Текст книги "Ольга, королева русов. Вещий Олег"

Автор книги: Борис Васильев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава двенадцатая

1

Статный кривичский купец, выгодно обменявший бобровую струю и мех на полоцкий лен, не торопился двинуться с ним в Киев, хотя судно его давно было готово к отплытию. Не торопился потому, что под славянской стрижкой «в кружок» и степенной бородой скрывался знатный боярин Олега и побратим Хальварда Годхард, терпеливо ожидавший в Полоцке известий из Старой Русы. Без них ему и впрямь пришлось бы в Киеве торговать льном либо действовать в одиночку, на собственный страх и риск. Но наконец-таки вестник явился, с большими трудностями пробравшись в Полоцк окольными путями.

– Хальвард повелел сказать следующее. Ты станешь на Почайне. Человек, которого ты ищешь, торгует византийским товаром. Человек, которого ты знаешь, сведет тебя с ним. Это все, что мне велено тебе передать.

Годхард немедленно отплыл в Киев и весь долгий путь не мог избавиться от мыслей о человеке, которого, по словам вестника, он знал. Он действительно знал его давно, изредка – и только при исключительных обстоятельствах – встречался с ним в Киеве, старательно делая вид, что они друг с другом не знакомы, а столкнулись лишь по чистой случайности. Дело тут заключалось в том, что человек этот когда-то с огромным трудом был пристроен Хальвардом в личную охрану Аскольда и оберегался от всяческих непредвиденных шагов настолько тщательно, что даже в личных беседах Хальвард называл его Безымянным. И то, что в Киеве этот Безымянный станет помогать Годхарду, означало, что Хальвард решил воспользоваться его помощью в деле, о котором знал только он, Годхард. А уж из этого следовало, что убийству Рогдира придавалось в Старой Русе совершенно особое, ни с чем доселе не сравнимое значение.

Впрочем, длительное время проживая в Полоцке и стараясь ни с кем не сближаться, Годхард видел, слышал, ощущал наконец, как возрастает в столице рогов ненависть к русам, умело подогреваемая слухами. Конечно, это объяснялось тем, что когда-то, добрых триста лет назад, перемещение готов на юг разметало обитавшие здесь древнегерманские племена, отбросив большинство из них в непригодные для земледелия леса и болота, но почти не затронуло рогов. Они оказались единственными потомками росомонов, которые остались на своих землях, своих полях и пастбищах и своих торговых путях. Им не было нужды заниматься набегами, грабежами и работорговлей, их мужчины не гибли каждое лето в бесконечных стычках за добычу: они пахали, разводили скот, торговали и – богатели, в то время когда все прочие племена скудели год от года. Это обеспечивало им господствующее положение, терять которое они, естественно, не желали. А победа конунга Олега, волею случая ставшего во главе похода на Киев, увеличивала мощь и влияние русов, чего Полоцк допустить не мог. Все тут завязывалось в один узел, который проще было разрубить, чем развязать.

Годхард шел рубить.

Он благополучно добрался до Киева, стал там, где было указано, и начал неспешно, как то и полагалось солидному торговому человеку, договариваться о выгодной сделке для доставленного товара. Он посещал только торговых людей, ни с кем более не встречался, ни о чем, кроме торговли, разговоров не вел, а закончив дела, тут же возвращался в Гостевой двор, где снял себе скромные покои с отдельным входом. Он терпеливо ждал, подолгу не ложась спать и по нескольку раз на дню проверяя, не затерялся ли куда простенький христианский крестик.

Безымянный пришел на третий день в сумерки. Годхард провел его в тесную спаленку, расположенную в самом глухом и далеком углу. Сидели на жестком ложе рядом, говорили шепотом и огня не вздували, несмотря на тяжело густеющие сумерки.

– У него небольшая лавка византийского товара на втором торжище. Завтра зайдешь, посмотришь товар и, если никого не будет, попросишь показать пояс, который он держит для Рогдира. Он проведет тебя в кладовую и покажет пояс. Тогда ты в ответ покажешь ему то, что привез на груди, и передашь повеление Хальварда.

– И он сразу согласится?

– Напомни о семье. Она у него большая, и в рабство он ее не отдаст даже ценою собственной жизни.

– Как он должен исполнить повеление?

– Через день после вашего разговора он понесет пояс Рогдиру. Этот день наметил сам Рогдир, и лучшего случая не будет.

– У Рогдира может оказаться охрана.

– Может.

– Но… – Годхард замялся. – Он должен умереть. Так сказал Хальвард.

– Он умрет.

– Тебя могут схватить, Безымянный.

– Всегда можно отговориться, что мстил убийце.

– Даже под пытками?

– Вряд ли дело дойдет до палача. Но… – Безымянный вдруг задумался. Сказал помолчав: – Заставь христианина надеть нательный крестик, который дал тебе Хальвард.

– Разве он ходит без креста?

– Вот это ты и проверишь. – Безымянный встал. – И продолжай торговые дела. Что бы ни случилось. Как только продашь товар, сразу же уйдешь. Но не в Полоцк. В Смоленск. Проводи меня и запри дверь. Мы больше не увидимся.

– А как же я узнаю…

– Ты услышишь.

Таинственный посетитель молча вышел.

С утра, неспешно и обстоятельно занимаясь делами, прицениваясь и торгуясь, Годхард думал не столько о предстоящей встрече с христианином, сколько о Хальварде, и думал с теплой благодарностью. Побратим сделал все, чтобы обезопасить его, Годхарда, чтобы вывести из-под удара, преследования, даже простых подозрений. Его нынешняя задача, по сути, сводилась теперь к передаче повеления, подкрепленного нательным крестиком. Кстати, почему Безымянный просил заставить христианина обязательно надеть именно этот, предъявленный ему крестик? Не для того же, чтобы проверить, носит ли он вообще крест или опасается, пряча его дома и надевая лишь на молитву, дабы не раздражать без нужды язычников?

Годхард легко отыскал лавку с византийским товаром, но вошел в нее только тогда, когда убедился, что ни покупателей в лавке, ни праздношатающихся подле нее нет. В ней и впрямь никого не было, кроме хозяина, с почтением отвесившего ему поклон. Годхард ответил легким кивком, как и подобало купцу более высокого полета, и начал молча рассматривать разного рода цареградские диковинки. При этом он искоса, мельком поглядывал на хозяина, потому что такого коренастого, плотно сбитого и явно обладающего недюжинной силой христианина встретить не ожидал. Он привык считать этих странных людей тихими, смиренными и безропотными, поскольку именно такое представление вытекало из поверхностно понятой им их единобожной жертвенной веры. Хозяин никак не подходил под его понятия о христианах, и Годхард размышлял, уж не ошибся ли он, войдя не в ту лавку.

– Что будет угодно почтенному гостю? – вежливо спросил хозяин, подойдя.

– Ты хозяин?

– Да.

Надо было решаться.

– Пояс.

Улыбка исчезла с лица хозяина. Взгляд, доселе такой располагающий, стал настороженным.

– Какой пояс?

– Тот, который ты приготовил для Рогдира, брата конунга рогов.

– Я не…

– Показывай.

Плечи хозяина странно опустились, в настороженном взгляде мелькнул отблеск затаенного страха. Он молча побрел к маленькой двери в глубине лавки, а Годхард шел следом, на всякий случай положив руку на кинжал. Они прошли в тесную каморку с единственным оконцем, сквозь которое проникал свет с глухого двора. Хозяин открыл небольшой ларец и отступил к стене.

На дне ларца лежал богато изукрашенный пояс византийской работы. В полумраке поблескивали драгоценные камни.

– Через день ты должен отнести его Рогдиру?

– Он так повелел.

Годхард нащупал за пазухой крестик, достал его и раскрыл ладонь.

– Узнаешь?

– Да. – Хозяин судорожно сглотнул. – Нельзя отрекаться от своего креста. Так учит Христос.

– Что ты должен сделать?

– Что ты повелишь. Я поклялся этим крестом.

– Ты заколешь Рогдира, когда он будет любоваться этим поясом, – сказал, помолчав, Годхард. – Одним ударом.

– Одним ударом, – шепотом повторил хозяин.

– Тебе приходилось убивать? – Годхарду вдруг стало нестерпимо жаль этого обреченного на смерть человека.

– Я не родился христианином. Я стал им во спасение от очень многих грехов.

– Тебе придется согрешить еще раз. – Годхард говорил намеренно резко, убоявшись шевельнувшейся в нем жалости. – Тогда ты навсегда освободишься от своей клятвы.

– Моя вера запрещает убийство.

– Кроме веры у тебя есть семья… – Годхард заставил себя натянуто улыбнуться. – А на византийских рынках ценятся не только девочки, но и мальчики.

– Господи, – прошептал христианин, широко осенив себя крестом. – Я – великий грешник, Господи, Ты справедливо караешь меня. Но не обращай гнева своего против безвинных детей…

– Гнев своего бога ты искупишь сам, когда исполнишь волю того, кто взял с тебя клятву. Я не поручусь за твою жизнь – уходи, если сумеешь уйти, – но я готов поручиться, что дети твои не будут проданы на невольничьих рынках.

– Но как? Как?… – В шепоте хозяина слышался крик – Лучше нам всем умереть без греха, чем…

– Ты спрячешь их на моем учане, – сказал Годхард, с досадой почувствовав новый прилив жалости. – Сегодня в полночь я буду ждать твоих детей.

Христианин молчал. Слезы текли по его посеревшему лицу, скатываясь в округлую бороду, которую носили поляне. Он не находил в себе сил, может быть, потому, что не верил ни единому слову этого неизвестного посланника Хальварда. Годхард понял, что он колеблется, что нужен еще один толчок, еще одно заверение, что дети будут спасены.

– Учан отвалит, как только дети войдут на него. Отвалит на твоих глазах.

– И жена? – тихо спросил христианин. – Дети пропадут без нее.

– И жена тоже, но больше никого. Смерть Рогдира – цена их спасения.

– Она – из земли радимичей.

– Высажу их там. Обещаю. Надень этот крест.

– Мне освятили другой.

– Надень свой крестильный. Только тогда я поверю, что ты исполнишь клятву, и спасу твоих детей.

– Видно, такова воля Твоя, Господи!.. Христианин расстегнулся, снял с груди нательный крестик, поцеловал его и надел тот, который протянул ему Годхард.

В полночь он привел женщину и четверых детей: двоих мальчиков и двух девочек. Годхард ждал его и, когда они встретились, приложил палец к губам. Христианин понял его, молча простился с семьей, перекрестил их и еле слышно шепнул:

– Я верую, верю и исполню.

Годхард кивнул, поднялся на борт учана, и судно тихо отвалило от пристани. Христианин стоял на берегу, пока не растаял во тьме тяжелый торговый учан, нагруженный так и не проданным полоцким льном.

2

Рогдир был молод, жаден до молодецких утех, бесшабашен и безогляден в поступках, с детства привыкнув к полной безнаказанности. Его осторожный и расчетливый брат конунг рогов Рогхард души в нем не чаял именно потому, что был полной его противоположностью. Они как бы уравновешивали друг друга, и стоило одному по какой-либо причине слететь с чаши весов, как второй неминуемо оказался бы в неуютном состоянии утраты половины самого себя. Может быть, всезнающий Хальвард принимал во внимание и эту особенность братских отношений, рискнув ради устранения Рогдира самым важным из всех своих лазутчиков, которого доселе берег пуще глаза. Этот человек, даже в разговорах с конунгом упорно называвшийся Безымянным, давно считался погибшим в битве, давно оплаканным и забытым, жил в Киеве под чужим именем и столь преданно и старательно служил Аскольду, что тот приметил его, осыпал милостями и считал самым верным из всей своей личной охраны. Зная легкомысленную удаль Рогдира и не особо полагаясь на его стражу, Аскольд поручил приглядывать за ним Безымянному, который очень скоро стал своим в окружении брата конунга рогов, продуманно и осторожно потакая его порою необузданным страстям. Охоте, застольям, наложницам и любви к необычным украшениям. Так появился византийский пояс. И христианин, который должен был его раздобыть и принести.

Впрочем, пояс раздобыл сам Безымянный: он хорошо изучил вкусы Рогдира. Он же и условился о времени, когда торговец цареградскими диковинками принесет его покупателю. Христианин, естественно, знал о нем только то, что Безымянный сказал о себе, но сделка была на редкость выгодной, хотя и тайной, почему и неожиданное требование какого-то кривичского купца поначалу лишь насторожило его: за поясом мог тянуться опасный хвост. Пояс мог быть краденым, а мог потащить убийство прежнего владельца. Как бы там ни было, а в капкан угодил он, а не тот, кто предложил ему выгодную сделку. Сделку, которая, как выяснилось, и подвела его к необходимости исполнить когда-то данную клятву. И единственное, что хоть как-то примиряло его с неизбежностью, было растаявшее во мраке судно, увозящее его детей и жену неведомо куда, но не в рабство. Не на невольничьи рынки – он верил в это неистово, потому что верить больше было не во что.

Господь? Его христианский Бог? Но Бог отдал собственного Сына на лютые муки во искупление грехов человеческих и бессмертия их душ. Его первой заповедью было «Не убий!», а он должен был, обязан был убить во спасение собственных детей. Здесь что-то не сходилось, что-то требовало отречения, отказа. Но отречения от клятвы быть не могло, даже мысленного, а отречение от Веры – недопустимо, и он напрасно молился всю ночь, пытаясь примирить непримиримое, тиская в потной ладони нательный крестик, когда-то отданный во спасение собственной жизни. Жизни, а не вечности, тела, а не бессмертной души. «Я предал Господа своего, – смятенно думал он, и думы эти мешали его молитвам. – Я предал Господа Бога своего…» Но ничего иного не думалось, и к рассвету, измучившись, он окончательно понял, что нет у него сил совершить подвиг во славу Господа, а во спасение детей своих – есть. Утром он хорошо наточил тяжелый охотничий нож и подвесил его так, чтобы не было заметно со стороны, но чтобы при этом рукоятка располагалась удобно для правой руки. Он знал толк в таких делах и в разговоре с Годхардом сказал правду, что не родился христианином, а стал им, изрядно нагрешив. И к назначенному времени вышел из лавки – он ночевал в ней, а не в опустевшем доме – и направился к усадьбе Рогдира, хорошо припрятав драгоценный пояс. Неторопливо поднимаясь в гору, он больше не колебался, сосредоточившись на том, что будет делать. На Рогдире могла оказаться легкая кольчуга, и он предусмотрел эту вероятность, выбрав нож потяжелее. Да и посланец Хальварда, рядившийся под кривичского купца, дал ему дельный совет: нанести удар тогда, когда Рогдир залюбуется поясом. Драгоценности завораживают, крадут человеческое внимание, силу и быстроту, рождают страсть, а страсть усыпляет в человеке осторожность. И если удар будет точным, брат конунга рогов даже не успеет крикнуть, и появится время, чтобы бежать. Через покои, в глубину, но только не к входным дверям, где наверняка стоят стражники.

Еще на подходе к отдельно стоящей усадьбе, которую Аскольд отдал в распоряжение Рогдира, христианин увидел двух стражников у ворот и дружинника в доброй, отделанной серебряной окантовкой кольчуге, с мечом у бедра. Шлема на нем не было, но нарядную шапку украшало белое перо, а белым был цвет Аскольда. Поначалу торговец не узнал его, но, приблизившись, понял вдруг, что это и есть тот самый Безымянный, который и предложил ему пояс для Рогдира. «Аскольд! – пронеслось в голове. – Это же человек Аскольда!..» Он остановился от столь страшного открытия, но было уже поздно. Его заметили, Безымянный поманил пальцем, и он приблизился к воротам.

– Ничего не забыл?

Христианин обреченно покивал, с ужасом представив себе быстрое свидание с палачом, не исполненное повеление Хальварда и собственных детей на невольничьем рынке.

– Тогда идем. Пропустите его, нас ждет Рогдир. Стража не препятствовала, они вошли во двор, и

Безымянный тихо спросил:

– Ты получил повеление и надел нательный крестик?

– Да.

– Нож под рукой? – Да.

– Настало время исполнения клятвы. Ты готов?

– Да.

В голове христианина бешено путались мысли. Чей человек вел его в покои, где он должен был совершить убийство? Аскольда или Хальварда? Хальварда или Аскольда?

– Кто ты? – тихо спросил он. – Зачем ведешь меня?

– Чтобы помочь тебе бежать, если ты все исполнишь так, как тебе велено. Когда Рогдир начнет рассматривать пояс, он опустит глаза. Кстати, почему учан кривичского купца ушел с Почайны?

– Не знаю. – Мысли заняты были иным, и христианин сказал эти слова со всей искренностью.

– Странно, – вздохнул Безымянный. – Мы пришли. Отвечай только то, о чем тебя спросят, и жди удобного мгновения. Одним ударом, чтобы не крикнул. Потом толкнешь меня, я упаду, а ты побежишь в левые покои. Там есть выход в сад и нет стражи.

Охрана у крыльца их даже не окликнула. Они вошли во дворец, и далее христианина, сумевшего хоть как-то собраться с мыслями после стольких неожиданностей, вел Безымянный, не прибегая к помощи многочисленной челяди. Так они прошли в личные покои Рогдира, но хозяина там не оказалось, и христианин успел оглядеться.

Помещение, устланное коврами, было небольшим и уютным и имело две двери. Одну из них Безымянный плотно закрыл за собой, вторая – напротив – еще не открывалась, и во всем доме стояла тишина. По пути в эти покои вооруженных людей нигде видно не было, челядь в основном состояла из пригожих девиц и столь же пригожих юношей, и христианин почти успокоился. Оставалось точно вонзить нож, посильнее оттолкнуть Безымянного и стремглав промчаться по дому, распугивая челядь и держась левой руки. Там ждала обещанная дверь в сад, круто спускавшийся к Днепру… Он не успел продумать, куда кинется дальше, потому что распахнулась вторая дверь и вошел Рогдир.

Он был статен, но чуть рыхловат для своего возраста не от болезни, а от застолий и бессонных ночей.

Трижды в неделю ненадолго встречаясь на переговорах с Аскольдом, все остальное время он использовал по собственному усмотрению, и Аскольд этому не препятствовал. На него надвигалась мощь объединенных Олегом сил, и думы его были заняты не столько военной помощью со стороны рогов, сколько возможностями помешать наступлению противника, и времени он не терял. Его послы сумели склонить на сторону Киева почти все правобережные славянские племена. Оставалось уговорить их на вооруженное сопротивление разрозненным отрядам союзников Олега и заставить рогов силой захватить первый, наиболее близкий к ним волок, чтобы окончательно сорвать летнее наступление. Роги колебались, предпочитая иной путь: они упорно желали прорываться к Старой Русе, ставшей почти беззащитной с уходом дружин Олега. От такого решения Аскольд мало что выигрывал, изменить его мог только осторожным давлением на Рогдира, почему и смотрел на все его молодецкие утехи сквозь пальцы.

Рогдир весело приветствовал Безымянного, вскользь глянул на христианина.

– Принес?

Торговец молча развязал подпояску, достал из-под одежды сверток, положил на стол и неторопливо развернул. Свет из окошек отразился в камнях, тускло сверкнуло золото застежек, и Рогдир не удержался от восторженного возгласа. Конечно, подпояску можно было и не развязывать, но тогда рука не добралась бы до рукоятки ножа, однако христианин не торопился за нее хвататься. Он неторопливо распластал пояс во всю длину и, как только Рогдир впился в него восхищенными глазами, медленно протянул руку к ножу, нащупал его и крепко сомкнул пальцы на рукоятке. И осторожно передвинулся на шаг, чтобы удар снизу пришелся точно в сердце, бурно забившееся сейчас от почти детской радости.

– Смотри, как играют кам…

Он смолк на полуслове. Опиравшиеся на стол руки его подогнулись, и брат конунга рогов упал грудью вперед, на рукоять ножа, еще глубже вонзив его в собственное сердце.

– Люди!.. – в тот же миг громко закричал Безымянный. – Убийство! Стража, ко мне!..

Христианин опешил, потому что этим призывом ломались все ранее оговоренные условия. Однако пришел он в себя быстро, бросился вперед, чтобы оттолкнуть продолжавшего кричать Безымянного, но челядь и кое-кто из стражников уже вбежали в покои. А Безымянный, отскочив, выхватил меч и с силой опустил его на голову христианина.

Его все же задержали и обезоружили, хотя он возмущался и кричал, что ударил убийцу, защищаясь. То же самое он повторил прибывшему вскоре Аскольду, челядины и стражники, первыми ворвавшиеся в покои, подтвердили его слова; его освободили и вернули оружие.

– Я не виноват, конунг Аскольд. Я защищал свою жизнь.

– Ты не виноват, что убил христианина. Ты виноват, что на твоих глазах убили Рогдира, – сурово сказал Аскольд. – И в наказание ты будешь сопровождать его тело в Полоцк

Это означало мучительную смерть под пытками, Безымянный это отлично понимал, но лишь склонился в почтительном поклоне. До Полоцка путь был неблизкий, а чем дальше дорога, тем больше возможностей свернуть с нее в подходящем месте.

Как только весть об убийстве Рогдира разнеслась по городу, начались погромы христиан. Аскольд повелел своим воинам не препятствовать погромщикам, а скорее помогать им, надеясь, что конунг рогов зачтет ему жестокость как месть за погибшего брата. Но дружинники Аскольда в большинстве своем не были киевлянами, и ничто не связывало их ни с городом, ни с его жителями. Не пытаясь разбираться, кто – христианин, а кто – нет, они обрушили огни и мечи свои не только на ромеев, но и на хазарских торговцев, фряжских ремесленников, а заодно и на язычников-киевлян, если им не нравились хозяева, но нравились их дочери и усадьбы. Три дня пылали дома, кричали женщины, лилась кровь, и еще три дня после погрома киевляне стаскивали в Днепр окровавленные и полусгоревшие тела.

Такой жестокой и бессмысленной расправы с ни в чем не повинными людьми многое повидавший Киев еще не знал. И когда улеглась ярость, когда уморились погромщики, а киевляне опомнились от кровавого кошмара, Киев содрогнулся, увидев размах гнева своего владыки.

Хальвард мог быть доволен.

3

Олег быстро почувствовал, что Аскольд с юга, а роги с севера медленно и продуманно вытесняют его с правобережья Днепра, и понял, что там ему не удержаться. Однако суда его не могли сплавляться без остановок, а потому конунг решил перенести все усилия на безопасность левобережья, чтобы не ввязываться в бесконечные стычки на правом берегу, выгодные только противнику. Это требовало продуманных переговоров с левобережными славянскими племенами, взаимных обещаний и клятв, и он для начала послал к радимичам Перемысла, поручив ему подготовить Высокий Совет всех заинтересованных сторон. Позднее он предполагал упросить князя

Воислава лично возглавить этот Совет, а сам отбыл из Смоленска на подсказанные Урменем волоки, дабы своим присутствием предостеречь воинственных вятичей от любого вмешательства в его изменившиеся планы. Поэтому прибывший в Смоленск Хальвард не застал в нем не только самого конунга, но и его немногословного, но весьма упорного воеводу Перемысла.

Следует упомянуть, что сам Олег в Смоленске не стоял и запретил всем своим людям – а дружинникам в особенности – в нем появляться. Совсем не потому, что относился с каким-то особым уважением к самостоятельности смолян, а по куда более простой причине: расположение кривичской знати было ему куда дороже собственных удобств. С началом наступления на Киев Смоленск оказывался ближайшим тылом Олега, в нем располагались его перевалочные склады и запасные рати, здесь приводили в порядок его суда после тяжелых волоков: конопатили, смолили, надстраивали. Все это требовало спокойствия и времени, и дальновидный конунг избрал местом сбора дружины устье впадавшей в Днепр неподалеку от города речки Смядыни. Тут он и жил, собирая подходившие дружины и отряды и присматривая за работами. А коли возникала надобность в свидании со Смоленским князем Воиславом, то Олег непременно сначала посылал гонца с уведомлением о своем желании. И город жил своей привычной жизнью, поскольку ни русы, ни кто-либо из их союзников на глаза не попадался, удали своей не выказывал и ни споров, ни тем паче ссор никогда не возникало. Хальвард прекрасно был об этом осведомлен, но открыто и решительно пренебрег сложившимися отношениями, расположившись в центре самого города, неподалеку от дворцовой усадьбы Смоленского князя. И не только потому, что князю некому оказалось жаловаться, а совсем по иной причине, ставшей уже почти навязчивой.

После резкой беседы с Донкардом Хальвард осознал не только то, что его самонадеянная попытка разрешить все осложнения с рузами была не до конца продуманной, но и то, что Донкард все расскажет Олегу своими словами. Да, в итоге удалось отвести кровное оскорбление «левее левой руки конунга», как он выражался, подставив Хазарский Каганат, но в это могли поверить только низы. Владетельная знать рузов была и умнее, и опытнее и, внешне приняв подсказку, внутренне отвергла ее. Это грозило немалыми осложнениями, вина за которые могла обрушиться на Хальварда, о чем Донкард и предупредил почти впрямую. Хальвард ясно представлял себе, чьи руки приготовили отраву и для кого она была предназначена, и даже с повинной головой готов был признать собственные ошибки, но в виде уже исправленном. Однако Инегельда исчезла, Альвену Донкард взял под свою защиту, и у Хальварда осталась одна-единственная ниточка: кто, каким образом и с какой целью подсунул дочь Орогоста князю Воиславу. Это была даже не ниточка расследования: это был едва ли не единственный путь для сохранения прежнего безоглядного доверия конунга Олега. И сейчас в Смоленске никто не мог помешать ему потянуть за эту ниточку, на конце которой непременно должен был оказаться некто, кто принял бы на себя весь гнев конунга. Как всякий сильный и уверенный в себе человек, Олег был вспыльчив, но отходчив и не злопамятен.

По приезде Хальвард не посетил князя Воислава, а просто уведомил его через гонца, что прибыл в город. Поступил он так не потому, что был невежлив – когда требовалось, он был и вежлив, и учтив, и внимателен, – а только исходя из цели, которую преследовал, по личному опыту зная, как выбивает подобное небрежение из привычной колеи и какие ошибки может натворить человек, ощутив незаслуженную обиду. И сразу же начал плести замысловатые сети, куда рано или поздно должен был угодить не отличавшийся особой прозорливостью князь Воислав.

У Хальварда имелись свои люди в окружении князя, а у самого князя имелось достаточно приближенных, по тем или иным причинам им недовольных. Хальвард без особого труда выявил их, присмотрелся, выяснил причины обид и начал приглашать то на застолье, то просто ради дружеских бесед, которые строил с присущим ему уменьем, не направляя разговор, а лишь подсказывая продолжение несущественными и вроде бы не относящимися к делу рассуждениями.

– Я понимаю сложности, возникшие в Смоленском княжестве, – сочувственно говорил он, лично наполняя кубок собеседнику. – Караванов на Днепре не видно, волоки бездействуют, а что может быть выгоднее торговли для огромных кривичских земель? Народ должен быть сыт и уверен в завтрашнем дне, а бояре и люди нарочитые богаты, иначе оскудеет весь край. Я сторонник широкой торговли и добрых отношений со всеми соседями. Хороший сосед – это мирный сосед, а любая война, обогащая одну сторону, разоряет другую. К сожалению, путь на Западную Двину тоже начинает хиреть, и в этом нет вины конунга Олега. Поверь мне, боярин, я говорю его устами.

– Ключи от Западной Двины в руках рогов, боярин Хальвард.

– Мы не воюем с рогами. Правда, у нас нет с ними прямых торговых путей, но через Смоленск они всегда могут связаться с нами.

– То истина, боярин Хальвард, но Полоцк очень осторожен. Последний раз… Кажется, в начале лета…

Он не спешил, беседовал с разными людьми, ставил разные ловушки. Но в конце концов выяснил, как и когда именно Инегельда объявилась в дворцовой усадьбе князя Воислава.

Князь Воислав знал не только о беседах, но и о их содержании: даже открытые недруги не решались что-либо утаивать, на что, собственно, и рассчитывал Хальвард, ни разу не прибегнув к допросам или клятвам о молчании. И князя тревожили не сами беседы, а то, что все они, начинаясь с чего угодно, в конце концов неизменно приходили к общему концу. Хальвард словно ходил по кругу, в середине которого лежали тайные отношения Смоленска и Полоцка. К тому времени до князя Воислава докатились слухи о гибели Берсира, но имя Инегельды ни разу не возникало, и князю вроде бы не о чем было тревожиться. Но существовал некий ларец с символическим ключом, и Смоленскому князю очень не хотелось, чтобы этот ларец когда-либо открыла рука Хальварда. И если лукавство для Воислава было стихией, в которой он свободно себя чувствовал, то хитрость и до сей поры оставалась неизвестной его простодушной натуре. Тревога накапливалась, росла день ото дня, и в конце концов владетельный славянский князь решил поступиться собственной гордостью.

Он прибыл в занятую Хальвардом усадьбу днем, надеясь застать хозяина врасплох. Однако застать Хальварда не подготовленным к встрече было невозможно хотя бы потому, что боярин ради этого и плел свою паутину. Кто проявляет нетерпение, тот рано или поздно вынужден будет коснуться его причин, и Хальвард встретил внезапного гостя со всеми подобающими почестями. Вежливо справился о здоровье, лично проводил князя в уютные покои и приказал подать напитки и легкую закуску, поскольку до обеда было еще далеко.

Обстановка располагала к неспешной дружеской беседе. Поговорили о погоде, посетовали на скупые и скатные дожди, грозящие засухой и неурожаем, особенно пугающим при наплыве войск на и без того небогатую хлебом землю кривичей. Разговор вел хозяин, высокий собеседник лишь поддакивал, мучительно опасаясь ловушки и не почувствовав вовремя, что уже угодил в нее. Надо было немедленно перевести разговор на нахлынувшие войска, обсудить обещание конунга Олега о поставке припасов, попросить у Хальварда содействия… Но об этом он вспомнил позднее, когда вспоминать было уже бессмысленно.

– Прежде хлеб шел с юга, с Северских и Киевских земель, – почему-то решил он сообщить. – А теперь… С весны не было ни одного каравана, и боюсь, что…

– Как? Разве не через Полоцк пошел кривичам хлеб из земли пруссов? – Хальвард изобразил искреннее изумление. – От кого-то из твоих бояр, князь Воислав, я слышал о первом караване рогов. Разве ты не встречал его? Да, ты же был занят переговорами с нашим послом воеводой Перемыслом.

Вот тут-то и подвела Смоленского князя плохо освоенная им хитрость. Слишком близко, совсем рядом с собой он увидел распахнутый настежь зев ловушки, но вместо того, чтобы попытаться закрыть его, решил слукавить, обойти, не подумав, что ступает на ловчую яму.

– Да, да, но не по этой причине, не по этой. – Он загадочно улыбнулся, даже подмигнул. – Первый караван всегда привозит мне подарки, а в тот раз…