355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Черток » Ракеты и люди. Фили-Подлипки-Тюратам » Текст книги (страница 2)
Ракеты и люди. Фили-Подлипки-Тюратам
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 17:23

Текст книги "Ракеты и люди. Фили-Подлипки-Тюратам"


Автор книги: Борис Черток



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

ШКОЛА 20-х ГОДОВ

В 20– е годы среднее образование обеспечивалось школами-девятилетками. Первые четыре года назывались «первой ступенью», или начальной школой, последние три давали обязательное семилетнее образование. После семилетки можно было поступать в техникум, идти работать либо продолжать учиться еще два года. Для последних двух лет, восьмого и девятого классов, каждой школе присваивали «уклон» -специализацию, позволяющую выпускникам получить аттестат с присвоением той или иной профессии. Среднее образование давало и ФЗУ – фабрично-заводское учебное заведение. Я мечтал попасть в радиоэлектротехническое или, на худой конец, авиатехническое ФЗУ. Но в ближайших окрестностях ничего подходящего не было.

Осенью 1924 года я поступил сразу в пятый класс «единой трудовой средней школы», сдав экзамены за «первую ступень», которую одолел усилиями родителей. Принят я был в школу № 70 Краснопресненского района. Она находилась на Садово-Кудринской улице. До 1918 года в этом здании была женская гимназия. Учителя младших классов, лояльно относившиеся к советской власти, остались на своих местах, новые пришли из находившегося рядом бывшего реального училища. Женская гимназия и мужское реальное училище, по рассказам учителей, были привилегированными учебными заведениями в этом районе Москвы. Оба здания, возведенные в конце прошлого века, отличались архитектурной монументальностью русского классического ампира и дворянско-купеческим размахом просторных интерьеров. Широчайшие коридоры, просторные классы, отлично оснащенные кабинеты, богатая библиотека-читальня и большой актовый зал – все это теперь было отдано детям рабочих. Впрочем, в составе 5«Б», в который я попал, было гораздо больше детей интеллигенции, служащих и новой, нэповской, буржуазии, чем детей рабочих Красной Пресни. К зданию школы примыкал парк с многолетними липами, в котором размещались спортивные площадки и даже манеж для обучения верховой езде.

Садово-Кудринская улица, как и все Садовое кольцо тех лет, действительно была садовой. Липы отделяли все дома от проезжей части, основную ширину которой занимали трамвайные пути кольцевой линии «Б». Уличный шум совсем не мешал нашим занятиям при открытых в хорошую погоду широких окнах. Забегая вперед, скажу, что вскоре между нашей школой и Высшими курсами марксизма, которые заняли здание бывшего реального училища, был возведен первый в стране планетарий. Большая территория школьного сада отошла расширявшемуся Московскому зоопарку. Сразу после войны здание школы было передано научно-исследовательскому биофизическому учреждению, которое занималось и проблемами сохранения тела Ленина.

До школы я обычно добирался на автобусах фирмы «Лейланд», которые с 1924 года курсировали от Театральной площади до Серебряного Бора. Денег мне давали только на дорогу и шестикопеечную французскую булку. До седьмого класса школьники получали бесплатные завтраки, а булка шла вместо обеда. Формально школа имела гуманитарный и библиотечный уклон. Но учителя по математике, физике, химии не уступали гуманитариям учебного времени и, кроме того, проявляли инициативу в организации кружков по своим предметам.

Уже в шестом классе появились товарищи по увлечению радиотехникой. Учитель физики организовал радиокружок. Вскоре деятельность кружка выплеснулась за пределы школы – я стал членом школьной секции Центрального клуба радиолюбителей, что помещался на Никольской улице. Там я впервые увидел живого профессора – Бонч-Бруевича, уже известных по радиожурналам радиолюбителей-инженеров Шапошникова, Куксенко и Термена – автора первого в мире электронного музыкального инструмента.

Следующая встреча с Куксенко произошла через 21 год в кабинете министра вооружения. О событиях, связанных с этой встречей, я упоминал в первой книге «Ракеты и люди».

В 1926 году в клубе радиолюбителей на Никольской, 3 Лев Термен демонстрировал первый в мире электромузыкальный инструмент терменвокс – «Голос Термена». Этот концерт вызвал огромный интерес не только у радиолюбителей, но и у профессиональных музыкантов. Аудитория была зачарована элегантным тридцатилетним инженером, который в буквальном смысле извлекал звуки из воздуха. Деревянный шкафчик имел две антенны – одну в виде кольцевой рамки, вторую типа штыря. Легкими, плавными движениями рук Термен менял высоту и громкость звука. Музыка, лившаяся «из ниоткуда», попеременно напоминала скрипку, флейту и виолончель.

Руководитель нашей секции рассказал, что Лев Сергеевич впервые демонстрировал свой прибор в 1921 году Восьмому Всероссийскому электротехническому съезду, а затем в Кремле самому Ленину. Вскоре нас огорчило известие, что в ближайшее время концертов Термена в Москве не будет – он уезжает за границу. Я надолго забыл о Термене.

В 1928 году я подписался на Техническую энциклопедию. Это было дорогое издание, но родители, поощрявшие мое увлечение техникой, не пожалели средств. В 26-ти томах обобщалась колоссальная масса технических знаний, охватывавших огромную область прикладной науки и практической техники тех лет. В последнем томе я обнаружил описание и электрическую схему терменвокса. Оказалось, что в шкафчике была собрана схема на одиннадцати электронных лампах. О судьбе самого Термена после его отъезда из СССР не сообщалось.

Спустя 65 лет после концерта на Никольской я снова услышал звуки терменвокса и, что казалось невероятным, увидел живого Термена. Встреча произошла на квартире Наташи Королевой – дочери Сергея Павловича Королева. В день рождения отца Наташа собирала родных и его соратников. Она разыскивала и приглашала на такие встречи и тех, кто знал Королева задолго до того, как он стал Главным конструктором.

Термен был арестован в 1938 году после возвращения из США. На Колымских золотых приисках он и познакомился с Королевым. По воле Берии случилось так, что оба они оказались во время войны на авиационном заводе в Омске. Туда было эвакуировано состоявшее из заключенных КБ Туполева. Термен у Туполева пытался разработать систему радиоуправления беспилотным самолетом. Из этого ничего хорошего не получилось, и Термена переправили в совсем уж сверхсекретный институт, где разрабатывалась аппаратура подслушивания, кодирования и засекреченной связи. Деятельность этого заведения подробно описана Солженициным в романе «В круге первом».

Сам по себе факт встречи с 95-летним Терменом, который приехал к Наташе со своим терменвоксом и предложил нам попробовать свои музыкальные способности, был совершенной фантастикой. В 1926 году нам, мальчишкам-радиолюбителям, не позволено было прикасаться к чудесному деревянному шкафчику Термена. Теперь, спустя 65 лет, Лев Термен сам терпеливо обучал меня игре на инструменте, который он изобрел в 1920 году!

После этого отступления возвращаюсь в 20-е годы.

Родители не могли выделять мне достаточно средств для приобретения новых дорогостоящих радиодеталей. Только-только хватало на обувь, новую одежду – рос я быстро, – на новые учебники. Отдельно отец давал мне деньги на радиолитературу. Я покупал все три выходивших в те годы популярных радиожурнала: «Радиолюбитель», «Радио – всем» и «Новости радио». Чтобы читать серьезную литературу, я после занятий в школе отправлялся в Румянцевскую библиотеку и там часто просиживал до позднего вечера над журналом «Телеграфия и телеметрия без проводов», «Электронными лампами» Моркрофта и новинками радиотехнической литературы. Знаний для чтения такой литературы мне часто не хватало. Особенно когда дело доходило до высшей математики!

Начиная с 1923 года на Тверском бульваре один раз в год проводились книжные ярмарки. Там можно было приобрести самую свежую литературу подешевле. Когда я стал школьником, родители, ознакомившись с программой по литературе на ближайшие три года и сверившись с домашней библиотекой, составили список дефицита русской классики и, снабдив меня деньгами, дали наказ: на Тверском бульваре купить по списку наиболее дешевые издания. Каково же было их негодование, когда вместо «Героя нашего времени» и «Рудина», сборников стихотворений Некрасова, Блока, Брюсова и много другого я выложил шесть маленьких книжечек серии теоретической физики, изданных в Берлине. Во время домашнего скандала мой старший двоюродный брат посоветовал отцу спрятать от меня дорогие издания «Войны и мира», «Анны Карениной» и восемь томов Гоголя в кожаных переплетах во избежание опасности их обмена на радиолюбительскую литературу. Во время военных переселений не удалось сохранить уникальное издание Толстого, но из восьми томов Гоголя исчез только один. Пять томиков «Теоретической физики» 1923 года издания до сих пор целы в моей библиотеке.

Теперь о первом литературном труде.

Перед описанным выше скандалом отец обнаружил отсутствие подаренного мне ко дню рождения трехтомника Брема «Жизнь животных». Я признался, что продал книги, чтобы купить только что выпущенные лампы типа «Микро» для сборки двухлампового приемника. Мне было необходимо срочно сделать приемник лучше того, который придумал мой одноклассник Сергей Лосяков. Я решился на рискованный шаг. Составил детальное описание изобретенной мною схемы рефлексного двухлампового приемника и на отдельном листе нарисовал его внешний вид по всем канонам дизайна тех лет. В завершение подробной статьи я привел перечень европейских радиостанций, которые с успехом может принять каждый, кто последует моим советам. Все это я отправил в редакцию журнала «Радио – всем».

Примерно через месяц, проходя по дороге в школу мимо газетного киоска на Кудринской площади, я увидел свой рисунок на цветной обложке журнала. Выложив весь денежный запас, я приобрел два экземпляра журнала. В классе моя статья стала предметом восхищения, шуток и розыгрышей. На уроке литературы, как только учитель сел на место, моя соседка вскочила, подошла к нему с моим журналом и громко без улыбки сказала: «Александр Александрович, вместо моего доклада „Образ Наташи Ростовой“ я предлагаю послушать нового писателя из нашего класса – вот его статья». Класс затих, а учитель, полистав журнал, вернул его со словами: «Я вижу, что сегодня вам будет трудно перенестись в эпоху „Войны и мира“. Вас, Зося, от доклада освобождаю, но через неделю вы с новым писателем сделаете совместный доклад „Наташа и князь Андрей“. А сегодня я вам вне программы расскажу о русских символистах».

Класс дружно зааплодировал. Мы уже знали о пристрастии нашего учителя к символистам, он сам был немного поэтом. Два часа, затаив дыхание, мы слушали запретную в те времена лекцию о поэзии Бальмонта, Белого, раннего Блока и Брюсова.

Только через три месяца я получил гонорар – 60 рублей, что по тем временам было совсем немного, но это был первый заработок на поприще науки. Эта статья была венцом моей радиотехнической деятельности тех лет.

Школьники не оставались в стороне и от политики, в частности от шумной кампании по борьбе с троцкизмом.

Была осень 1927 года. В то время шла яростная борьба сталинистов с троцкистской оппозицией. 7 ноября, возвращаясь с демонстрации по случаю десятилетия Октября, мы стали свидетелями попытки выступления сторонников Троцкого на Моховой. На доме ЦИК, где была приемная Калинина, был вывешен портрет Троцкого. С балкона четвертого этажа выступил Зиновьев. Неожиданно на балконе появились военные и начали длинными шестами срывать портрет Троцкого. Народ внизу неистовствовал. Нельзя было разобрать, кого здесь больше – сторонников или противников Троцкого. Из ворот МГУ с пением «Интернационала» вышла колонна университетских троцкистов. На улице началась потасовка, в которой трудно было разобраться, кто за кого.

На следующий день в нашем 7«А» оживленно обсуждались мероприятия по борьбе с окопавшимися в школе троцкистами. Во время большой перемены с криком «бей троцкистов» мы ворвались в соседний 7«Б». Там были готовы к обороне. На доске был начертан лозунг: «Огонь по кулаку, нэпману и бюрократу!» Нас встретили криками: «Оппортунисты, предатели!» После легкой потасовки мы договорились проводить дискуссии более цивилизованным образом.

Школьные годы я вспоминаю с удовольствием. Учиться было интересно, появился круг новых хороших товарищей и новых увлечений.

Мальчики увлекались шахматами, физикой и радиотехникой. Но были кружки, где девочки тоже преуспевали. Учитель химии так увлекательно доводил до нас перспективу химизации народного хозяйства, что в организованный им химический кружок вошел почти весь девичий контингент. Я был отличником по химии и тоже два года занимался в этом кружке. Навыки, полученные за это время, впоследствии мне сильно пригодились.

Другим общим увлечением было военное дело. В школе училась дочь одного из видных военачальников Московского военного округа. Ее отец организовал шефство над школой по военной подготовке. Так появились стрелковые кружки. Раз в неделю в военном тире мы стреляли вначале из малокалиберных, а затем на Хамовническом стрельбище – уже из настоящих «трехлинейных» винтовок. В соревнованиях по стрельбе я даже получил дорогой по тем временам приз – шахматы. Заканчивался курс военной подготовки освоением пулемета «Максим» и боевыми стрельбами. При этом – никаких затрат времени на строевую подготовку, муштру или изучение устава караульной службы.

«Библиотечный уклон» давался нам в последних двух классах. Изучив теоретически технику классификации литературы, мы должны были пройти производственную практику в больших библиотеках. Я попал на такую практику в военную библиотеку при Центральном аэродроме – опять на знаменитую Ходынку.

Гуманитарный уклон требовал изучения истории искусств, истории революционного движения и обязательного чтения классиков русской литературы. «Изо» – так мы называли молодого архитектора, который потратил много времени, гуляя с нами по Москве и объясная разницу архитектурных стилей. Мы с ним заходили в старые церкви, были в Третьяковке, Музее изящных искусств и без ошибки могли, глядя на здание, сказать: «Это ампир, это барокко, модерн, русский классицизм,» – и так далее. Школа имела средства для организации экскурсий. Весной 1928 года я впервые посетил Ленинград и вместе со всем классом провел в этом покорившем нас городе целую неделю.

Объем гуманитарных наук, изучаемых в школе, был невелик, но я не раз с благодарностью вспоминал учителей, которые иногда с риском потерять работу отступали от директив и в буквальном смысле сеяли «разумное, доброе, вечное». Ни русской, ни всемирной истории мы не изучали. Просто не было таких предметов. Зато два года было обществоведение. По этому предмету мы изучали историю коммунистических идей «от Томаса Мора до Ленина» и всемирного революционного движения. Умный обществовед так вел уроки, что попутно с историей Великой французской революции и Парижской коммуны мы знакомились с историей народов Европы от Древнего Рима до мировой войны, а изучая в деталях движение декабристов и революцию 1905 года, вынуждены были вникать в историю России.

Много лет спустя я понял, какое огромное воспитательное значение имеет непосредственное общение с живой историей, настоящими произведениями искусства и архитектуры. Понял еще и потому, что в конце 20-х годов в советской школе-девятилетке я получил больший гуманитарный заряд, чем мои сыновья в послевоенных одиннадцатилетках и мой внук спустя шестьдесят лет! Правда, в их распоряжении было телевидение, современное кино и обширные домашние библиотеки. Однако одно дело самому почувствовать сырость Алексеевского равелина и совсем другое – смотреть на Петропавловскую крепость в домашней обстановке по телевизору.

Конечно, в течение пяти школьных лет, насколько помню, мне всегда не хватало времени. Зимой вечерами надо было еще успевать на катки. «Патриаршие пруды», «Искра» на Пресне и «Стадион юных пионеров» – вот три катка, на которых мы встречались в «нерабочее время». Здесь не только катались. Катки были местом свиданий и объяснений. В те строгие, пуританские времена считалось недопустимым, чтобы юноша в 14-15 лет шел под руку с девушкой. На катке можно было обхватить девушку за талию, кружить по льду до полного изнеможения и потом провожать ее домой, не опасаясь чьих-либо укоров. Такой был кодекс чести на катках. Лыжные соревнования проводились в Петровском парке. Участок теперешнего Ленинградского проспекта от метро «Динамо» до «Аэропорта» был отличной трассой, которую по воскресеньям заполняла московская лыжная элита. Редкие извозчики и автомобили не были помехой.

Весной 1929 года закончившим девятые классы в торжественной обстановке были вручены аттестаты, удостоверяющие успешное окончание средней школы. Мы выпускались в жизнь, где каждому предстояло выбирать свой путь. Каждый из нас, конечно, мечтал сразу поступить в вуз. Заряд, который дала школа № 70, не пропал даром.

Спустя 40 лет, встретившись с несколькими бывшими одноклассниками, мы подсчитали, что только из состава нашего класса вышло четыре доктора наук, пять кандидатов, три или четыре руководителя производств. Только три девушки стали профессиональными библиотекарями, другие получили педагогическое, строительное и даже высшее литературное образование. Один из «наших» даже окончил консерваторию по классу фортепьяно. Все, кого мы вспомнили из выпуска 1929 года, рано или поздно получили высшее образование. Трое не вернулись с фронтов Великой Отечественной войны.

В те годы уже началось всеобщее, обвальное увлечение техникой и точными науками.

Конкурсы в технические вузы составляли по семь – десять человек на место. Однако барьером для поступления был не только конкурс на вступительных экзаменах. Кроме обычной приемной комиссии, работали своего рода «отборочные комиссии», которые должны были обеспечить в числе принятых подавляющее численное превосходство рабочих, не менее чем с трехлетним стажем, членов профсоюза, детей чистого пролетарского происхождения, затем крестьян и на оставшиеся места допускались служащие и дети служащих.

Я по графе «социальное происхождение» значился сыном служащих и надежд на прием с первого раза почти не имел, тем не менее сделал попытку поступить на электротехнический факультет МВТУ. По наивности полагая, что мои радиотехнические труды могут играть какую-нибудь роль, я подробно написал об этом в автобиографии, сославшись на уже полученные три авторских свидетельства и публикацию в журнале. Экзамены я выдержал, но, конечно, не прошел по графе «социальное происхождение». Так мне честно и объяснил специально выделенный для разговоров с абитуриентами член приемной комиссии: «Поработайте года три и приходите. Мы вас примем как рабочего, а не как сына служащих».

Из всех рабочих специальностей мне показалась наиболее привлекательной работа электромонтера. Ближе всего к дому был Краснопресненский силикатный завод. Оснащенный зарубежным технологическим оборудованием, он начал выпускать белый силикатный кирпич. Я был принят на завод электромонтером с испытательным сроком. Попав под начало сурового старшего электрика, латыша, плохо говорившего по-русски, я, вероятно, был бы зачислен учеником. Но неожиданно выяснилось, что завод приобрел немецкий экскаватор с электрическими приводами. Фирма прислала немца – монтера для сборки и сдачи этой машины в эксплуатацию. Немец не знал русского языка, и ему был необходим понимающий помощник. Моего школьного запаса немецких слов оказалось достаточно, чтобы немец сказал «зер гут» и я, проработав с ним месяц, получил высокую оценку «иностранного специалиста». Таким образом, перескочив унизительную для самолюбия и зарплаты ступень ученика, я стал электромонтером четвертого разряда по семиразрядной рабочей сетке.

Работа электромонтера на кирпичном заводе оказалась совсем не легкой. Силикатный кирпич изготавливался из смеси песка с негашеной известью. Песок добывался тем самым немецким экскаватором. Он вгрызался в гору, которая зимой была любимым и единственным местом горнолыжных катаний. Вагонетки, груженные песком, по эстакаде тросовым приводом поднимались к высоким башням, служившим для смешивания песка с негашеной известью. В обязанности электромонтера входило, кроме всего прочего, сращивание часто обрывающегося стального троса. До сих пор вспоминаю, сколько проклятий я отпускал этому тросу, когда зимой на леденящем ветру голыми руками надо было по всем правилам безопасности срастить разлохмаченные стальные волокна. Они до крови прокалывали непослушные окоченевшие пальцы.

Еще меньшее удовольствие доставлял поиск отказа в электрических приводах шаровых мельниц, служивших для размельчения извести. Едкий туман известковой пыли позволял дышать только через респиратор, который мешал разглядывать переплетение проводов в распределительных коробках. Неосторожное движение – и удар током заставлял вспоминать о резиновых перчатках и обязательных на такие случаи галошах. Галош не было, а толстые перчатки не позволяли регулировать тонкие механизмы включателей шведской фирмы «Асеа». Я научился огрызаться на замечания не в меру придирчивого, а под конец рабочего дня пьяного мастера. В наказание, при насмешках других монтеров, меня посылали тянуть по столбам воздушную проводку в рабочий поселок и заниматься самой черной из электрических работ – ремонтировать осветительную сеть в общежитиях.

Однако через год жестокой трудовой школы я стал полноправным членом рабочего коллектива, членом профсоюза и доказал, что вполне могу себя прокормить.

Вскоре меня начали агитировать товарищи по былым мальчишеским походам. Их родители бросили работу на текстильной фабрике, организовали лодочную переправу через Москву-реку и теперь работали на Филях на заводе № 22. Туда же они устроили и своих сыновей. Мне была обещана протекция.

Я все чаще с тоской заглядывался на противоположный берег.

Там, на заводском аэродроме, вдоль опушки леса выставлялись в ряд новые двухмоторные бомбардировщики – ТБ-1. Осенью 1929 года на таком самолете, названном «Страна Советов», был выполнен перелет Москва – Нью-Йорк. За этим перелетом с большим волнением следила вся страна. Имена летчиков С.А. Шестакова, Ф.Е. Болотова, штурмана Б.Ф. Стерлигова и бортмеханика Д.В. Фуфаева с августа по октябрь регулярно появлялись в газетах.

Осенью 1930 года я, получив от кирпичного начальства вдогонку звание «летуна», ушел с силикатного завода и был принят на завод № 22 имени десятилетия Октября.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю