Текст книги "Космопроходимцы (вторая часть). Ксеноопера "Жнец, Швец, Игрец" (СИ)"

Автор книги: Борис Георгиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– ...резьбу и закрутить туда болт, – вслух рассуждал Антониадис-младший. – Но где взять порох? Обрезок прутка сунуть в дуло...

– Ствол, – поправил Жнец. – И всё это ни к чему.

– Это будет моё оружие.

– Чепуха это будет, а не оружие, Эми. Детская забава. Ты ведь взрослый уже? Мужчина, а не мальчишка?

– Да-а... – неуверенно протянул Эми, потом добавил твёрже: – Да.

– Ну вот. А настоящий мужчина знает, что оружие – это не то, что в руках.

– А где?

– Вот здесь, – Жнец указал на голову. Продолжить собирался в том ключе, что резьбу вкрученного в казённую часть болта может сорвать при выстреле, и что за изготовление оружия могут впаять кому-нибудь срок – если не Эми, так любому парню из мастерских, кто под горячую руку подвернётся; и если даже выйдет откупиться, лучше никому не станет, только тяжелее. Особенно матери, потому что она... Ничего этого он сказать не успел, услышал шаги в коридоре, шикнул на Эми, понимая – поздно спохватился. Увлеклись, говорили громко. Бумага, а не перегородки.

Задёргалась дверная ручка.

– Ма... – шепнул Эми и полез под кровать.

Жнец поймал его за шиворот, сказал: 'Не надо'. Ксения всё слышала. Надоело прятаться, изворачиваться, лгать, подумал Жнец.

– Откройте сейчас же! – кричала за дверью Ксения Вентури, дёргая ручку.

Кому-то влетит, понял Жнец, глядя на сына. Сказал: 'Врать маме не надо', – подумавши при этом: 'Знать бы, что ей надо'. Обречённо вздохнул, отпирая дверь. Ручка вырвалась из рук. Ксения толкнула Жнеца в грудь, в комнату влетела фурией. 'Эми! – крикнула. – Я тебя сколько раз просила, сюда не лезь!'

– Мне нужно было поговорить с папой. По-мужски, – надувшись, сказал мальчик.

– По-мужски?! С этим?! – крикнула Ксения, смерив Жнеца с ног до головы взглядом. – Он тебе расскажет, какое такое у настоящего мужчины оружие.

'Всё слышала, – подумал Жнец. – Ну и ладно'.

– Не кричи, – сказал он. – Ты же знаешь, я не выношу крика.

– Крика он не выносит! Подумаешь, какой нежный! Эммануил, я тебя спрашиваю! Я говорила тебе, чтоб не лез к нему в комнату?! Ты почему не пошёл с дедом в... эти ваши мастерские?!

– Мне надо было сначала поговорить с папой, – упрямо повторил Антониадис-младший.

– Поговорил?!

– Да.

– Теперь брысь отсюда, чтоб я тебя... Эми!

Мальчик моментально воспользовался моментом – вышмыгнул из комнаты.

– Эммануил, вернись! – кричала Ксения. – Ты позавтракал?! Эми!

Метнулась к окну, и туда тоже: 'Эми-и! Ты завтракал?!'

– Да ел он, ел, – негромко сказал Жнец, думая: 'С дедом позавтракал, но в мастерские сразу не пошёл. Хотел со мной побеседовать по-мужски. С папой. И поговорил бы спокойно, если б не вмешалась эта...'

– Ты-то откуда знаешь, ел он или не ел? – спросила Ксения. Желчно так у неё вышло, с издевкой. Как и обычно, оставшись один на один, на Жнеца не смотрела; говорила, будто сама с собой. Была в домашнем халате поверх пижамы, только встала.

Жнец с большим трудом подавил приступ... Злобы? Странное чувство, желание очень странное. Кровь бросилась в голову, притом почему-то хуже стал работать мозг. Немощное, хилое тело. Жнец закрыл глаза, подышал, открыл снова. Ксения не уходила. Присела на подоконник, точно как Эми. Только мальчик не смотрел в сторону и не дёргал пояс халата. 'Как будто затянуть хочет. Но там же двойной узел. Пальцы у неё дрожат'.

– Что ты вообще о нём знаешь?.. – говорила она. – Три года шлялся по своим рифам, явился теперь. По-мужски говорить с моим сыном. Три года тебе не было до нас никакого дела, прохлаждался на 'Ковчеге' с туристками... Думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, я здесь всё это время мыкалась одна, как дура, и только о том мечтала, чтоб ты... Чтоб ты сдох, Счастливчик. Но ты не сдох, этого от тебя не дождёшься. Явился опять, когда запахло жареным. Такой же колченогий, только ещё и... Она схватила его за рукав. Теперь-то смотрела на него, ещё как. Говорила негромко, глухим голосом, но лучше бы кричала. Что это – ненависть? Шлялся... Сама же выставила за дверь. Как понять, чего ей нужно? Жнец попробовал отобрать руку. Не слушалась, висела тряпкой. Пижама у Ксении на груди расстёгнута. Жнец прикрыл глаза, потянул носом воздух. Опять то же самое чувство. Почему мне хочется её... Убить? Нет, тут другое. Проклятое увечное тело вовсе не слушается, устраивает дикие штучки с кровообращением, как будто к нападению готовится. Пульс участился, обострилось обоняние и... резко поменялся состав крови? Очень слабый ментальный столб, экспресс-анализ невозможен. Запах...

– Ксюш... – сквозь зубы выдавил Жнец, здоровой рукой поймав её запястье.

– Как ты меня назвал?!

Она отстранилась. Отшатнулась даже. Что я такого сказал? Ну да, Ной никогда её так не называл. Откуда вынырнуло это 'ксюш'?

– Послушай, я не хотел тебя обидеть. Тебе не нравится, когда тебя так называют? Ладно, больше не буду. Понимаешь, Ксюш, с памятью у меня действительно какая-то беда, я рад бы понять, почему проторчал три года на 'Ковчеге', когда ты тут, с Эми, но... Я не помню. Правда, не помню.

– Ты... – Ксения пятилась, на Жнеца смотрела с ужасом. – Ты чудовище... Это не ты...

Комната маленькая, пятиться особенно некуда. Очень быстро допятишься до стенки, куда потом денешься?

– Я это я, – сказал Жнец. Он всё ещё не понимал, чего хочет тело Ноя. Видел оголённую шею, расстёгнутые верхние пуговицы пижамы. Не задушить же он её собрался, в самом деле!

– Просто я изменился. За эти три года.

– Уходи! Я не хочу... Тебя...

Наверное, Ксения Вентури собиралась сказать: 'Я не хочу тебя видеть'. Так понял Жнец. Иначе зачем бы она толкала его обеими руками? Почему-то дышала шумно, и шея у неё покраснела, хоть пальцем не тронул. Щёки покраснели тоже. Ненависть? Очень возможно. Кажется, есть за что.

– Хорошо, – буркнул Жнец.

Слава Бозу, был одет, только носки натянуть осталось. Он прихватил их и вышел. Обернулся в дверях. Ксения всё так же прижималась спиной к стене, выставив руки, как для защиты. Носки Жнец в комнате не надел, чтобы она не видела, как он станет с ними возиться. Одной рукой. 'Впрочем, моей беспомощностью её точно не удивишь, ухаживала ведь за телом, пока валялся без памяти. Двое суток. Повязки меняла, мыла. Или это Спиро? Неудобно у него спрашивать прямо, надо будет как-то обиняками. После того как очнулся, близко не подходила. Не разговаривала. В сутки роняла по два слова. Смотрела всё время мимо. Эми против меня настраивала. Зачем? Почему сегодня не ушла сразу из комнаты, а уселась на подоконник? Зачем завела разговор про каких-то туристок, с которыми Ной прохлаждался на 'Ковчеге'? Что-то ей от меня было нужно, но что? И всё время было нужно, не в первый же раз я заметил. Как у неё покраснела шея! Ненависть? Нет. Тогда бы кричала. А она говорила негромко, и голос у неё сел, как будто через силу... Ну вот и всё с этими дурацкими носками и с ботинками. До чего же неудобно одежда устроена! Хорошо хоть не шнурки, а змейки'. Он вышел, хлопнув дверью. Старался не хромать. Пересёк дворик наискось. Не выдержал, оглянулся. В окне второго этажа, в раме из виноградных листьев увидел Ксению. Выражение лица такое, будто что-то спросила и ждала ответа. Жнец хотел махнуть левой рукой. Ничего хорошего из этого, разумеется, не вышло. Тогда он свернул за угол, в подворотню, не простившись.

Второй стежок

Ветра не было, Альраи светила Жнецу в спину. Меньше недели до заката. Наступит ночь, повалят на планету туристы, по палубе 'Ковчега' станут разгуливать под крупными терранскими звёздами, полёживать в шезлонгах, ожидая, чтоб взошёл лимонный серп Боза. Под восторженные вопли он выпрыгнет из-за горизонта, проложит по воде золотую дорожку, повисит пару часов, чтобы люди успели отметить такое событие, и нырнёт в океан. И снова затлеют на головами разгулявшихся туристов звёзды. Спиртное действует на людей по-разному: кто в себе замыкается, кто буйствует, а кто становится не в меру откровенным и пристаёт с разговорами к персоналу. О чём только не рассказывают бармену, а если его под рукой нет – кому придётся. Первое время Ноя от пьяной болтовни коробило, но вскоре он привык и научился извлекать из разговоров пользу. Что-то вроде бесплатного информационного агентства. Особенно хороши узкие специалисты: этих даже понукать не надо. Вот, казалось бы, сбежал человек из своего затхлого офиса или из лаборатории на другой край галактики отдохнуть от единственного в жизни дела, нагрузился до состояния медузы, и что? Поймает официантку за передник и как начнёт ей читать лекцию про аберрацию ускорения инфляции дерривативов, или про треки пи-мезонов, или загнёт анекдот про пути межзвёздной миграции бестельных ксеноморфов. А потом окажется вдруг, что это не официантка, а совсем другая женщина и передника на ней уже нет. А он всё валит и валит на неё свои пи-мезоны, потому что ничем больше не интересуется; плевать ему, есть или нет на женщине передник, официантка она или официант. Спасти женщину от узкого специалиста – дело благородное, Ной часто выполнял эту миссию, если тема лекции казалась ему интересной. Много узнал полезного. В частности, выяснил у одного подгулявшего астроботаника, что никакие земные пальмы в терранских условиях не выживут, подходящую растительность нужно искать на экваториальных островах планет-океанов эпсилон Эридана. В другой раз про головоногих выпытал кое-что у обыкновенного земного биолога, надравшегося до поросячьего визга.

– Теперь-то это ни к чему, – бормотал себе под нос Жнец. Шёл вдоль берега по шоссе к бару Испанца. По привычке Ноя, оставшись в одиночестве, рассуждал вслух:

– Головоногих я теперь знаю лучше любого узкого специалиста, но это не пригодится. Потому что про бестельников я кое-что знаю тоже. Всё это наше копошение: рифы, полипы, пальмы – всё пойдёт головоногим под мантию. Перекрёстные заказы страшная штука.

Жнец брёл по магистрали вдоль обрыва, на море поглядывал, на сахарную облачную вату и на свою длинную тень, – думал о перекрёстных заказах. Одна раса ксеноморфов против другой. Изощрённые убийства, тем более жестокие, чем меньше в них смысла. Казалось бы, ну разве головоногие мешают людям? От кромки берега метров двести до поверхности моря во время отлива и десять, когда прилив. Воровство рыбы, нападения на рыбаков – чушь, ничего этого не было. Не будь заказных перекрёстных убийств... Ну а чем же келеи́р так разозлили детей Не́ри? Постройкой рифа... Но мы же не можем не строить, на материке жить невозможно. Весь материк под километровым слоем льда, кое-где не километр даже, а все десять. Одно у нас есть – жалкая полоска берега, где не растут никакие земные растения. Даже виноград на окне Ксении никакой на самом деле не виноград, а дрянная лиана неизвестно из какой звёздной системы. И главное – только ты высадишь под окном у себя эту пакость, тут же к тебе шпынь из тюремного начальства: откуда взял? Контрабанда? А не хочешь ли прогуляться в шахту? И получается, не по своей воле мы выходим в море и не сами выдумали строить рифы. Ной, Ной, водило тебя начальство за нос. Но зачем? Положим, тот жучок из администрации, с которым снюхался Эдик, просто мечтает присосаться к жёлтому гейзеру и крысятничать помаленьку. Но зачем ему было убирать Роберта Корка? Может, и не хотел убивать, наградил посмертно, потому что пронюхал про нападение на 'Ковчег' и решил, что Корку крышка? Откуда узнал? Это надо выяснить. А главное – узнать, что хотел найти в памяти Ноя Учредитель, пока он до меня не добрался. Одно радует – добраться ему теперь непросто.

Жрец перешёл по мосту через грохочущий поток: река по светлому времени вздулась, через перекат с обрыва валился в море водопад.

С воды ему меня не достать, думал Жнец, а посуху может добраться только в человечьей шкуре. Для этого оседлает тело какого-нибудь туриста на пересадочной станции и приедет сюда. Тут меня ещё разыскать надо. Уйдёт немало времени. Если только нет среди местной публики осведомителей. Он может подослать наёмного убийцу. Ну, это ладно – милости просим. Я тоже кое-чего стою. Расширить бы ментальный столб хоть на троечку... Нет. Чепуху несу. Не полезет Учредитель в человечью шкуру, ему информация нужна, а не мой труп. Какой с покойника спрос? Залезет в бездарное тело с нулевыми волновыми способностями – ничего не получит, кроме трупа. Даже если и подошлёт наёмников, то не ради убийства – я ему живьём нужен. Вот эта моя последняя реализация вместе с памятью Ноя. Они попробуют затащить меня на пересадочную станцию, где есть портал гуманоидов углеродного цикла. А что делать мне? Чего я хочу?

– Чтобы меня оставили в покое, – сказал Жнец, глядя на сияющие заснеженные склоны по левую руку.

Понятно было, что в покое оставят только покойника. Учредитель сказал: по закону я должен уволить тебя и нанять нового Жнеца. Был прав, он ведь и есть закон. Триада не может существовать без убийцы, кто-то должен устранять проблемы. Повсеместно, везде, где есть пересадочные станции. Тысячи тысяч убийств.

– Как же они без меня? – спросил Жнец, глянув направо, куда спускалась от шоссе лестница. Бар Испанца вот он, как на ладони, осталось только спуститься. Рыжая крыша, терраса, полосатый тент, похожий на брошенную кверху корешком ученическую тетрадь.

– Глупо, – сказал Жнец. – Школяр, учиться тебе и учиться. Ты всего лишь реализация, система может наплодить таких идиотов, сколько ей надо. Не исключено, что сейчас ты кого-нибудь расчленяешь, лишаешь связности или дезинтегрируешь. Справился бы с заданием – узнал бы об этом позже, в следующей жизни. Не понимаю, зачем начальству меня увольнять. Я ведь ничто. Реализация бессмертного ублюдка. Неувязочка в Законе у тебя получается, дорогой Учредитель. Врал ты мне что ли, чтоб поскорее сграбастать память Ноя?

Он стал спускаться к бару. 'Всё, что у меня есть в этой жизни – дырявая память. Если б не она, впору прямо сейчас сигануть со скалы'. Он выбрался на террасу. Под тентом никого. Местным на море смотреть тошно, терраса для приезжих, которых пока нет. Не сезон. Он подошёл к парапету, глянул вниз. Отлив начался, на треть обнажились скалы. Добро пожаловать в небытие, дорогой Жнец. Прыгай.

– Нет, – сказал он. – Это никогда не поздно. Я не тороплюсь, начальник. Возможно, ты ждёшь, что я уволюсь по собственному желанию, но нет. Я поживу ещё чуток и подштопаю память. Глядишь, что-нибудь полезное вспомню.

– Ждёшь с моря погоды? – услышал он.

'Испанец', – подсказала память Ноя. Ничего странного, пришёл в бар Испанца – не удивляйся, если встретишь его самого. Не просто так подышать вышел – увидел меня со второго этажа, спустился. Большая честь – дон Сабас Дельгадо самолично выперся на крыльцо поприветствовать блудного Ираклия Антониадиса. Отвечать Жнец не стал, справедливо решив, что раз уж дон Сабас снизошёл до того, чтобы встретить посетителя, пусть сам и предложит тему беседы. Скрипнул гравий. Испанец кашлянул за правым плечом, потом спросил:

– Каковы прогнозы?

– Устрашающие, – в тон ему ответил Жнец. – Через неделю ожидается туристический шквал. Владельцам прибрежных забегаловок рекомендуется выстроить дамбу из ящиков с горячительными напитками. Уровень дневной выручки поднимется до критической отметки.

Дон Сабас хохотнул, прогудел довольным басом: 'Ты не меняешься'. Жнец глянул искоса, понял – доволен Испанец. На парапет опёрся, свесил руку. Но не просто так поболтать вышел, улыбка фальшивая. Это хорошо, что ему кажется, будто я не меняюсь. Знал Ноя как облупленного. Но почему-то поговорить решился только сейчас. Наводил справки?

– Зачем мне меняться? – спросил Жнец, повернувшись к собеседнику.

Испанец смотрел на него искоса, снизу вверх, губы кривил, точно не мог решить: улыбнуться ещё раз или хватит?

– Затем, Ираклий, что кроме меня тут много кому известно, каким ты был раньше, когда не был Ираклием.

– Кому это интересно?

Испанец покашливал, тянул паузу. Не дождавшись продолжения, бодро проговорил:

– Ну да, ну да. Потерялся один человек, нашёлся другой, значит так нужно. Хозяину прибрежной забегаловки всё равно, кто будет лакать виски, деньги у всех одинаковые.

– На меня особо не рассчитывай, с деньгами сейчас туго.

– Ты это брось, не о деньгах речь. Я из тебя столько выкачал, что могу себе позволить довести постоянного клиента до белой горячки на дармовщину. Слова бы тебе не сказал, но...

– Ну давай уже, выкладывай, Сабас. Не тяни жилы, нас тут никто не слышит.

– Не знаю, не знаю, – бормотал Дельгадо, разглядывая лицо Ноя. – Впрочем, тебе я верю. Иначе слова бы не сказал. Хозяину бара не стоит вмешиваться в чужие дела, лучше держать язык за зубами. Один бродяга интересуется личностью другого бродяги – а мне что с того, кроме петли на шею? Говорят, что-то такое случилось на 'Ковчеге'...

'Откуда он знает про Роберта Корка? Для него я Ной, бывший каторжанин, бродяга, барный завсегдатай. Бродяга интересуется личностью бродяги – это уже кое-что. Кто-то ещё приехал, кого я не видел'.

– До 'Ковчега' мне дела нет, – сказал Жнец. – До бродяг теперь тоже. Меня, видишь ли, потянуло к оседлой жизни. Подлечусь вот, устроюсь к Ван Хорнам в мастерские мальчиком на побегушках, детишек наделаю – тебе на радость, чтоб было кого спаивать в межсезонье. Много сегодня в баре народу?

– Больше, чем вчера, – выпрямившись, веско проговорил дон Сабас. – О чём я тебе и толкую. Понаехали тут разные, хоть и не сезон. А мне что? Лишь бы деньги платили. Моё дело корыстное, ну какой смысл отваживать посетителей? Даже если кому здоровье не позволяет. Вот тебе, Ираклий, думаю, пить сегодня вредно, особенно у меня в баре.

– Ты ошибаешься, Сабас. Спасибо за заботу, конечно, но пить мне давно уже не вредно, особенно у тебя в баре. Наоборот, очень полезно оседлому жителю опрокинуть пару стаканчиков с понаехавшими. Мне предписаны развлечения, и потом, ты же меня знаешь. Я к тебе поутру, как в аптеку.

– Ладно, пойдём лечиться, – проговорил Испанец. Вздохнул, двинулся к бару, бормоча: 'Не до болтовни мне, отчёт надо писать. И закупкой самое время заняться, раз такой ожидается выторг. Слова твои, Ираклий, лучше жёлтой пемзы. Дай Боз, чтобы подтвердились прогнозы. Ха! Дамба из ящиков. Неплохо бы'.

Жнец шёл следом. Дышал ровно, готовил тело к передряге. За две недели тренировок вышколил мозг – мог теперь в ущерб кое-каким функциям увеличить пропускную способность ментального столба. Выпивка этому не мешала, даже наоборот. Правда, потом наступала реакция, ресурсы не безграничны, но ничего. Испанца Жнец перестал слушать, понятно было, что ничего полезного тот больше не скажет, заметает следы. Выламывается перед прочими посетителями, делает вид, что просто вышел развеяться и почесать язык с постоянным клиентом.

– Совсем неплохо, – громко сказал дон Сабас, распахивая перед Жнецом дверь из поддельного чёрного дуба. – И за такое приятное предсказание, дорогой Ираклий...

Жнец шагнул в полутёмный зал, сохраняя на лице гримасу алкоголика, предвкушающего первую утреннюю выпивку. При этом пытался оценить расстановку сил: одним взглядом охватить всех, кто был в баре.

– ... сегодняшние лечебные процедуры не будут стоить тебе ни гроша, – говорил Испанец. К стойке сопровождать гостя не стал. Взялся за перила, поставил подошву шикарной своей туфли на первую ступень лестницы, крикнул: 'Одри, прими постоянного пациента! Сегодня будешь отпускать ему лекарства в счёт заведения'. Затем стал подниматься на второй этаж. В синей своей визитке, при бабочке, топорщившей бархатные крылья у ворота кремовой рубашки, выглядел великолепно. Стриженые усы, бородка – дон Сабас Дельгадо, самый аристократичный содержатель питейного заведения на всём побережье. Не верится даже, что на Террану сбежал после растраты.

Любоваться восхождением хозяина на второй этаж Жнец не стал. Отметил: три новичка в баре. Этот, тот и вот этот.

Третий стежок

– Что вам сегодня прописал доктор? – Одри демонстрировала оживление, но видно было: клиенту не рада. Озабочена чем-то? Опытный бармен никогда не покажет. Без году неделя за стойкой. Ноя не знала, в посёлке с прошлого сезона.

– Доброе утро, Одри, – сказал Жнец, подойдя к стойке. – Скотч для начала. Надо мозги прочистить.

Одри кивнула с дежурной улыбкой, спросила: 'Разбавить?'

– Прочищать мозги лучше чистым скотчем, – ответил Жнец, прикидывая: залезть на табурет у стойки? Плохо видно дальний правый угол, не слышно разговоров.

– Одри, заклейте пациенту скотчем рот, – сказал, ответив Жнецу на рукопожатие, Алек Легран. Развалился на табурете, подперев щёку ладонью, руку для пожатия протянул вяло. Четыре звёздочки на левом погоне его капитанского кителя празднично сияли в свете барной висячей лампы, четыре звёздочки на правом погоне скрывались в тени. Пива в его стакане оставалось изрядно, пена давно осела. Вёл с Одри беседу, злился, что прервали. Алек Легран, капитан береговой охраны, в посёлке третий сезон, Ноя не знал, зато теперь коротко знаком с Ираклием Антониадисом, потому что составлял протокол опознания и под ним подписался.

– Я понял намёк, Алек, – сказал Жнец. – Мисс Уэлш, оставляю вас под надёжной береговой охраной.

Он принял стакан, отметил: недовольство Одри вызвано было той же причиной, что и недовольство Малыша. Так прозвали Алека подчинённые. Все они в береговой охране дылды, а этот особенно. Два с лишним метра, центнер живого веса и совсем не глуп, Одри Уэлш можно поздравить с добычей. О чём бы ни говорили они, меня не касается.

Жнец, стоя со стаканом в руке посреди зала, приискивал себе место, чтобы лучше видеть и слышать. Личность Ноя пустил в сознание полностью, при этом ресурсов на аналитику хватало с избытком. Два столика заняты. За ближним трое: Стрикленд и двое неизвестных. Дерек, как всегда, развязен и громогласен, а незнакомцы внимают. Старший (лет под сорок) высокомерно поджал губы; двадцатилетний мальчишка от чего-то в восторге – этот по виду типичный турист-экстремал, но откуда сейчас взяться на Терране туристу? За дальним угловым столом двое. Рыжий какой-то нищеброд и Маргарет Ван Хорн. Странное сочетание: оборвыш, вытянувший в проход ноги в казенных башмаках, и девица Ван Хорн – прямая, как палка. Он выставил на столешницу локоть, а у неё кисти на весу, чтоб не дай Боз стола не коснуться. Держался бы ты от неё подальше, дурашка, пронюхают братья Ван Хорны, так тебе наваляют за дурные манеры, своих не узнаешь. Между прочим, что-то Марго в бар зачастила. Вчера была, скучала в одиночестве за чашкой чаю битых два часа, я ещё удивился. И вечером заходила тоже, Эми так и сказал: Маргошка не смеялась, потому что уже ушла в бар к Испанцу. Зачем? Субчика этого поджидала? Ноя знала прекрасно, как и все Ван Хорны. Подсесть за их столик? Не выйдет, неудобно. Разве что спиной к ним, за соседний. Тихо разговаривают, всё равно ничего не расслышу. Так орёт этот Стрикленд!..

– Лаура! – вопил с председательского места Дерек Стрикленд, позвякивая десертным ножом по рюмке. – Не прячьтесь, мы вас видели! Спускайтесь, милочка! Руди страдает, у него к вам масса вопросов!

Жнец оглянулся. Увидел на верхней площадке лестницы фрагмент женской ножки в туфельке на высоченном каблуке. Хозяйская дочь. Не хочет спускаться? Высматривает кого-то? 'Лаура меня не интересует, знает она не больше отца, три года назад была сопливой девчонкой', – подумал Жнец и двинулся к свободному столику, чтоб оказаться поближе к странной парочке и подальше от Стрикленда. Того и с улицы прекрасно слышно.

– А, Ираклий! – взревел Стрикленд. – Иди к нам, у нас тут научная беседа. Я говорил вам, Густав, что этот вот прогорклый пьянчужка лучший моряк миль на сто на запад и на восток по побережью? Может даже, он лучший моряк на этой вонючей планете. В море, как у жены своей в койке. Вы не смотрите, что он хромой и левой рукой как паяц размахивает, это делу не мешает. О, Лаура! Ты пришла. Молодец, детка. Одри! Сделай-ка для мисс хозяйки двойной дайкири! И мне заодно.

– Вы несносны, Дерек, – сказала Лаура Дельгадо. Мельком глянула на Жнеца и снова Стрикленду: – Знаете ведь, что настоящий дайкири она сделать не может.

'Всё-таки спустилась', – подумал Жнец, садясь за стол по левую руку от Дерека Стрикленда так, чтобы видеть обоих незнакомцев, старого и молодого. 'Решилась. Кого-то искала и нашла в зале? По сторонам не глядит. Неужели сядет за один стол с Дереком? Она же его на дух не переносит, насколько я вчера успел заметить. Не факт. Для подробного анализа не хватает данных, Ной не разбирался в женщинах и не слишком переживал по этому поводу'.

– Она в курсе, что делать, когда я прошу дайкири, – говорил Дерек Стрикленд. – Подсаживайтесь ко мне, Лаура. Руди, стул даме!

'Руди – этот тот, молодой'.

– Не надо, – сказала Лаура, заметив, что парень собирается исполнить распоряжение. – Не слушайте его. Дерек вечно всеми помыкает. Здесь не съёмочная площадка, я сама выберу себе место. Чтоб наказать вас, Дерек, сяду здесь.

Она устроилась по правую руку от Жнеца, улыбнулась через стол Руди и спросила: 'Простите, я помешала. О чём вы говорили?' Жнец пил мелкими глотками свой скотч, слушал. Рудольф Штайнмайер – так звали парня, – краснея и сбиваясь на каждом втором слове, стал оправдываться, что тема разговора наверняка мало кому интересна, потому что ксенофольклор вообще специфическая область знаний, и если исключить аспекты, связанные с тягой обывателя к жареным фактам, собственно сам процесс накопления корпусов текстов...

– Руди, ты хочешь усыпить даму?! – вмешался Стрикленд. – Лаура, если вас интересует настоящий ксенофольклор, вам ко мне. Сотни историй, тысячи! Я насобирал тут целый ворох этих самых корпусов, то есть текстов. Вот хотя бы...

– Кха! Кхм! – откашлялся сосед Рудольфа, и, глядя с осуждением почему-то прямо в глаза Жнецу, сообщил, что он, Густав Эшенден, не для того прибыл на Террану, чтобы выслушивать байки. Он не ксенолингвист какой-нибудь, а океанолог, учёный, его интересуют факты, а не сказки всяких полуграмотных моряков и сценаристов дешёвых реалов. Говорил он бесцветно, тоном, не допускающим возражений, закончив спич, извлёк из жилетного кармана визитную карточку, бросил её на стол перед Жнецом и перенёс уничтожающий взгляд на Дерека Стрикленда. Жнец еле сдержал улыбку: смутить Дерека взглядом нечего и думать.

– Вот именно, факты, – изрёк тот, значительно кивая. – Послушайте, что я узнал от Слейтера, перед тем как того схрумали акуаны в прошлом сезоне.

Жнец взял со стола карточку, прочёл 'Густав Р. Эшенден, профессор океанологии'. Негусто информации, только буква 'Р' добавилась и профессорское звание – к тому, что уже сообщил о себе океанолог. Маловато для начала, но вдруг что-то ещё всплывёт в разговорах. Дерека Жнец сперва слушал вполуха, Стрикленд известный враль – сценарист как-никак. Такую чепуху иной раз несёт... Надо быть необычайно наивным, чтобы поверить, что такой здравомыслящий парень как Слейтер повезёт парочку влюблённых идиотов в Чёрные пещеры на нелегальную экскурсию за двадцать миль от всякого жилья, да ещё и акваланги с собою прихватит. Три года каторги, если поймает патруль, и никакой надежды на спасение, если что-то случится. 'Ну вот, – думал Жнец. – Сейчас парня у него утащит головоногий, а Слейтер останется один на один с девчонкой. Да, так и есть, утащил вместе с аквалангом. Что теперь? Слейтер героически забьёт оставшийся акваланг акуану в глотку и... Нет, что-то новенькое'. Жнец неожиданно заинтересовался. Головоногий в рассказе Стрикленда овладел телом девушки. Слейтер наблюдал, как акуан в гроте насиловал её щупальцем, затем доблестный экскурсовод, собравшись с духом, изгнал головоногое чудовище. Зомбированная девушка принудила Слейтера к спариванию в разных позах. Акуан через её изнасилованный мозг проник в сознание Слейтера. Потом была странная песня, исполненная несчастным экскурсоводом во время полового акта. Затем девушка попыталась задушить Слейтера – сразу после акта. Внезапно явился патруль. Парни расстреляли притаившегося поблизости акуана. Девушка покончила жизнь самоубийством. Патрульные спасли Слейтера и привели его в чувство.

– У него после этого слегка поехала крыша. Лез ко всем с акуанскими песнями и всякими там словечками, – закончил рассказ Стрикленд. Помолчав, повернулся к стойке и крикнул: 'Правда ведь, Алек?'

– Что правда? – спросил Алек Легран.

– Что Слейтер слегка заболел на голову после того, как вы пристрелили в пещере того акуана?

– Я знаю кое-кого ещё, кто болен не слегка, а на всю катушку, – буркнул Легран и повернулся к Одри.

– Слышали?! – с победным видом спросил Стрикленд. Вопрос был адресован Руди, но Эшенден, случайно оказавшись лицом к лицу с рассказчиком, принял на свой счёт.

– Ну-у... – с глубокомысленным видом протянул он. – Принимая во внимание то, что мыслительные способности местных моллюсков сильно преувеличены...

– Что?! – взвился Рудольф Штайнмайер. – Преувеличены?! Сильно недооценены, вы хотели сказать!

Они стали спорить; Жнец слушал внимательно, и показалось ему, что Густав Р. Эшенден подозрительно мало смыслит в океанологии.

– Иракалий, – шепнула придвинувшись Лаура. – Я ничего не перепутала, вас ведь так зовут? Ну и прекрасно. Ужасная история, правда ведь? Скажите, что всё это враньё.

– Враньё от первого и до последнего слова, – солгал Жнец, подумав при этом: 'К сожалению, почти всё правда. Было это, конечно же, не в Чёрных пещерах, а гораздо ближе, и никаких аквалангов они с собой не брали. Обыкновенный пикничок с неожиданной развязкой. Щупальцами её никто не насиловал, разумеется. Слейтер просто не понял, что увидел. Перекрёстные убийства ужасная штука, начнутся такие заказы, пойдут по нарастающей, а потом... Всё. Обрыв. И больше заказы с пересадочных станций, где начались цепочки перекрёстных убийств, не поступают вообще. Почему? Никогда раньше не приходило на ум выяснить. А неплохо бы.

– Вот хорошо, – тихонько сказала Лаура. – Спасибо, что успокоили. Жуткая история, не дай Боз, ночью приснится.

– Забудьте. Кажется, Дерек заказал вам коктейль? Выпейте, это поможет.

– Вы действительно так считаете? – нервно спросила Лаура. – Не так-то просто я забываю. Многое хотелось бы выбросить из головы... Но не получается.

– О чём вы там шепчетесь? – громко спросил Стрикленд.

– О том, что если ты был так любезен и заказал даме коктейль, будь любезен принести его, – сказал Жнец.

– Ещё чего! – Стрикленд фыркнул. – Что я вам, официант? Ты с ней шушукаешься, а я, как верный раб, должен таскать вам коктейли? Сходил бы да принёс. И мне заодно. А! Прошу прощения, ты же у нас однорукий. Бедняжка! Два коктейля никак тебе не донести.

– Я сама, – поспешила вмешаться Лаура, придержав руку Жнеца. – Вам прихватить чего-нибудь, Ираклий? Вы гость, я хозяйка...