней в гости, несмотря на ее темное происхождение, ели икру ложками, а потом писали о ее богатстве (происхождение которого не слишком понятно) и безвкусной роскоши ее дворца. В 1877 году она была выслана из Франции. В Дамском музее парижского пригорода Нёйи-сюр-Сен выставлена для обозрения кровать маркизы де Пайва, глядя на которую всякий посетитель может вообразить себе все, на что способна его фантазия. Что до братьев Гонкуров, которые видели некогда эту кровать еще в спальной у маркизы, то их воображение в первую очередь взволновали два сейфа, стоявшие в изголовье кровати, о чем братья и поведали в своих знаменитых мемуарах:

«Самое любопытное во всем особняке маркизы де Пайва… это два сейфа, стоящие в изголовье ее кровати. Она спит между ними… ее золото, бриллианты, изумруды, жемчуга стерегут справа и слева ее покой, сны, а может, также и кошмары».

Название поселка (Поншартрен) может показаться знакомым американцу из Детройта, и это будет лишь свидетельством американской наблюдательности: именно такое название носит один из отелей Детройта, и совпадение это вовсе не является случайным. Один из былых хозяев замка, Луи II Поншартрен, министр Людовика XIV, в 1707 году оказал денежную помощь североамериканскому джентльмену, которого звали Ла Мот-Кадиллак, в результате чего последний смог отстоять речку Детройт от английских притязаний. Так что патриотически настроенные парижане, которых судьба забросит в эту североамериканскую автомобильную столицу (былой «форт Поншартрен»), вполне смогут совершить паломничество в бар знаменитого отеля (подобно тому, как патриотически настроенные бретонцы, живущие в Париже, совершали некогда паломничество в недалекий Монфор-ль’Амори – в память о малютке Анне Бретонской).

Прогулка по долине речки Модр (la Mauldre) сулит нам открытие еще нескольких памятников старинной архитектуры – скажем, в деревнях Нёфль-ле-Шато (Neauphle-le-Château) и Ла-Кё-лез-Ивлин (La-Queue-les-Yvelines). В первой из названных деревень отбывал свою «непыльную» ссылку кровожадный иранский лидер аятолла Хомейни, высланный шахом из Ирана и нашедший приют в этом живописном уголке Французского Острова. В 1979 году бородатый гость деревни ринулся в Иран, чтоб захватить власть, а еще через несколько лет обитатели деревни уже могли созерцать на экранах своих телевизоров кровавые террористические акты, которые учинили в Париже посланцы их бывшего соседа. Старый фанатик, как мог, отплатил французам за гостеприимство… Французы еще, быть может, помнят о невинно пролитой крови небогатых покупателей магазина «Тати», что на улице Ренн, и об отпущенном домой безнаказанным молодом террористе из иранского посольства…

Впрочем, близость знаменитого леса Рамбуйе, у северной окраины которого и стоит Монфор-ль’Амори, давно уже зовет нас под сень дерев, на его авеню и аллеи. Тем более что и в лесу этом попадаются живописные деревушки, старинные охотничьи дворцы и замки (скажем, замок Блюш, Bluche, или замок Бель-Эр, Bel-Air). Это не случайно. Еще и в далекие времена люди со вкусом (и с деньгами) нередко предпочитали жить на чистом воздухе, в лесной тишине, а в недалекий Париж ездить по необходимости, как сказал поэт, «по делам или так – погулять». И надо отметить, за истекшие столетия вкусы не сильно изменились. Конечно, редко кто может отгрохать себе сейчас замок в казенном лесу, но множество парижан поселилось в этих прелестных лесных деревушках, от которых теперь до Парижа меньше часа езды. Парижане скупили крестьянские дома (и со вкусом их реставрировали) или построили новые виллы, так что путешествие наше через лес не всегда будет вовсе уж «диким». По дороге на юг нам будут попадаться знаменитые пруды, лесные деревушки, остатки каких-то очень старых строений, свидетельствующих о том, что и короли не пренебрегали природой и чистым воздухом.

Следуя мимо так называемых Голландских (изначально, видимо, они были Орлеанскими) прудов, лесного массива Сен-Леже, леса Поммерэ, звериного заказника и Анженских скал (всего здесь 20 000 гектаров лесного массива), мы доберемся до южной оконечности леса Рамбуйе, так что наше путешествие через лес, увы, не покажется слишком долгим, однако оно не способно исчерпать все здешние красоты природы и архитектуры, да мы и не намерены вас отпускать на отдых, ибо в заключение этой части путешествия мы доберемся до лесного массива Ивлин и въедем в знаменитый городок Рамбуйе (Rambouillet).

Рамбуйе знаменит своим замком и парком, а в последние четыре-пять веков – визитами его «высоких» и даже «высочайших» гостей (от покровителя искусств и литературы короля Франциска I до «автора» книги о целине Л.И. Брежнева). Укрепленный замок на «королевской дороге», ведущей в Шартр, был построен здесь в конце XIV века. В эпоху Столетней войны замок был трижды осажден и переходил из рук в руки. 31 марта 1547 года в замке умер великий король, меценат и воин Франциск I. Здесь отсиживались во времена Лиги Екатерина Медичи и король Генрих III. В начале XVII века король Людовик XIII дал владельцу замка Карлу д’Анженну титул маркиза. Семья д’Анженн владела замком Рамбуйе почти три столетия. Последняя маркиза д’Анженн оборудовала мраморный зал для приемов. Сама маркиза и ее дочь Жюли д’Анженн славились своими приемами, на которых принято было вести умные разговоры и терпеливо слушать авторов, читавших свои новые произведения. Так что Рамбуйе прослыл в ту пору очагом культуры.

На исходе XVII века замком недолгое время владел Флерио д’Арменонвиль, успевший, однако, устроить партеры французского парка перед замком и прорыть канал. В 1705 году замок был куплен сыном короля Людовика XIV от мадам де Монтеспан графом Тулузским (сыном, прижитым вне брака, но позднее «узаконенным»). Граф расширил замок, чтобы принимать в нем короля и весь двор, приезжавших для охоты в парке и в лесу Рамбуйе. Башни, построенные графом на углах былой крепости, смягчили ее очертания, и вообще отныне Рамбуйе наилучшим образом служил отдыху, охоте и удовольствиям. В новом украшении дворца сказался и вкус очаровательной графини Тулузской, урожденной Марии-Виктории-Софии де Ноай. Граф Тулузский отстроил шесть залов нынешних «апартаментов Ассамблеи». В них – роскошные гобелены, один из самых больших во Франции обюссонских ковров, мебель по рисункам Юбера Робера, резьба по дереву… Короли Людовик XV и Людовик XVI обожали этот дворец, лес и здешнюю охоту. Замок уже принадлежал в ту эпоху дочери графа Тулузского и ее супругу герцогу Пантьевру. Невестка герцога принцесса Ламбаль пыталась привить хозяину замка новые вкусы и угодить своей подружке Марии-Антуанетте. Вот тогда-то и был разбит возле замка английский сад с речушкой (все как «в натуре»), построены грот Влюбленных, павильон Ракушек, Эрмитаж. Позднее были сооружены для королевы овчарня и молочная ферма. Но легко догадаться, что и гроты, и павильоны, и фермы были верхом элегантности и не только отражали последний крик тогдашней (XVIII век, вершина Старого режима) моды, но и давали ей фору. Ну, скажем, на молочной ферме был грот, где обнаженная беломраморная (а мрамор был повсюду, даже в павильоне, где ракушки и перламутр) нимфа, выйдя из воды, опиралась на спину беломраморной козы Амальтеи (той самой, что вскормила Зевса, или, если угодно, Юпитера). Совершенно уникальным сооружением является заказанный невесткой герцога Пантьевра, принцессой Ламбаль, павильон Ракушек. Снаружи – обычный павильон с соломенной крышей (chaumière), но внутри… Сочетанием сотен (специально с разных морских и речных берегов Франции доставленных) разных оттенков раковин, мрамора, перламутра, жемчужин и игрой света преображенные стены этого воздушного павильона более, чем все иные строения вполне женственного замка Рамбуйе, свидетельствуют о торжестве женского вкуса и влияния (вот он где торжествовал, истинный «феминизм»). Но в нежном серебристо-голубом мерцании этой игрушечной ротонды неизбежно приходит на память всплеск массового (может, и всенародного) садизма, который рождает не только любая Великая революция, но даже и какая-нибудь вполне локальная Коммуна, вроде Парижской. Прекрасная женщина принцесса де Ламбаль была в дни Революции растерзана толпой. Потом какой-то затейник-якобинец, по профессии мирный парикмахер, тщательно завил ее оторванную голову, накрасил ей мертвые щеки, и тогда голову, насаженную на пику, поднесли к окошку тюрьмы, где томилась в ожидании расправы другая, гнусно оклеветанная, разлученная с сыном и мужем, прекрасная молодая женщина – королева Мария-Антуанетта… И подумайте, разве не странно, что в демократической Франции (где, впрочем, чуть не всякий народный избранник тайно воображает себя монархом) регулярно и шумно, под надоедный треск искусственной пальбы (безвкусной имитации смертоубийства) официально (и разорительно) празднуют годовщины революционного разгула?

Не только судьба принцессы Ламбаль, но и злосчастная судьба ее тестя, герцога Пантьевра, невольно вспоминается на прогулке по аллеям парка Рамбуйе и по залам дворца. Герцог Пантьевр был единственным сыном графа Тулузского и внуком «короля-солнца» Людовика XIV. Это был печальный и не слишком счастливый человек, у которого было много дворцов, поместий, высочайших званий и наград. Как ни поразительно, из всех своих званий герцог превыше всего ценил привязавшуюся к нему кличку Принц Бедноты. Вот как пишет о нем французский историк Андре Кастело: