Текст книги "Цвет сакуры красный (СИ)"

Автор книги: Борис Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

И посидел я у нее. Она мясной похлебки с галушками наварила и мне миску налила. Я съел, только нахваливал. И даже спросить осмелился: что она все же себе думает о вопросах любви, брака и сознательной советской семьи?

Только она мне ответить не успела: слышим – дверь хлопнула и голос в прихожей:

– Грушенька, я – дома. Обедать буду, когда сын вернется, а пока не сочти за труд: чаю мне сделай.

Волков-старший вернулся один. Сын с самого утра умчался в клуб: там у кимовцев подготовка к какому-то очередному мероприятию. А отец, невзирая на выходной день, отправился в заводскую лабораторию. У него родилась идея подсказать РККА рецепт напалма. Но не простого, а самовоспламеняющегося, как жидкости КС или БГС[24]. Вот только использовать белый фосфор или сероуглерод ему очень уж не хотелось: связываться с токсичными веществами – слуга покорный! А белый фосфор еще и не стабилен. «Не-е-ет, такой хоккей нам не нужен!»

Точной концентрации солей нафтеновых и пальметиновой кислот в напалме Всеволод Николаевич не помнил, но был уверен, что значение лежит в диапазоне от пяти до десяти процентов[25], так что необходимо просто выбрать оптимальное значение.

Над этим он и проработал полдня, а затем начал подбирать ингредиент для самовоспламенения. В качестве такового Волков, решив не изобретать велосипеда, собирался использовать сплав щелочных металлов, попутно отчаянно вспоминая: когда точно появился полистирол? Очень уж хотелось создать заодно и «Напалм-В»[26]…

Натрий-калиевый сплав идеально подошел в качестве воспламенителя. Настолько идеально, что пожар в лаборатории Волкову-старшему удалось потушить далеко не сразу. Справившись с огнем и убедившись, что ущерб, понесенный лабораторным оборудованием и запасами реактивов, минимальный, Всеволод Николаевич решил, что на сегодня с него достаточно.

Он тщательно зафиксировал все в лабораторном журнале, сообщил вахтеру о случившемся, затем они вместе составили акт о произошедшем и Волков написал расписку, что готов возместить ущерб. Вахтер поудивлялся такой честности и похмыкал по поводу излишнего буквоедства, но опытный инженер, в своем далеком прошлом-будущем неоднократно общавшийся со следственными органами, трудовой инспекцией, пожарниками, экологами и СЭС, точно знал, что «чем больше бумаг, тем спокойнее заднице», и отказываться от своей полезной привычки не собирался.

Всеволод Николаевич дождался, пока пенал с ключами не будет опечатан на вахте, и пошагал домой, по пути размышляя: что-нибудь сегодня прошло не так? Выходило, что все хорошо, и, пожалуй, можно направлять свою рацуху[27] Наркому Обороны…

За этими мыслями он не заметил, как дошел до дома. Судя по тому, что в доме не завывало радио, не гремело пианино и не раздавался многоголосый молодой хор – сын еще не вернулся. Он окликнул Грушу и попросил чаю, но вместо ответа услышал какой-то странный писк. Это ему не понравилось: обычно девушка отвечала громко и многословно. «Что это с ней? Э-э-э, а уж не явился ли к нам какой лихой гость?»

Волоков метнулся на кухню, попутно заметив, где стоят топор и маленькая кочерга. «Черт его знает: а ну, как пригодятся?» Но они не пригодились, хотя гость в кухне все же обнаружился: крепкий, румяный милиционер с веснушчатым лицом. В петлицах Всеволод Николаевич разглядел странный значок, напоминающий геральдический щит синего цвета[28]. Смущенная и испуганная Груша стояла напротив него, явно не зная, что сказать…

«Между прочим, форма милиционера еще не делает из человека сотрудника внутренних органов, – вдруг подумалось Волкову. – Мало ли какие артисты бывают?» Вслух же он, прочно фиксируя взглядом милиционера, спросил:

– Грушенька, скажи честно: ты ограбила банк? Нет?

Девушка отчаянно замотала головой.

– Убила на базаре торгаша, обвесившего тебя? Обсчитавшего? Тоже нет? – продолжал Волков. И увидев отрицательную реакцию девушки, обратился к милиционеру, – Товарищ, не знаю, как вас звать-величать: что бы ни натворила наша Груша, ни в чем серьезном она замешана быть не может. А если штраф нужен – пожалуйста! – Все так же не отводя глаз от человека в черной форме, он прикоснулся левой рукой к нагрудному карману френча, и добавил, – С вас – квитанция, с меня – денежки.

Козельцов непроизвольно вздрогнул. Мужчина улыбался, но глаза его оставались цепкими, холодными, оценивающими. Василий отслужил срочную службу в пограничниках и не где-нибудь – на польской границе! – так что хорошо знал такой взгляд. Так смотрят через прицел, или сжимая в руке рукоять ножа. По спине пробежал предательский холодок…

«Да это ж он Грушу защищать изготовился, – сообразил он. – Неужто за мазурика меня какого принимает?»

Очень осторожно, стараясь, чтобы не показалось, будто потянулся за оружием, он тоже поднял руку к карману гимнастерки и вытащил оттуда свои документы, однако протянуть их страшному мужчине не успел.

– Это ж милицейский Вася Козельцов! – воскликнула Груша.

Волков улыбнулся и, все еще не отводя взгляда от милиционера, спросил:

– Твой?

Девушка покраснела так, что рядом с ней красный помидор показался бы белым, и кивнула. И тут же Василий увидел, как из глаз стоявшего напротив исчез лед. Волков протянул руку, отводя в сторону протянутые документы:

– Волков Всеволод Николаевич. А ты, значит, милицейский Вася Козельцов? – и повернулся к Груше. – А почему гость на кухне сидит? Что же это ты, хозяюшка, гостя принять не можешь? Хоть накормила?

Через час Козельцов сидел вместе с Волковыми и Грушей за большим столом. И удивлялся. Очень удивлялся. Его принимали, точно дорогого гостя. В самом деле начинало казаться, что Грушенька – просто член этой семьи. Дочь и сестра, причем любимая дочь и сестра.

Младший Всеволод Василию понравился. Крепкий такой, здоровенный парнище. Как говорил его дед, служивший еще в старорежимной гвардии: «Такому оглоблю дай – весь базар перебьет!» Дед, правда, говорил это о гренадерах, но Вася почему-то был твердо уверен: дай молодому Волкову ту самую оглоблю, да отправь на тех самых гренадеров – уцелеют только те из гвардейцев, которые успеют разбежаться или догадаются вовремя спрятаться. А если еще и папаша соизволят помочь – разбежаться у гренадеров не выйдет…

Он завел разговор на политические темы, стараясь прощупать новых знакомцев. Нет, ну а что? Интеллигенция, она – того… Не пролетарии, в общем. И хоть один из них – партийный, а другой – кимовец, надо же убедиться: не учат ли они Грушу чему нехорошему? Но стоило ему коснуться политики Партии и международного положения, как на него посыпались такие факты, что Козельцову оставалось только бледнеть, краснеть и стараться запоминать побольше…

– …И вот что я скажу, дорогой ты наш «милицейский Вася Козельцов»: пример Венгрии и Германии показывает, что неподготовленная революция обречена на провал. Получится Советская республика Лимерик[29], и то – в самом лучшем случае…

Козельцов, впервые услыхавший и о такой республике, и о Лимерике вообще, беспомощно развел руками. Он-то, по наивности, попытался вызнать отношение гостеприимных хозяев к Троцкому и его оппозиции, а теперь вдруг сам как-то незаметно оказался троцкистом, а отец и сын Волковы, с добрыми улыбками, размазывали его, точно масло по хлебу.

Груша, которая весь день рядом с образованным и «городским» Васей чувствовала себя как-то не в своей тарелке не удержалась и тихонечко захихикала. Козельцов не обратил на это внимания, но оба Всеволода заметили, и постарались тут же повернуть разговор на другую тему, не желая обижать оказавшегося вполне симпатичным милиционера. Ну, а то, что его образование находилось не то, что ниже плинтуса, а где-то в районе подвала – что ж. Парень еще образуется, видно же, что к знаниям тянется. И вовсе он не виноват, что родился в деревеньке, где и сегодня еще вряд ли все в курсе того, что земля – круглая, а не плоская, и не лежит на трех китах…

Старший Волков выставил на стол бутылку коньяка, Груше налили легкого вина, взялись за песни, и Василий с изумлением слушал проникновенные слова из будущего, которые родились в другие времена, в огне других, куда более страшных войн…

Когда закончились песни на русском и сербском языках, Всеволод Николаевич исполнил несколько любимых им песен Ирландской Республиканской Армии. Сын взял на себя труд перевести их, и Вася с Грушей, замерев, словно мышки, смотрели на старшего Волкова, словно выплевывающего злые слова:

Come, tell us how you slew

Them ol' Arabs two by two;

Like the Zulus, they had spears and bows and arrows;

How you bravely faced each one,

With your sixteen pounder gun,

And you frightened them poor natives to their marrow.

Oh, come out you Black and Tans;

Come out and fight me like a man;

Show your wife how you won medals down in Flanders;

Tell her how the I.R.A. made you run like hell away

From the green and lovely lanes in Killeshandra[30].

Волков-младший тихонечко, почти шепотом переводил:

Давайте, расскажите, как вы задавили числом

Всего двух старых арабов[31],

Которые как зулусы, имели копья да луки со стрелами;

Как вы храбро встретили каждого

Шестнадцатифунтовой пушкой

И запугали их до мозга костей.

Эй, выходите, вы, чёрно-коричневые;

Выходите и сражайтесь со мной, как мужчины;

Покажите вашим жёнам, как вы заслужили медали во Фландрии[32];

Расскажите им, как ИРА заставила вас бежать от страха

Прочь с зелёных прекрасных улиц Киллешандры[33].

После песен старший Волков вкратце рассказал Василию и Груше историю войны за независимость Ирландии и гражданской войны в этой стране. Он описал им героическую смерть раненного Джеймса Коннолли[34], подвиги Майкла Коллинза[35], предательство Имона де Валера[36], причем сделал это так красочно и живо, что младший Волков еле сдержал улыбку, увидев, как милиционер и девушка, сидят прижавшись друг к дружке и слушают его отца, с открытыми ртами. В буквальном смысле. Впрочем, поразмыслив, Всеволод признал, что рассказ того стоил.

Этим и закончился совместный ужин. К изумлению Василия, его оставили ночевать, постелив, правда, на кухне. Впрочем, на место в Грушиной постели, он особо и не рассчитывал. А на утро, он распрощался с гостеприимными хозяевами и получил приглашение заходить запросто, как выдастся свободное время. На обратной дороге в Ярославль он все никак не мог отделаться от ощущения, что старший Волков не просто так пел песни ирландских революционеров и рассказывал о великих и трагических событиях в том далеком краю. «А уж не был ли он в той Ирландии? Не видел ли все своими глазами? Да ведь он воевал там! – осенило его вдруг. – И наверняка дрался вместе с этим… как его? Михаилом Колесом! Небось еще сам и хоронил его – своего боевого товарища. Значит, устанавливал там Советскую власть. Вот откуда и про Лимерик знает, и про все остальное… Вот тебе и инженер, вот тебе и интеллигент. Боец, герой, революционер!» Он вспомнил свою жалкую попытку «проверить» и устыдился так, что даже покраснел. Но потом, вспомнив добродушный тон старшего Волкова, быстро успокоился и весь оставшийся путь просто радовался тому, что судьба свела его с таким замечательным человеком.

[1] Вплоть до середины 30-х годов ХХ века так назывался коллегиальный орган управления ячеек ВКП(б) на предприятиях и в учреждениях. И только к концу 30-х название сменилось на более привычное «партком»

[2] Ставить на вид – делать кому-либо официальное замечание (фразеологизм Советских времен)

[3] Так до 1952 г. назывался журнал «Коммунист»

[4] Ежедневная американская политическая газета левой направленности, созданная Коммунистической партией США в 1924 г.

[5] Газета Британской Коммунистической партии. До 1927 г. называлась «Workers' Weekly»

[6] Ежемесячное издание Коммунистической партии США.

[7] Газета Коммунистической партии Японии. Более известна под названием «Акахата» полученном в 1945 г. И то, и другое название переводится с японского как «Красное знамя» и записывается одними и теми же иероглифами. Разница же в звучании обусловлена использованием так называемых «верхнего» и «нижнего» чтений.

[8] Другое название «марш на Рим – захват власти Бенито Муссолини и его сторонниками, произошедший 27–30 октября 1922 г.

[9] Радек, Карл Бернгардович (настоящее имя Кароль Собельсон, 1885–1939) – советский политический деятель, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения. Еврей по рождению, он не получил религиозного еврейского воспитания и считал себя поляком. Рьяный противник сионизма. Активный троцкист, участник многочисленных политических заговоров. Не без основания подозревался в выдаче убийцам лидера германских коммунистов Карла Либкнехта. В 1936 году арестован и осужден, а через три года убит во время драки в камере.

[10] Зиновьев, Григорий Евсеевич (настоящее имя Гирш Аронович Радомысльский, 1883–1936) – российский революционер, советский политический и государственный деятель. Член Партии с 1901 г. Трижды – в 1927, 1932 и 1934 гг. исключался из ВКП(б), дважды восстанавливался. Выступал против Троцкого, не принимая его авторитаризма, но по своей сути всегда был и остался троцкистом. По делу «Объединенного троцкистско-зиновьевского центра приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение.

[11] Прухняк, Эдуард (Эдвард) Андреевич (1888–1937) – польский коммунист, революционер. Активный троцкист, чья работа, в числе прочих привела к тому, что в 1938 г. Коминтерн принял решение о роспуске Коммунистической партии Польши.

[12] Куусинен Отто Вильгельмович (1881–1964) – советский государственный деятель, руководитель финского коммунистического движения. Долгое время работал на нелегальном положении в Финляндии. В 1934 находился в СССР, будучи одним из руководителей скандинавского отдела Коминтерна.

[13] Богумир Шмерал (1880–1941) – чешский политический деятель, основатель Коммунистической Партии Чехословакии. В 1922–1935 годах – член Исполкома Коминтерна. В РИ после захвата Чехословакии фашистской Германией был вынужден эмигрировать в СССР. Скоропостижно скончался 8 мая 1941.

[14] Мануильский Дмитрий (Дмитро) Захарович (1883–1959) – советский партийный и государственный деятель. С 1922 г. работал в Коминтерне. Во время ВОВ – в Главном политическом управлении РККА. В апреле 1945 года возглавлял делегацию УССР на международной конференции в Сан-Франциско, на которой была создана ООН. Участник первых четырех сессий Генеральной Ассамблеи ООН. После Хрущевского переворота снят со всех должностей. Пенсионер.

[15] Принц Ясухито (принц Титуномбия, 1902–1953) – второй сын императора Ёсихито. Младший брат Хирохито, и старший – Нобухито.

[16] Сэппуку (харакири) – японский обычай, ритуальное самоубийство.

[17] Дайсуке Намба (1899–1924) – японский студент, член Коммунистической партии Японии. Он действительно совершил это покушение, но в РИ оно не увенчалось успехом. Все приведенные в тексте сведения о семье и происхождении Дайсуке достоверны, описание же «мотивов» покушения взято из протоколов его допросов. В РИ Дайсуке Намба был казнен. После оглашения смертного приговора осуждённый воскликнул: «Да здравствует Коммунистическая партия Японии!». Родственники отказались забирать тело, и он был похоронен в безымянной могиле.

[18] Официальный титул принца Нобухито с 1905 по 1925 г.

[19] Император Тайсё (Ёсихито) с детства страдал менингитом. Уже с 1919 г. он был практически не в состоянии выполнять обязанности монарха.

[20]В 1923 году создается подпольный марксистский кружок в ученых кругах Токио. Ликвидирован он был в 1932-м. К великому шоку правящих кругов, там состояли (в числе прочих): сын генерального секретаря кабинета министров Сибата, профессора Токийского университета Каваками и Сугинахара, судья токийского суда Одзаки, сын миллионера из Ниигата Касавара, сын члена палаты пэров из Сайтама Куки, сын члена палаты пэров из Окаямы Дона, дочь члена палаты пэров Аракава, дочери миллионера из Окаямы Карита и Окава, известные адвокаты промышленных корпораций Хососека и Танимура, сын губернатора префектуры Хиого Синдза.

[21] Знаменитая шведская писательница сменила девичью фамилию Эрикссон на Линдгрен лишь в 1931, когда вышла замуж.

[22] Калья – блюдо русской кухни. Рыбный (реже – мясной) суп, сваренный на огуречном или капустном рассоле.

[23] Исправительно-трудовой дом – вид исправительно-трудового учреждения. Исправдома предназначались для лишения свободы на срок свыше 6 мес. В них содержалось большинство заключённых. Направлению в исправдом подлежали лица, не представляющие особой опасности для государства и те, для кого не предусматривался режим строгой изоляции.

[24] Жидкости КС и БГС – зажигательные жидкости, разработанные в СССР во время Второй Мировой войны.

[25] Волков почти прав. Количество загустителя по отношению к весу горючего в напалме составляет для бензина (газолина) 4—11 %, при этом консистенция получаемого напалма варьируется от вязкой жидкости до почти нетекучего желе

[26] «Напалм-В» – напалм на основе полистирола, прилипающий даже к влажным поверхностям. Напалм-В характеризуется более высокой интенсивностью и температурой горения, и не расслаивается при длительном хранении.

[27] Принятое в СССР жаргонное название рационализаторского предложения. В более широком смысле – любое изобретение, предложенное производственниками.

[28] Приказом НКВД РСФСР № 190 от 6.01.1928 г. для милиции были введены новые знаки различия. В качестве петличных знаков различия по должностям был установлен единый знак в форме геральдического щита.

[29] Самопровозглашенная советская республика на юго-западе Ирландии, существовавшая 15–27 апреля 1919 года в Лимерике.

[30] «Come Out, Ye Black and Tans», иногда «Black and Tan» («Выходите, вы, чёрно-коричневые») – песня ирландских повстанцев, адресованная «black and tans» (чёрно-коричневым) – членам британской вспомогательной военизированной организации, действовавшей в Ирландии в 1920-е годы.

[31] Подразумеваются события т. н. «Великой Иракской революции» 1920 года и ее лидер Шейх Мехди аль-Халисси (?-1925), а также лидер курдов шейх Махмуд Барзани (1878–1956).

[32] Подразумеваются сражения во Фландрии во время Первой Мировой войны.

[33] Деревня на севере Ирландии, где в 1921 произошла стычка между черно-коричневыми и бойцами ИРА, закончившаяся победой последних

[34] Джеймс Коннолли (1868–1916) – ирландский революционер, марксист. Один из организаторов Пасхального восстания в Дублине в 1916 г. После поражения восстания взят в плен и казнен по приговору военно-полевого суда. Поскольку из-за ранения стоять он не мог, Коннолли был привязан к стулу, после чего расстрелян.

[35] Майкл Джон (Шон) Коллинз (1890–1922) – ирландский революционер, политический и военный деятель. Создатель и главнокомандующий ИРА. Отличался отчаянной храбростью, лично принимал участие в террористических операциях ИРА. Министр внутренних дел и министр финансов в подпольном правительстве Ирландской республики. После получения Ирландией статуса доминиона – главнокомандующий и председатель Временного правительства. Пытаясь предотвратить гражданскую войну, пошел на переговоры с непризнавшими англо-ирландский договор 1921 г. сторонниками де Валера, во время которых был убит.

[36] Имон де Валера (1882–1975) – один из ведущих политиков Ирландии в 1917–1973, автор ирландской Конституции, один из лидеров Ирландской борьбы за независимость. Возглавлял вооружённую борьбу за объединение Ирландии и националистов в Гражданской войне. Понимая, что влияние М. Коллинза на бойцов ИРА намного выше его собственного, предательски заманил последнего в засаду, где Коллинз и был убит. Также известен тем, что в мае 1945 года, будучи премьер-министром Ирландии, нанес визит в представительство Германии и выразил свои соболезнования в связи со смертью Гитлера.

Глава 8

Мы свободное гордое племя,

Мы боремся за каждый шаг,

Ружья за плечи и ногу в стремя,

Кто не с нами – тот и трус, и враг.

Н. Богословский, В. Лебедев-Кумач

Песня из к/ф «Остров сокровищ»

Жизнь провалившихся в прошлое окончательно вошла в нормальную и спокойную колею. Они много трудились, хорошо зарабатывали, привыкли к местной пище и все реже вспоминали о благах будущей цивилизации. Старшего Волкова повысили до исполняющего обязанности главного инженера, и у него завязался ни к чему не обязывающий роман со своей секретаршей. Младшего же окончательно утвердили в должности начальника смены, и следующей осенью он, не желая уезжать от отца, собирался поступить на рабочий факультет химико-технологического института заочно[1]. Ну, а что касается личной жизни, то тут беспокоиться было не о чем: Всеволод-младший пользовался у девушек таким оглушительным успехом, что «хвататься за дробовик» скорее следовало его отцу, а не родителям потенциальных невест.

Как и требовалось, отец и сын встали на воинский учет. Вообще-то, визит к военкому не предвещал никаких осложнений, разве что Волков-старший очень просил младшего не фигурять своими военными познаниями и армейским опытом. «Тебе только двадцать один, – пояснил он. – Здесь призыв как раз с этого возраста. Так что никак ты не мог армейской жизни хлебнуть». Всеволод-младший согласно кивнул и состроил физиономию, по его мнению соответствующую бестолковому допризывнику, который даже еще и духом бесплотным не стал. Отец хмыкнул, велел отпрыску пригнуться и отвесил ему легкий подзатыльник: «Не балуй».

Но все равно проблемы нашли Волковых. Младший проскочил легко: хотя программы ГТО еще не было[2], но активный осоавиахимовец[3], отличник боевой и физкультурной подготовки, чемпион города по освоению автомобиля, винтовки и пулемета стал желанным гостем тутаевского Военного комиссариата. Буквально через несколько минут призывник первого разряда Волков В.В. вышел к отцу и «обрадовал» его тем, что, невзирая на его не вполне пролетарское происхождение, в самое ближайшее время он окажется в рядах РККА.

– Пойдешь? – почесав нос, спросил старший Всеволод. – Или бронь от завода выбить?

– Да ладно, бать, – усмехнулся младший. – Ну, схожу еще раз. Наверняка сразу сержантом сделают…

– Не-а, – на сей раз усмехнулся отец. – Не сделают. Сержанты еще не скоро в Красной Армии появятся. А вот командиром отделения или помощником командира взвода – легко.

И оставив сына размышлять о странностях систем воинских званий в разные времена, он вошел в кабинет военкома. Вот тут-то и начались проблемы…

– Разрешите?

– Вы ко мне, товарищ?

– Так точ… Тьфу, то есть, да[4].

Военком встал и оглядел нового посетителя. Тот в свою очередь разглядывал хозяина кабинета, и вдруг улыбнулся.

– Что-то не так?

– Все так, товарищ военком. Просто, если бы я не знал совершенно точно, что братьев у меня нет – решил бы, что встретил блудного сына своего отца.

Тутаевский военком товарищ Карпухин оглядел себя, Волкова-старшего и рассмеялся. Оба – крепкие мужики чуть выше среднего роста, примерно сорока лет от роду, бритые наголо. Разве что один был в форменной гимнастерке, а второй – во френче. Но эта разница в глаза не бросалась, и могло показаться, будто военком смотрится в ростовое зеркало.

Отсмеявшись, Карпухин поинтересовался:

– Воевал?

– Воевал.

– Офицер?

– Прапорщик военного времени.

– Пехота?

– Артиллерия.

В Гражданскую Карпухин командовал батареей, побывал начартом бригады и даже дивизии. Военком окинул Волкова-старшего внимательным взглядом. «Артиллерист, говоришь? Проверим-ка тебя…»

– А ну-ка, товарищ, пошли со мной…

В соседнем помещении – широком и просторном зале, на столах у стен лежали с полдесятка винтовок, стоял пулемет Максима, а в центре привольно расположилась гаубица. Увидев это великолепие Волоков только присвистнул, а Карпухин, указав на орудие, тоном гостеприимного хозяина произнес:

– Прошу.

– В смысле? – растерялся Всеволод Николаевич. – Мне что – стрелять?

Положим, широкое одноэтажное здание военного комиссариата с легкой крышей могло послужить неплохим укрытием для гаубицы, но стрелять в городе – это, все-таки, чересчур…

– Без пальбы, пожалуй, обойдемся, – усмехнулся военком. – Мы с тобой так поступим: я тебе вводные выдам, ты – действуй. А я погляжу.

Волков-старший подошел к орудию, положил руки на маховички наводки, попробовал, повернулся к Карпухину:

– Позиция открытая, закрытая?

– А что?

– Если закрытая – буссоль давай.

Военком хмыкнул:

– Уже неплохо. С буссолью работать, значит, можешь? Добре. Буссоль у тебя сорок четыре. Вон там, – рука указала на пятиглавый четырёхстолпный двухъярусный Вознесенский собор в окне, – вражеская батарея. Две трехдюймовки нашим шрапнелью вздохнуть не дают. Действуй.

Волков почесал нос. «Карту бы, да артиллерийский круг, – подумал он. – Ладно, обойдемся и так…» Повернулся к военкому:

– Будешь передовым наблюдательным работать. Ну-с, приступим… – Он приосанился, расправил плечи, – По вражеским орудиям. Гранатой. Взрыватель осколочный. Заряд пятый. Буссоль сорок четыре. Уровень, – он поднял руку, прикидывая высоту собора, – тридцать пять. Прицел пятьдесят четыре. Первому, один снаряд – огонь!

Карпухин кивнул головой:

– Влево один – ноль-ноль.

– Принято. Правее ноль-семьдесят. Огонь!

– Недолет!

– Прицел шестьдесят. Огонь!

– Вилка!

– Прицел пятьдесят восемь. Огонь!

– Перелет!

– Прицел пятьдесят шесть. Батареей огонь!

– Очередь. Второе ближе.

– Батарея, свести ко второму! Огонь!

– Недолет!

– Прицел пятьдесят семь! Три снаряда, беглый огонь!

Карпухин усмехнулся:

– Лихо ты, товарищ Волков. Считай, пушечки у них накрылись. Ты где в Гражданскую-то воевал?

Всеволод Николаевич замер. «Вот же, дурень старый, – вихрем пронеслось в голове. – Расхвастался, хвост распустил. Ну, и что теперь отвечать? Сейчас ляпнешь чего, а этот Карпухин и скажет: я, мол, тоже там был. Начнет товарищей вспоминать, вот и влипну я по самую маковку. И будешь потом в ГПУ объясняться… А если сказать, что за белых был? Тоже хреново: спросит, в каком лагере сидел? И что отвечать? Постой-ка… А если?..»

Волков опустил голову:

– Видишь, товарищ… Тут такое дело… У Махно я был… Нет, потом сам ушел. Надоел мне этот бандюган…

– У Махно? – удивился Карпухин. – А разве у махновцев гаубицы были?

«Твою мать! И тут прокол!»

– Слушай, товарищ дорогой, – военком уставился на старшего Всеволода тяжелым, давящим взглядом. – Ты мне давай, не финти тут. Артиллерист ты, ясное дело, важный. С белыми не вязался – партстаж я твой видел. Прапорщик батареей командовать не мог, а ты мне тут высший класс показал. Сходу. Так что, давай, рассказывай…

И тут Волкову пришла в голову спасительная идея. Он чуть подался вперед и, слегка понизив голос, произнес:

– Видишь, товарищ Карпухин, какое дело… Попал я в пятнадцатом в плен, бежал и к сербам прибился. Дрался вместе с ними, до капитана у них дорос, а потом меня англичане на Западный фронт забрали. И попал я к ирландцам. Оттуда вместе с ребятами-республиканцами дезертировал, и в Ирландскую Республиканскую Армию пошел. Воевал за независимость Ирландии, потом – в их гражданской войне. Вот там и батареей покомандовал, и вообще – много чего было…

– Иди ты! – опешил Карпухин. – Вон оно как! Ну, видать помотало тебя по свету. А я вот дальше Туркестана и не был нигде…

Следующие полчаса Волков рассказывал про Ирландию, потом был поставлен на учет в запас командирского состава первой категории и получил официальное приглашение прочесть сотрудникам военного комиссариата лекцию о положении в Ирландии.

Всю дорогу до дома Всеволод-младший подтрунивал над отцом, слегка обалдевшим от такого поворота дел. Но обсудив все спокойно, оба пришли к выводу: никаких серьезных последствий эта ошибка за собой не повлечет. В те времена и чуднее истории случались…

Новый тысяча девятьсот тридцатый год Волковы, к изумлению всех знакомых, решили встретить, в традициях своего времени: с елкой, подарками, кучей гостей, бенгальским огнями, салатом оливье, и мандаринами. За последними пришлось ехать в Ярославль, в магазин Торгсина[5], и, к тому же, рисковать, объявляя свои валютные запасы, но отец и сын единодушно постановили: дело того стоит! Запах мандаринов и хвои напоминали о том, другом доме в совсем другом мире и другом времени…

Бенгальские огни сделали после работы, в лаборатории, благо старший Волоков помнил состав. Вышли они кривовато, да и вместо проволоки пришлось использовать лучинки, но все равно вышло здоров.

Старшее поколение приглашенных оценило елку, позолоченные орехи и конфеты на ветках, хотя коммунисты и комсомольцы демонстративно кривились, показательно брезгуя «старорежимным религиозным праздником». Правда, ярко-красная звезда, украшенная серпом и молотом, водруженная на верхушку зеленой красавицы, несколько примиряла политически грамотных, идейных гостей со своим существованием, хотя товарищ Куприянов в личной беседе с Волковым-старшим все-таки выговорил тому, что: «Рождество и прочие религиозные праздники недостойны советского человека». Но никаких взысканий не наложил, с удовольствием дегустировал коньяк и с воодушевлением подпевал хозяевам, а залитый майонезом оливье наворачивал так, что за ушами трещало. А в полночь все поздравляли друг друга, а потом лихо отплясывали размахивая зажженными бенгальскими огнями во дворе

Козельцов прострадал три дня в мучительной борьбе между личным отношением к Волковым и долгом комсомольца и сотрудника милиции, как он его понимал. В конце концов, считая себя чуть ли не Иудой Искариотом, Василий все-таки сообщил куда следует о своем участии в «буржуазном празднике». Однако он подчеркнул, что праздник считался встречей Нового года, и дал обоим Волковым самые лучшие характеристики. Отдельно Вася указал, что в доме хранятся пистолет и револьвер английского производства и высказал свое предположение об участии Волкова-старшего в Ирландской войне за независимость. Косвенными доказательствами Василий считал именно это, не очень-то распространенное в России оружие и свободное владение Всеволодом Николаевичем английским языком. Он просил, даже настаивал, что никаких мер к Волковым принимать не требуется, но в глубине души прекрасно понимал: его просьбы и требования ни на что не повлияют: как в ГПУ решат – так и будет…

Нужно отдать должное сотрудникам ГПУ: сообщение участкового надзирателя Козельцова не отложили в долгий ящик. Материалы направили в Иваново-Вознесенск[6], в областное[7] ГПУ, где и приняли решение о проверке. Никто не сможет сказать с уверенностью, почему в области решили не доверять такое дело сотрудникам из заштатного Тутаева, и отправили на место своего проверяющего…

Помощник уполномоченного областного КРО ГПУ[8] Регер Макс Фридрихович